CHAPTER XII
31 января 2023 г., 21:00
fabrizio paterlini — my piano, the clouds
— То, что ты являешься сыном советника самого Короля, накладывает на тебя обязательства: наш род весьма уважаем, а ты уже взрослый и должен знать, что такое долг и положение, — отец часто произносит эти слова — вариации разные, но посыл в них един. Они звучат строго и назидательно; вовсе не ласково, как мог бы сказать любимому сыну родитель, но Юнги об этом не знает — ему не с чем сравнить, ведь тепла и заботы он с рождения не получал. Ему только шесть, но он старается, правда старается. Быть лучше, мудрее, сильнее и как можно способнее, чтобы в грязь перед миром не ударить лицом, чтобы отец был доволен и его уважал и любил. Любовь в этой семье — это та переменная, что прямо зависит от степени вклада в громкость их имени, от того содержания, которое ты привнесёшь. Юнги только шесть, и он очень старается, однако на лице отца не видит ни тени довольства: будучи щуплым, болезным ребёнком, между чередой лихорадок пытается контролировать тот самый дар, с которым был изначально рождён, но получается плохо. Даже когда суровый родитель нанимает ему гувернёров и знаменитых магических преподавателей... не получается. Сжав зубы, с самого детства он старается проложить себе путь в царство силы и неописуемой мощи, а слова «жертва» даже не зная, хорошо справляется с тем, чтобы нести на себе этот крест. Или же плохо, смотря, с какой стороны поглядеть — ранит себе пальцы до запаха выжженной плоти, терпит побои и крики родителя, разочарование в глазах тех, кто старался его обучать и себя обвиняет во всех промахах мира, не понимая, почему не выходит. У всех получается ведь. А у него так — почему? Почему кожа чернеет? Почему пузырится? — Ты должен стараться больше и лучше, чтобы я мог называть тебя своим сыном. Пока ты не достоин этого слова. Юнги уже семь, и он старается, правда старается. Иногда это невыносимо — проходить через муки подобного рода, но он лишь шипит, утирая рукавом слёзы с глаз — уж слишком мешают, — и упрямится. Он до безумия хочет, чтобы отец мог говорить о нём если не с гордостью, так хоть просто как о ребёнке от той, кого он когда-то любил. Хочет, чтобы отцу был интересен он сам, а не его попытки стать лучше. Хочет любви. И доказать каждому здесь, что он чего-то достоин. Достоин, ведь так? Он же не просто так родился на свет. — Отродье, не смей попадаться мне на глаза, пока не сможешь сделать элементарный огненный шар! Юнги уже восемь, и он стоит на коленях, горестно плача от обиды и боли, у самой постели. На мягкость перины худые детские локти поставил, сцепив израненные пальчики с кучей примочек в замок, совсем не уверенный, что это всё справедливо. Не уверенный в том, что он правда заслужил такую чёрную ненависть со стороны родного родителя: в конце концов, Юнги же не виноват в том, что, просто родившись, убил свою маму. Не виноват в том, что родился посредственным. Но получается, всё его существование — зря? Если бы он мог, то вообще бы не рождался, честное слово. Он никогда не хотел причинить кому-нибудь боль, даже своим появлением на этот строгий и вычурный свет. — Не смей смотреть на меня. Он старается всё исправить, правда старается, но получается всё ещё плохо. Юнги хочет смотреть. Просто смотреть, ведь это же папа, его родной и любимый, навсегда будет любимым, пусть и немного жестоким. Но ведь заслуженно, так ведь? Не бывает столь сильных чувств без причин, не бывает страданий впустую и не рождаются люди на свет просто так, так значит ли это, что у него своя, особая миссия? Вовсе нет. Иногда и природа допускает ошибки — например, когда решила, что ему необходимо существовать. И поэтому... — Боженька, — тихий всхлип, едва слышный, а локоточки дрожат. — Боженька, пожалуйста, я знаю, ты существуешь. И если ты слышишь меня, — слеза катится по распухшей от хлёсткой пощёчины детской щеке, срываясь на разбитые губы, а Юнги, которому восемь, быстро её с них, поморщившись, слизывает, чтоб прочистить негромко горлышко, прикрыть глаза и продолжить едва-едва слышно, но быстро: — Если ты слышишь меня, то, Боженька, прошу тебя помоги мне понять, что папочка хочет. Знаешь ведь, Боженька, последнее время я испытываю страшное чувство внутри себя, и оно меня очень пугает. Я знаю, что его быть не должно. Мне очень сложно, но я готов к тому, чтобы научиться жить так, как подобает. Любить так, чтобы быть достойным ответной любви. Помоги мне, пожалуйста, Боженька, научиться любить всех вокруг правильно. И если я когда-нибудь смогу это сделать, пожалуйста, пошли ко мне человека, кто и меня в ответ полюбит так же правильно, ладно? Я буду ждать. Всегда буду, Боженька. ...В тот день, когда к нему приходит окончательная трактовка смысла всей его жизни, он думает о том, что, наверное, этот чёртов дождь никогда не закончится: небеса содрогаются регулярно и оглушительно громко с перерывом всего в пару мгновений, разрываясь после напополам яркими вспышками молний, а на пустой, размытой ливнем улице нет ни единой души.. Дедушка всегда говорил, что такое бывает в исключительном случае: когда сам Бог злится на людей за все прегрешения. Бог милостив: он терпит долго, а в один момент, как и всё в этом мире, вдруг больше не может терпеть и проливает на землю горькие слёзы в лице дождя, даруя тем, кто его обидел, невыносимые тяготы. Топит коровники, заливает поля, убивает посевы, демонстрируя людям наглядно, что пора вставать на путь искупления. А что, если это по его тёмную душу так льёт? Недаром ветер долбит по ставням, недаром на душе так отчаянно плохо и горько, недаром отец разбил тарелку об голову — это всё ведь заслуженно. Юнги не такой, как остальные дети магов Совета. Он щуплый, хилый и слабый, а ещё — лишённый какой-либо мудрости, так отец говорит, потому что всё ещё думает, что маленький мальчик, который может любить кого-то просто так, ни за что, не может ничего из себя представлять. Любовь нужно заслуживать — таковы слова мантры, которую он раз за разом повторяет в своей голове, однако по сердцу она не ложится, не сходится на такой философии душа вместе с сердцем. Возможно, он и правда неправильный. Родился глупейшим на свете созданием, раз думает, что когда-нибудь ему повезёт и он будет любим ни за что, а, скорей, вопреки, и будет столь пылко любить кого-то в ответ. Юнги так искренне хочется, чтобы кто-нибудь его просто-напросто выслушал, но ставни душ обитателей фамильного замка закрыты, а он заперт один в пустоте. И невольно задумывается: если всё так устроено в жизни, то как тогда познать счастье? Как себя обрести в этой жизни, как прочувствовать вкус существования? Юнги не знает. Определённо недостаточно мудрый для таких взрослых мыслей, а потому, вздохнув, свыкается с мыслью, что ничего, кроме наказаний, он не достоин. И вместе с тем — робко надеется: в этой он уже ничего никогда не достигнет, но даже если и так, то, быть может, у него будет шанс в следующей? Пожалуйста, Боженька, коль на дороге удивительной жизни, которую он только лишь начал прокладывать, ты любовь ему не пошлёшь, ту самую, где просто так, вопреки, то, пожалуйста, пошли ж её в следующей, если таковая имеется. Юнги будет ждать. Всегда будет, Боженька.***
Возможно, в свои девятнадцать он неожиданно познаёт истину перепутьев судьбы и свою роль в мироздании: погрязнув, влипнув, сопротивляясь, парадоксально сопротивляться всё же не в силах. Будто безумный он тянется, жаждет, страдает, отчаянно жаждет касаний и шёпота на ухо, губ на губах и объятия мягкой черной души вокруг разбитого сердца — всё собрал в себе, прилетел на свет мотыльком и внезапно сгорел, не заметив, как опасно приблизился, хотя старался быть в отдалении. Пытался быть мудрым, но снова потерпел поражение, как и десятки раз до, и теперь получает своё наказание. У наказания глаза ночи чернее и в них ничего невозможно прочесть; пухлые губы с надменно-едкой насмешкой, бледная кожа и хрипловатые шёпоты на высоких тонах; гибкое тело, что в себе может сдержать целую мощь преисподней, и душа прогнила насквозь. Наказание ведь любить наверняка не умеет, и от него того же не ждёт, оно таковым стало явно не от сытой жизни в тепличных условиях и натурально может убить. В прямом смысле — Юнги свидетель неудачной попытки, которую своими руками обрёк на провал посреди целого хаоса человеческих криков. Быть может, он правда пропал. И вовсе не потому, что недостаточно мудр, а просто из-за того, что ища расплаты за отсутствие какого-либо таланта, попросту находит кончину не на поле из-за ранения, а из-за выстрела в сердце насквозь от того, кого даже толком не знает. Это как будто болезнь. Или судьба, или злой рок, потому что не бывает вот так — чтобы касания без разрешения или же губы, впившиеся в его рот поцелуем, вдруг остро прочувствовались... До невероятного правильными.***
Весь вечер к Чимину приближаться опасно для жизни: некромант ходит, тучи мрачнее, и разум его явно объят невесёлыми мыслями, но хвала фортуне и всем в неё верующим, никто не сможет залезть в его голову и случайно вывести на чистую воду. Намджун попытался с ним заговорить — одного взгляда было достаточно, чтобы сосед поспешно заткнулся и даже ретировался, оставив его в одиночестве. Сейчас Чимин сам себе предоставлен, и в кои-то веки совсем не уверен, что эту идею можно счесть за хорошую: ощущения, что сжались в груди в странный непонятный комок, что не даёт сделать и вдоха, непривычные, странные. Он дважды ловит себя на касании: самыми кончиками ледяных пальцев — к горячим губам, и дважды одёргивает, едва, что не встряхиваясь мокрой собакой. Жаль, что от мыслей не избавиться также легко, как от воды: то, что он сейчас чувствует, напоминает мучение, поскольку природу эмоций распознать пока не выходит, а некромант не привык чего-либо не понимать. Особенно себя самого. Ощущение сдавленности, что привносит комок, ему непонятно, а оттого — неприятно, как и странная пустота между рук — ещё недавно он крепко держал в них Юнги, целуя юношу так, как душа подсказала, однако сейчас нехватка, отсутствие сильно отягощают сознание, навевают дурман и истерический смех. В бешенстве, но не переставая смеяться, Чимин разбивает о стену флягу из глины, в которой обычно носит питьё во время занятий. ...Юнги ответил на его поцелуй, подарил мириад ощущений, но взамен взял рассудок. И из объятий его выскользнул настолько же быстро, спешно покинув тайное место, оставил их втроём в гробовой тишине смотреть друг на друга, будто и не было его никогда. Затем ушёл и Тэхён, круто развернувшись на пятках, но на него как-то плевать — Чимин не смотрел даже толком, отдавшись моменту и пустоте в голове. — Идём, — он и не заметил, как Чонгук подошёл, а теперь привлекает внимание, слегка тряхнув за плечо. — Они ушли. Оба. Наш план удался. Больше здесь нечего делать. — А если... — собственный голос из глотки вырывается неожиданным хрипом, и Чимин чуть позже, когда придёт в чувства, обязательно проклянёт себя за такие слова — настолько они жалко звучат, настолько не по его: — А если всё-таки он не удался? Это же я поцеловал его. Против воли. Он не хотел меня целовать. И слышит чужой тихий смех. Он лишён зла, лишён насмешки или же колкости — простой, тихий, до абсолютного добрый и выбивающийся из контекста их отношений. Такой, будто Чимину сейчас нужна вдруг поддержка, а Чонгук готов ему её предоставить: — Ты начал, всё верно, но он продолжил — это не увидел бы только слепой, так что теперь я уверен: между ними всё кончено. Правда, мне интересно, по какой причине он всё же решился ответить на поцелуй. Вряд ли ты настолько прекрасен. И привычная колкость словно бы его пробуждает: некромант моргает медленно-медленно, а потом поворачивается. Чонгук выглядит удовлетворённым донельзя: то ли Чимином, то ли собой, то ли всей жизнью в целом. Скорее, всё-таки первое — с потрохами выдают ещё не погасшие искры в тёмных глазах и кривая улыбка. Усилием воли, но Чимин берёт себя в руки, вернув прежний тон голоса и надев на лицо безмятежную маску: — Ты отомстил. Доволен теперь? — О, нет, Чимин, — и целитель пожимает плечами. — Я только начал ведь. Месть — это то самое блюдо, которое вкуснее холодным. А теперь, правда, пойдём в библиотеку, без шуток. Тэён там с Хосоком, стоит подумать, что он вот-вот умрёт от избытка эмоций. Всё, что угодно, лишь бы не думать о своих странных реакциях — и, зацепившись за повод, некромант морщит нос с хитрой усмешкой: — Ты тоже заметил? — Этого не заметил только сам Хосок, видимо. Как и то, что вы трахаетесь, — это Чонгук говорит уже на подступах к Башне. — Мы не трахаемся, — со смешинками в голосе поправляет Чимин. — Ладно, вы друг другу дрочите, — не спорит Чонгук, хмыкнув. — Нашли друг в друге отдушину? Это в какой-то степени, наверное... мило? Против ничего не имею, однако теперь ты, кажется, замужем? — и смеётся заливисто, глядя на удивление на красивом лице. — Брось, Чимин — не один ты здесь говнюк, который может шутить. К слову, мог бы мне и спасибо сказать. Ради приличия. — Я бы и без тебя увёл Мин Юнги у этого выскочки, — парирует тот ледяным тоном. — А куда подевались все эти благородные речи о том, что Юнги — это не вещь, которую ты мог бы забрать? — некромант чертыхается уже не на шутку, а Чонгук хорошо чувствует такие вот вещи, и потому мгновенно меняет тему их разговора: — Тэхён тоже может дать нам просраться, однако, мне кажется, что ой как нескоро. Одним ударом двух зайцев, разве не чудо? — Не то слово, какое, — мрачно роняет Чимин, поднимаясь за другом по лестнице, что ведёт в библиотеку. Губ хочется коснуться до невозможного. Пустота в руках — нестерпимая. Он потрясающий. Весь Мин Юнги потрясающий даже тогда, когда его нет в поле зрения.***
Он вновь играет в не самого лучшего друга, но неплохого союзника — у Чонгука проблемы с одним из предметов, и по этой причине они вчетвером вновь собираются в библиотеке. Чимин друг отнюдь не хороший — если брать глубже, то он им и не друг никакой, — однако внезапно понимает одно: сейчас ему попросту страшно быть одному, поскольку незнакомые чувства пугают. — Ты ещё хуже обычного, — замечает Тэён, ненавязчиво ухаживая за своим... молодым человеком? Чёрт их двоих знает, Чимин не следит, но Тэён даже приносит им всем попить в разгар штурма теоретической практики. — Что не так? Всё не так. — Раздражаю тебя? — вскинув бровь, задаёт Чимин вопрос своему некогда половому партнёру. А тот, было кивнув, только фыркает, когда некромант продолжает: — Значит, я всё делаю правильно. А внутри неожиданно сам с собой не согласен, потому что в руках всё ещё раздражающе пусто, а губы продолжают жечься и ныть, как жжётся и ноет в груди странное чувство, которое Чимин отторгает всем своим существом. Оно отвратительное, оно сводит все внутренности, и будто невероятно щекочет низ живота, когда пару раз в коридорах он замечает Юнги. Одного, без Тэхёна, невозмутимого к шепоткам за спиной.«Они, что, расстались?!» «Юнги без Тэхёна? Такое возможно?!» «Кажется, и правда расстались! У меня, что, есть шанс завоевать сердце наследника Мин?!»
Нет, дорогуша, без шансов: там уже занято, и вовсе не из-за громкой фамилии — а почему надежды других внезапно так раздражают, Чимин и сам не может понять. Но разбираться в этом не будет, бежит от себя. В любом случае, когда они всё же заканчивают, Чимин возвращается в родную келью, ощущая себя испачканным в том липком и розовом, что Тэён ежесекундно дарует Хосоку. Его раздражение, что идёт от чёрного сердца, слегка отпустило, пока он был с кем-то ещё, но сейчас снова вернулось: некромант даже у двери замирает, кулаки накрепко стиснув, и делает серию глубоких вдохов и выдохов, силясь успокоить всё тот же комок под грудной клеткой. А когда всё же находит силы войти, то застывает в недоумении аккурат на пороге, глядя на то, как Намджун с тяжёлыми вздохами складывает свои пожитки в свой побитый временем ларь. — Ты чего?.. — вырывается хрипло — Чимин не был готов увидеть такую картину, и сейчас неожиданно лихорадочно думает, где же мог перегнуть палку в их шутках, что сосед решил съехать. Находит миллионы примеров, если быть откровенным, а на душе внезапно становится ещё тяжелее — природу и этой эмоции он разбирать тоже не будет. — То есть... куда?.. В конце концов, что ему этот Намджун? Аляповатый, наивный, громкий философ Намджун, который ни с того, ни с сего, начинает сравнения жизни с рекой, даже когда это вообще не уместно. Некромант столько раз грозился задушить соседа подушкой во сне, столько раз тот случайно его в дурацкое положение ставил, так часто и сильно мешался, что здесь стоит лишь радоваться — наконец-то они расстаются! Но почему-то не радостно. Маг земли же поднимает голову, услышав странность чужих интонаций и даже выглядя им удивлённым, однако в кои-то веки дурацких вопросов не задаёт — очевидно, не до того. Вероятно, не хочет даже поговорить, прояснить ситуацию и, быть может остаться. — Переселяют, — отвечает со вздохом, становясь вдруг похожим на щенка, потерявшего маму. — Комендант меня вызвала и сказала, что теперь у меня будет новый сосед и новая комната. — Что?.. — немыслимо. Непостижимо! На каких основаниях?! — Куда? Почему? — у Чимина, кажется, слишком много вопросов для человека, которому должно быть плевать. Может быть, дело в траурной намджуновой сгорбленности, которую он до этой минуты не замечал, или же в дрожащих губах мага земли — тот выглядит так, будто вот-вот заплачет. И неожиданно некроманту так становится жаль. И так на сердце, обычно чёрном, гнилом, резко ощущается неприятная тяжесть. Намджун идиот. Это истина, факт, аксиома — называй, как угодно. У него проблемы с кучей вещей — например, с чужими границами. Прямолинейный, как палка, наивный, словно ребёнок и простой, как ботинок, Намджун иногда как скажет — так хоть попросту падай и лишний раз усомнись в наличии у того разума. Но он уже такой родной, чёрт побери. Нельзя его отселять! Чимин же к нему... привык уже, мать вашу, как привык к бесконечным внезапным философским речам о жизни-реке или о том, что он есть сам Дьявол, так что сейчас он попросту выбит из колеи этой новостью. Ровно настолько, что не даёт себе даже отчёт в нарушении одного из главнейших правил своего существа: ни по кому никогда не горевать. — Не знаю, — вечно преисполненное сочувствием ко всему живому лицо становится ещё грустнее. — Но, Чимин, у меня есть вопрос. — Какой? — Мы же будем продолжать дружить? — и смотрит с надеждой. Замер со своим ларем дурацким посреди чёртовой кельи, собрав в него все пожитки, готовый уже выходить — и только смотрит в чужие глаза. А Чимин смотрит в ответ, совершенно не зная, что именно чувствует. — У меня нет друзей, — наконец, подбирает слова уже в тот самый момент, когда приходится отодвинуться в сторону, чтобы дать соседу-растяпе покинуть место их обитания. Вернее, уже не соседу. И теперь не их место. Намджун замирает. Вновь смотрит ему прямо в глаза, выглядя чертовски разбитым услышанным. Под карей радужкой блестит до опасного, но кроме слёз всё-таки есть в них что-то такое, что заставляет Чимина зарыться пальцами в волосы и вздохнуть, дополняя: — Но, да, дорогуша. Мы будем общаться с тобой, чтобы ты не забывал, из-за кого после смерти ты попадёшь в Ад. И широкая улыбка с ямочками служит ему ответом на это — та самая, что почему-то стоит перед внутренним взором, даже когда дверь закрывается, оставляя Чимина в недоумении и в одиночестве. Таком теперь непривычном и вдруг неуютном, холодном. Том самом, когда, присев на свою койку, ощущаешь себя до ужаса странно без чужих глаз с другой, что напротив и теперь опустела. Однако в одиночестве Чимин пребывает недолго. Потому что уже спустя минут десять дверь вдруг распахивается с силой и грохотом, будто ту открыли с ноги, а на середину комнаты въезжает дорогой чёрный сундук — скорость такая, будто кто-то от всей души пнул его там, в коридоре. А потом некромант видит... Тэхёна, который с победным триумфом заходит в келью, окидывая её презрительным взглядом, чтобы сделать Чимина последней в итоге инстанцией своего пренебрежения ко всему, что здесь есть. — Оля-ля, bastaqus! — ликующе совершенно по-чёрному и с ядовитой усмешкой наконец громко произносит изгнанный принц, глядя на него прямо в упор. — Теперь потанцуем?
