CHAPTER XI
31 января 2023 г., 21:00
denis stelmakh — obscure
Хосок ощущает колоссальную степень усталости, когда в очередной раз просыпается в холодном поту, однако в этот раз — без Сокджина подле себя. Тот сразу сказал, что задержится в библиотеке до поздней ночи, засев за изучение тонкостей своей специализации, и сейчас маг льда чувствует себя как никогда растоптанным, слабым, и чертовски измученным своим подсознанием, потому что сон его, такой яркий, как и всегда, снова щемит сердце до крика. Это тот самый случай, когда открываешь глаза резко, с отсутствием какого-либо понимания, спишь ещё или уже бодрствуешь — невольно кажется, что всё, что только что происходило в кошмаре, случилось в действительности. В его случае это и правда так было, и по этой причине кошмар является не плодом фантазии, а услужливым напоминанием о самой страшной ошибке Хосока за всю его жизнь; ошибке, которую никогда не исправить. Так что, да: снова приходится несколько раз часто-часто моргать, морщиться, пытаться резко отвлечься в тишине родной кельи — всё, что угодно, лишь бы не видеть призрак этих глаз там, под тёмным сводом. Сердце заходится в трепете, дыхание мелкое, сбитое, по телу дрожь до кончиков пальцев, и юноша запускает кисть в светлые волосы, силясь откинуть со лба взмокшую светлую чёлку и выдыхая прерывисто. Отпустить — это сложно. Спустя девять лет, даже, наверное, глупо не отпускать её всё ещё, терзая и её, там, на небе, и себя заодно, однако он жалок, слаб, беспомощен и ненавидит себя отчаянно сильно за невозможность переступить, а посему только варится в этой агонии из чувства вины, тем самым давая всем окружающим поводы для беспокойства. Хосок ненавидит, когда о нём беспокоятся, потому что уверен: он того не достоин. Не сделал ничего абсолютно, чтобы заслужить такие эмоции или близких друзей. Хоть что-то хорошее. А потому — удивляется, когда слышит робкий стук в дверь, а затем та открывается, пуская внутрь того, кого он увидеть совершенно не ожидал. — Что произошло? — и запаляется свеча на комоде у самой двери. Это Тэён произносит очень неловко, губу закусив и глядя своими огромными глазами из-под упавшей на глаза чёлки, а Хосок столь же неловко садится в постели, неожиданно чувствуя прилив смущения из-за того, что предстаёт перед ним топлесс и в одном только нижнем белье, да ещё и совершенно измученным из-за кошмара. — Почему ты решил, что что-то случилось? — пить хочется просто немилостиво: голос хриплый, срывается совершенно предательски, будто он и в самом деле... — Ты громко кричал. Я проходил мимо. Услышал, — маг молний делает один неловкий шаг ближе, а после виновато-покорно опускает глаза, а у Хосока в голове разом проносится всё, что он о нём вообще слышал. И до знакомства, и после него. «Тэён самоуверенный». «Этот маг молний? Чертовски заносчивый, но такой обаятельный!». «Сукин сын. Невозможный и ужасно везучий». «Надменный и порой очень корыстный. Можно даже сказать, что и подлый, недаром сдружился с тем некромантом». Как можно говорить нечто подобное... об этом сейчас столь неловком юноше, чьи глаза в свете луны кажутся цвета добротной стали, однако блестят так влажно и столь невозможно сочувствующе, будто Тэёну и правда есть дело, почему Хосок так громко кричал мгновением ранее? — Кошмар, — хрипит владелец кельи, а затем устало трёт веки. — Впрочем, как и всегда, — и кусает себя за язык, потому что наверняка сболтнул лишнего. Зачем Тэёну вообще знать о его проблемах? Это ведь лишнее, к сближению не провоцирующее. Будет лишь отягощать, а ведь они едва-едва познакомились и Хосок действительно ощущает симпатию к этому юноше — возможно, иррациональную, не исключено, что не без романтических нот, но он её чувствует, а оттого — вдвойне стыдно за то, в каком виде тот его обнаружил. Однако маг молний почему-то внутрь проходит, негромко закрывая дверь за собой. — Могу ли я?.. — взгляд гостя скользит по утопающей во мраке стене. — Как-то, быть может, не знаю... помочь тебе? — и это выбивает воздух из лёгких: маг льда цепенеет, ощущая волнение, что тисками рёбра сжимает, но бабочками ярко взрывается прямо у него в животе, но всё-таки он усилием воли заставляет себя открыть рот, чтобы: — Ты не обязан, — отвечает негромко, но предательски вздрагивает, когда чужие глаза, столь пронзительные, упираются прямо в него. — Я хочу о тебе заботиться, Чон Хосок, — и Хосок почти задыхается, однако маг молний плечом ведёт неуверенно, взгляд отводя, и негромко заканчивает: — Прости за внезапность, но с первого взгляда хочу. Позволь мне? Я нуждаюсь в том, чтобы о тебе позаботиться. И это ощущается вовсе не как с тем же Сокджином. Сокджин, он обволакивающий, мягкий и перманентный, настолько добрый, тёплый и по-дружески любящий, что его хочется обнимать и не отпускать никогда. Этот же юноша, что стоит почти у порога, вновь смотрит на владельца кельи, да так, будто никогда ничего ценнее в жизни не видел. Как там о нём говорят? «Тэён самоуверенный». «Этот маг молний? Чертовски заносчивый, но такой обаятельный!». «Сукин сын. Невозможный и ужасно везучий». «Надменный и порой очень корыстный. Можно даже сказать, что и подлый, недаром сдружился с тем некромантом». Это то, что Чон Хосок о нём вообще слышал. И до знакомства, и после него. О том, кто пришёл на его крик, хотя его никто не просил помогать, а сейчас стоит, белый, как мел, и вдруг говорит, что нуждается. В нём, Хосоке, израненном, ничего не заслуживающем, ничтожном — нуждается. Он фактически плачет: характерная резь опасно обжигает глаза и, очевидно, что-то всё-таки его выдаёт, поскольку маг молний делает было рывок в сторону койки, но замирает, сам себя резко одёрнув.Ожидает вердикта.
— Да, — кое-как с собой справившись, наконец, отвечает Хосок. — Ты можешь помочь. ...В объятиях Тэёна тепло почему-то до сладкой неги где-то в груди, а ещё, находясь в кольце чужих сильных рук, он ощущает себя вдруг в безопасности по непонятной причине. От дыхания же, что приятно щекочет основание шеи, нет, просто от близости хочется уверенным быть в завтрашнем дне, а ещё — верить, что прошлое когда-то нескоро, быть может, но всё же отпустит. И пусть им вдвоём не очень удобно на этой одноместной кровати, Хосоку ещё никогда не было настолько иррационально уютно. Настолько спокойно, чёрт побери, будто Тэён был Богом послан ему во всех жизнях до и всенепременно найдёт Хосока и в следующей, если таковая имеется. В этом есть смысл, над которым можно крепко задуматься. Однако пока что маг льда лишь позволяет себе провалиться, наконец-таки, в сон, и ему впервые за долгое время не снятся кошмары. Но снятся голубые глаза, что в свете луны, он уже знает, кажутся цвета добротной стали. Глаза, в которых ярко читается это «Ты никогда больше не будешь один».***
— Это будет Чонгук, — произносит Чимин, сладко потягиваясь ленивым котом и глядя на яркий закат, что так восхитительно красит небеса за окном: всполохи обжигающе рыжего уже ложатся на скудные предметы мебели, что расположены в келье, окрашивая стены в тёплое золото. А это означает одно: скоро, совсем-совсем скоро Чимин сможет реализовать одну безумную, хитрую и опасную для чужого эмоционального фона идею, в успехе которой, впрочем, не сомневается. Почему — не знает и сам: словно чувствует самой чернотой горящего сердца, запертого в жалком человеческом теле: сегодня всё пройдёт гладко. Да, для него, да, для Чонгука, но не для Тэхёна, на которого, впрочем, плевать уже чертовски давно. Всё, что вызывает в нём интерес — это один маг огня, совершенно прекрасный и невероятный в своей обжигающей силе, в которой и сгореть-то не грех. О том, что некогда Чимин размышлял о Юнги как о посредственной цели с интересной высокой преградой, некромант совершенно не думает. Как, впрочем, не размышляет о том, что ожидал готовым принять смерть от пламени совсем не себя, но это детали, которые внимания совершенно не требуют. Сейчас цель стала куда интереснее из-за десятков наложившихся вдруг обстоятельств, а дух авантюры волнует рассудок не хуже вина — иначе откуда здесь взяться лёгкому трепету где-то под рёбрами? Он напоминает щекотку, от него руки немного дрожат и даже потеют, однако же некромант, ожидающий своего звёздного часа, не утопает в раздумьях по этому поводу. Всего лишь лёгкий мандраж. Это нормально. В конце концов, большая часть его выступления на сегодняшней сцене абсурда включает в себя отсутствие какого-либо сценария. — В смысле «это будет Чонгук»? — восклицает, предварительно вздрогнув, непосредственно предмет разговора. — Почему сразу Чонгук? — Насколько я помню, это ты хочешь, чтобы Тэхён страдал, — напоминает вездесущий Намджун, после чего откашливается и дополняет негромко: — Если что, я не подстрекатель, вы не подумайте. Я хороший человек, мы все помним об этом. Мы помним же? — Но... — глаза у целителя становятся просто огромными. — И инициатива от тебя исходила, — глубокомысленно изрекает чиминов сосед. — И костяк плана ты предоставил — Чимин просто лишь согласился помочь, разве нет? — и, поджав губы, мурлыкает под нос незамысловатый мотивчик перед тем, как всё-таки не сдержаться и буркнуть: — Я буду читать богослов после каждого взаимодействия с вами тремя, клянусь своими портками, это невыносимо, вы толкаете меня на такой страшный грех, что я уже начинаю подумывать, а не сам Дьявол с помощниками по мою душу явился! — Да ты сам тот ещё чёрт, — усмехнувшись, вставляет Чимин, мазнув по нему как всегда нечитаемым взглядом. — А вот и неправда! — восклицает Намджун. — Правда, да ещё и какая, дружок, — нос наморщив, беззлобно скалится ему некромант. — Это всё ты и твоё влияние, ясно?! — Он просто хочет завалить Мин Юнги! — вопит Чонгук, привлекая внимание и растерянно глядя на каждого из них по отдельности. — Не больше, чем ты хочешь, чтобы Ким Тэхён поплатился за твоё унижение, — давит на него маг земли. — С каких пор ты защищаешь Чимина?! — схватившись за голову, экспрессивно интересуется гость в их скромной грешной келье. — С тех самых пор, как стал самим слугой Дьявола! — басовито произносит Чимин, а потом делано злобно смеётся, когда Намджун взвизгивает и бросается на него с кулаками: — С тех самых пор, как стал грешником! Самым настоящим и низменным грешником! — Не говори та-а-ак! — плаксиво ноет сосед, а Чимин начинает смеяться ещё картиннее и ещё злее, рукой закрываясь от неловких побоев. Чонгук растерянно смотрит на всех присутствующих, всем своим видом выдавая отчаяние. — Ну хоть ты скажи, что план — говно полное! — Я сказал это сразу, — напоминает Тэён, тщательно изучая всполохи рыжего на потолке. — Но ты сказал, что он гениален. Или что ты гениален? Я уже и не помню... Чонгук вертится, глядя на каждого в комнате в поисках хоть какой-то поддержки, однако и тут терпит провал: Хосок, столкнувшись с юношей взглядом, только пожимает плечами, выдавая своё: — Я против этой затеи, но с точки зрения морали в данном... — задумывается, — аморальном контексте Намджун всё же прав. Сокджин же всё ещё сохраняет молчание, явно не понимая, почему он всё ещё здесь и даже косвенно в этом участвует. Чимин, в свою очередь, хмыкает, чувствуя на губах вкус победы. — Более того, весь твой план, Чонгук, держится на одном только Чимине, даже вся грязная работа на нём! Тебе не кажется, что ты тоже должен участвовать? — добивает Намджун. — Это было бы честно! — и неожиданно стонет негромко: — Где мой богослов?.. — Я договорился по связям, ну, ты знаешь, — фыркая, сообщает ему некромант. — Тебе, солнышко, уже забронировали третий котёл в правом ряду. — Не говори та-а-ак! — Ты вообще на чьей стороне? — устало произносит целитель, очевидно, смирившись со своей скорбной участью. — Я думал, он тебя обижает. Да он даже прямо сейчас тебя обижает! — Он меня обижает, но такова природа всего сущего, — резко из паникёра становясь разумным философом, отмечает Намджун, вскинув указательный палец. — Каждый человек живёт в постоянном давлении и подчиняется обстоятельствам так, как определяет характер и опыт субъективного прошлого. Я не могу осуждать Чимина за то, что он Дьявол, ведь ты понимаешь? Возможно, его прошлое не даёт ему отпустить обиженную на жизнь часть себя, если, конечно, сын преисподней может быть на что-то обиженным. Но, знаешь, время — это река, а... — Ладно, к чёрту, — зная, что последует дальше, Чонгук резко вскакивает, чтобы бросить взгляд на солнце, что уже совершенно на грани: им пора начинать. — Я сделаю это. Я отвлеку ублюдка Тэхёна, пока Чимин разбирается со своей невзаимной влюблённостью, ясно? — Во-первых, — считает долгом вставить Чимин. — Это не влюблённость, родной. А во-вторых, даже если бы это можно было назвать этим отвратительным словом, то ты не представляешь, как ошибаешься. — И почему это? — вскидывает лекарь тёмную бровь. А Чимин же в ответ лишь улыбается: — Я видел влюблённых. Это скучно, пресно, предсказуемо и неинтересно. То, что Мин Юнги ко мне чувствует, куда привлекательнее. — И что он к тебе чувствует? — интересуется живо Намджун. — Своего рода влечение, — отвечает ему некромант, легко пожимая плечами. — Он нашёл во мне всё то, чего найти в одержимости Чонгука так и не смог. — Он не моя одержимость! — И что же это такое? — неожиданно задаёт вопрос Сокджин, с интересом глядя на некроманта. — Что он нашёл в тебе? — Силу, — Чимин разгибает из поднятого кулака указательный палец. — Умение повлиять на события, — к указательному прибавляется средний. — И наказание, — замыкает пояснение он безымянным. — Что? Наказание? — Ты расслышал всё верно, Сокджин, — кивает Чимин. — Мин Юнги хочет мной себя наказать. За что — не имею понятия, но охотно готов с ним сотрудничать.***
Он потрясающий. Это не новость, но вновь откровение, что снисходит тогда, когда Чимин замирает подле кустарника в закатных лучах, глядя на объект своего вожделения. Юнги необычайно прекрасен — это он понимал, пока они сталкивались на общих занятиях, лишний раз подтвердил себе той роковой ночью в купальне, однако сейчас это всё чувствуется чертовски иначе, и некромант не может понять, почему. Может быть, всё дело в том, что таким мага огня ему ещё не доводилось увидеть: одиноко сидящий на упругой траве без треклятого своего капюшона, Юнги кажется неожиданно хрупким, одиноким и до ужаса маленьким на фоне огромного, могучего дуба. И до невозможного юным: слегка щурится от ярко-рыжей солнечной рези в глазах, а закатные краски одаряют его жестковатые на вид волосы пронзительным золотом, оттеняя бледную кожу до какой-то болезненности, делая её будто прозрачной. Мин Юнги — маг огня. Один из сильнейших в своей стихии и в принципе, но тот самый инструмент королевского элитного войска, что никогда не демонстрирует напоказ своей силы. Но Чимину вдруг неожиданно думается, что дело здесь не в какой-то там скромности, а, скорее, неосознании собственной мощи: если подумать, то во всех спаррингах Мин очень редко принимает участие, позволяя Тэхёну со всем разобраться, а по Башне слух ходит, что есть один класс, в который заходить запрещено — он там день ото дня тренируется. В любом случае, по скромному чиминову мнению, Мин Юнги внешне — та ещё статуэтка, из тех, что ручной работы, и поражает своей красотой навылет убийственно. Однако именно внутренне он привлекательнее, поскольку поражает контрастом страсти и ледяного спокойствия, силы и какой-то поломанности, надменности и одновременно с ним — той самой робости, когда осознаёшь: на тебя смотрят сверху вниз и на равных, от страха трясясь. Чимин в тайнах души чужой абсолютно потерян, но хочет его до дрожи в коленях — в том числе и узнать. Он не знает, что именно движет желанием обладать тем, о ком знает лишь парочку фактов и домыслов, основанных на наблюдении, но как никогда чувствует в себе уверенность в том, что именно он этого человека сможет сломить до конца и добиться. А нужно ломать ли то самое, что в руки само пойдёт, а? А нужно ли его добиваться? И уж коли нет, а изначальный азарт смысла более и не имеет, то почему интерес всё ещё не угас? Почему разрастается, заполняя трепетом тело и душу, заставляет дыхание быть частым-частым? Это же противоречит всему: в этой жизни Чимин ни на что не согласен: ни на любовь, ни на дружбу, ни на любую другую привязанность, что может вонзить в спину нож, а потом ещё и ещё, до тех пор, пока он не перестанет дышать. Чимин не хочет, чтобы ему было больно. Он и без этого хлебнул дерьма с горкой. Привязанность — это ненужное. Чимин не ждал, не ждёт и не будет ждать гостей и дружить с кем-либо тоже не собирается. Не в этой жизни. Возможно, в следующей, если таковая имеется, если там люди будут относиться к нему хоть немного иначе, а жизнь не будет несправедливой блядиной. Но вид Мин Юнги, что сидит на траве, изучая переливающуюся в прощальном свете заката водную гладь, забирает у него весь рассудок и логику, вынуждает сделать из укрытия шаг, во все глаза глядя. Оторвать взгляда не в силах — а потому всё замечая. Маг огня вздрагивает, голову вмиг повернув — напряжённый и будто всегда настороже, как охотничий пёс, и некромант, остановившись неожиданно ощущает в себе желание странное, смутное, ему не присущее. Быть аккуратным. Сделать, как надо. Взять ответственность за чужие эмоции и больно не делать. По крайней мере, сейчас. — Что ты здесь делаешь? — Юнги вскакивает на ноги резво, но сразу же смотрит непрошеному гостю аккурат за спину, хмурясь. Да, в поиске. Не его, а того, кого ждал, но сейчас не дождётся. И Чимином внезапно овладевает в эту минуту непонятное, жгучее чувство, что на грани с безумством, и именно оно, а не разум, заставляет его преодолеть расстояние между ними двумя, сократить его до самого минимума — в общем, да, сделать то самое, после чего никогда не будет поворота назад. Но Юнги делает несколько быстрых сразу назад, очевидно противясь их физической близости любого характера. А у Чимина, кажется, больше нет причин, чтобы молчать. — Мы оба знаем, что тебе будет лучше со мной, а не с ним, — голос не предаёт, интонации вышколенные: мягкие, но вместе с тем — твёрдые, взгляд чёрных глаз в другие — такие же цветом и столь же непроницаемые — предельно внимательный, а наклон головы немного ленив, но в кои-то веки не высокомерен. Чимин не умоляет — давно, никого, однако сейчас обнажает все истины, обличая в слова, что бьют точно в душу чужую, в каждую слабую точку иного рассудка. — Уходи прочь, — а голос Юнги в противовес звучит надломленно, грубо, оборонительно, но что любопытно — всё же губами к губам, потому что Чимин снова здесь, снова рядом, поддался соблазну загнать жертву в угол, но боится даже подумать о причине упорства такого характера, когда скользит ладонью по внешней стороне чужого бедра, прижимаясь теснее. Но аккуратнее, словно Юнги бережёт. — Я знаю, что нравлюсь тебе так же сильно, как ты нравишься мне, — отмечает, лениво-нарочито глаза полуприкрыв, что его слова загоняют в ловушку, обволакивают чувством чужого присутствия от самой макушки до кончиков пальцев, сводят с ума до конвульсий: дыхание мага огня такое частое-частое, будто и правда долго и быстро бежал. — Тебе нет нужды отрицать очевидное. — Это не так. Ты ошибаешься, — но не отходит. Не разделяет дистанцией. Тоже подсознательно тянется вопреки всем здравым смыслам и логике. — Реакция твоего тела в ту ночь говорит об обратном. А сейчас стоит заметить: если бы хотел дать мне отпор, ты бы давно это сделал. Ты чертовски силён, тебе это под силу, а я не слишком настаиваю. А Юнги же... молчит. Только губу нервно закусывает, вдохнув через нос глубоко. А Чимин добивает, сокращая расстояние между их губами до миллиметров: — Тебе ничто не мешает просто попробовать. Ты не любишь его, я же вижу, я знаю, я чувствую, а я никогда не потребую от тебя этого чувства, потому что мне любить не под силу. И всё же решается, прижимаясь губами к чужим, жестковатым, но чувственным, с нотой трепета, однако с уверенностью, скользя пальцами по бархату чёрной мантии на чужих худых, но таких сильных плечах. Это почему-то кажется настолько волнительным, до странного сжатия где-то в груди, но поражает самим фактом существования в принципе, как и то, что язык Мин Юнги под аккомпанемент тихого стона того, кто наконец-таки сдался, проникает к нему в рот с неожиданной властностью. Чимин не может и не хочет с ним спорить. Но где-то там, в отдалении, слышит треск веточек под чужими ногами, и словно сквозь толщу воды доносится тихая знакомая ругань, но ему даже ухмыльнуться не хочется, потому что в это мгновение всё его существо сосредоточено только на одном человеке.Юнги. Юнги. Юнги.
— Здорово я придумал, а? Почувствуй и ты наконец, что это такое — быть кем-то униженным. Хорошо, дорогой: думай так. Чимину на твои домыслы сейчас откровенно плевать, честное слово.
