CHAPTER XVII
31 января 2023 г., 21:00
ramin djawadi — truth
Сокджин не знает, как же так происходит, однако даже спустя долгое время он ощущает себя одиноким до странного в этой треклятой Башне, полной людей. Таких же, как он, одарённых, талантливых магов, что сосредоточены каждый на своей, но при этом — такой общей цели. Рано или же поздно каждый из них будет обязан быть готовым к тому, чтобы защитить то государство, которое кормило всё это время. Позиции у людей, разумеется, самые разные: кто-то хочет быть ближе к королевской верхушке, как отец Мин Юнги — маг огня, личный защитник самого Короля; кто-то же просто хочет познать себя и свой внутренний мир, осознать, что ещё можно выжать из своего привычного тела, часто забывая о том, что искусство магии — это конкретно искусство в том его смысле, когда совершенства никогда не достичь. По крайней мере, сам Джин ни разу за всю свою жизнь не встречал тех людей, кто мог бы вздохнуть и сказать, что своего потолка, наконец-то, достиг. Человеческое тело на фоне силы стихий достаточно слабо и немощно, однако имеет свойство расти, развиваться как физически, так и духовно, обладает гибким умом и способностью вычленять новое в силу анализа. Но, правда, ещё и стареет, и это зачастую бывает проблемой — может быть, один хорошо знакомый ему некромант и спешит нарастить свою мощь как можно скорее. По сути своей каждый маг — это государственный ресурс в огромнейшем мире, полном возможностей, амбиций и, конечно же, крови. Всех их, невзирая на ранг, силу или же её вид, можно отнести к категории ценности, пусть и нередкой... а всё ещё бережливо хранимой для особого случая. Пусть магических войн уже не было лет без малого сотню, каждый здесь понимает: рано или же поздно ей суждено будет случиться, потому что существует человеческий фактор. В том смысле, что люди по своей сути — существа, что не познают насыщения во всех его смыслах, постоянно прельщаясь на новое, а зачастую — чужое. В любом, однако же, случае, в их по-своему сложный, пусть спокойный период, Сокджин не может позволить себе хоть немного расслабиться и отпустить ситуацию, потому что в данный момент просто не знает, чего хочет от жизни. Всё, в чём он может быть дотошно уверенным, так это в том факте, что в Башне, полной людей, духовно ему всё ещё одиноко. У него есть друзья. Те друзья, которые всегда поймут и поддержат: чуткий и светлый Хосок, который кричит по ночам; едкий, нахальный, но до безумия влюблённый в Хосока Тэён — этот факт для Джина очевиден до смеха, однако всё тот же маг льда, в силу своей неуверенности, этого явно не видит. Есть Чонгук, вспыльчивый, своенравный Чонгук, который при всей миролюбивости собственных сил напоминает характером буйную лошадь. Чонгук того сорта людей, к которому ни подойти, ни подъехать, а ещё его, конечно, лучше не злить, но если суметь в нём разбудить интерес, то он подойдёт к тебе сам. Есть Намджун — весёлый с виду, задумчивый, якобы до бесконечности добрый Намджун, что витает в тех облаках, которых людям простым, приземлённым, никогда не достичь. Он умён и воспитан, чуток и краток, но при этом не остаётся сомнений, что если он будет вынужден действовать, то он от врага не оставит ни капли — растопчет, унизит, покалечит, убьёт. И есть... Чимин. Самое, пожалуй, любопытное и необычное, что находится в непосредственной близости от самого Джина. Надменно-насмешливый, эгоцентричный, тщеславный и горделивый Чимин гениален по-своему и невероятно циничен — можно смело сказать, что настолько пренебрегающих ценностями культурного мира людей Сокджину ранее встречать не доводилось. Некромант ничего просто так не предпримет, везде и всегда ищет выгоду для своих интересов, и за тем, как меняются подобные люди, наблюдать интересней всего. Они неповоротливы и совсем неуступчивы, тяжело поддаются даже собственным чувствам, а Сокджин наблюдатель — привык быть таким — и в жизни людей предпочитает не вмешиваться, пока те не попросят. Чимин — расчётливый манипулятор, умеющий устрашить, кого надо, и восхитить тех, кого ему восхищать необходимо; трудоголик до мозга костей, он привык быть на коне и всё контролировать, и сейчас как раз проходит сквозь жернова новых эмоций — пока что не понял, что влюблён до дрожи в коленях в тот образ Юнги, который сам себе выдумал. По разговорам даёт всем понимание: он юношу просто-напросто хочет, как какой-то трофей, но такие, как некромант, никогда не признаются в том, что кем-либо прониклись. Они никого, кроме себя, и любить не умеют, а обучить их искусству любви невозможно. Так что да, смело можно сказать, что Чимин, выдавая браваду о похоти, даже сам от себя старается скрыть факт того, что он сына советника хочет просто узнать, чтобы впоследствии переломить того с хрустом и пойти дальше по головам. Юнги по-человечески и восхищает, и жаль — уж столько держаться, стойко игнорируя взгляды, но явно ощущая что-то в ответ. Этот юноша себя откровенно спасает своим поведением от этого хищника, однако оно же и провоцирует охоту продолжиться. Однако Чимина всё ещё жаль больше всех. Нет дела хуже, но парадоксально всё-таки любопытней, чем наблюдать, как постепенно сдаётся под натиском простых, человеческих чувств, столь сильная, хитрая, бескомпромиссная личность. Пусть внутри себя и против всей сути этих эмоций Чимин развернул такую войну, что победителей в ней определённо не будет, он всё же слишком хорош в том, что касается причинения боли, чтобы сломаться так быстро. Но ведь рано или поздно он всё-таки сдастся — тогда, когда будет этого меньше всего ожидать, и остаётся только надеяться, что у них будет время на то, чтобы увидеть рождение новой личины этого юноши. В Башне, полной людей, Сокджину одиноко до воя, и он совершенно не знает, что делать с собой, своей жизнью и любовью к анализу. Возможно, это и называют человеческой слабостью или же выгоранием, он точно не знает — просто живёт с гулким чувством внутри, ощущая себя старцем на грани могилы в теле молодого, здорового юноши. Возможно, здесь огромную роль играет также и то, что большую часть своей жизни он искренне думал, что в его венах вовсе никакой магии нет, смиренно терпя унижения. Вот и сейчас идёт по дороге проложенной, которую некогда всё-таки смог отыскать: снова терпит, но уже свою суть. Свою серость. Непонимание. Желание подарить кому-нибудь хотя бы щепотку из того огромного резервуара любви, что в нём скопился за годы. Ему одиноко, но он углубляется в чтение. Посещает занятия, живёт в библиотеке, тем самым давая возможность Тэёну заходить в гости в их келью почаще. Проблема лишь в том, что Хосок, он друг всё-таки очень хороший, поэтому часто молча рядом сидит, изучая свой лёд. Ощущает, но вопросов не задаёт. Просто молча поддерживает. Но в один день что-то совсем неуловимо, однако меняется. Серым пасмурным утром свободного дня, когда Джин снова пропускает очередной приём пищи и, измотав себя в комнате для практик воздушников, сидит в библиотеке, полностью погружённый в чтение очередного талмуда. Рядом с ним — стопка книг, ворох сложенных свитков, а кончики собственных пальцев окрашены чёрным чернильным: обычная рутина простого учащегося, что хочет познать свой предел — теория и её конспектирование, заметки к этим конспектам и мысленное «Нужно будет попробовать позже». Он всегда подходит серьёзно к своему обучению: никогда не ограничивается чужими трудами и опытом, всегда с жадностью впитывает даже легенды и мифы, справедливо считая, что люди донесли их сквозь призму годов не просто так, а верили в нечто подобное не без оснований. Нет, бывают моменты, которые даже его немного смущают: мол, существует особый вид целительной магии, что может переиначить всю суть и толкование специфики силы. Пишут, что многие верили в нечто подобное: стоит только такому целителю внезапно понять, что близким его необходима защита, как силы производят толчок, образуя, так сказать, силуэты, что противодействуют злу. Однако легенды на то и легенды: Сокджин их мысленно делит на два, отчётливо различая среди них явный вымысел, да и не целитель он никакой — куда же ему? он с такой силой никогда и ни за что бы не справился, — а потому этот миф он игнорирует. Здесь этим утром нет ничего удивительного: столы в помещении откровенно пустуют — мало кто появится здесь до обеда, а ещё меньше тех, кто решит воспользоваться коротким днём передышки лишь для того, чтобы ознакомиться с теоретической частью управления собственной силой. Чимин, например, всё всегда узнаёт только на практике, а когда Сокджин ему задал вопрос о цене его магии и что, быть может, было бы неплохо узнать её из источников, некромант только плечом повёл, глядя на него с едкой насмешкой, чтобы сказать по итогу: — Мне важен лишь результат, — и этим ответом не удивил. Многие маги познают силу, лишь тренируясь. Поэтому когда Джин понимает, что рядом с ним кто-то стоит, он сначала думает лишь на Хосока, конечно — тот всегда искренне переживает, когда сосед по келье забывает поесть и приносит ему что-то по мелочи. Однако, дописав предложение и наконец подняв лицо, Сокджин… удивляется, потому что по левую руку, склонив к плечу голову, стоит Ким Намджун. Ким Намджун, с которым они никогда не были особо близки в силу того, что тот слепым котёнком идёт лишь за Чимином, как может следовать ведомый за лидером, которым некромант и является. Джин не может назвать ни единой причины, чтобы маг земли стоял рядом здесь и сейчас, но это происходит в действительности, и на ум приходит только одно: — Ким Тэхён всё же убил Чонгука за выходки? Или Чонгук его? — Ким Тэхён последнее время, как говорят, очарован иллюзионисткой по имени Леа, что, кажется, нашего Чонгука почему-то не на шутку цепляет. Присяду? — и, дождавшись кивка, Намджун садится напротив. Сокджин же, в свою очередь, хмыкает. — Никогда не слышал о ней. — Тебе надо почаще выбираться куда-нибудь в трапезную. Сейчас о ней все говорят, потому что они теперь всегда ходят вместе. Красивая. Вроде бы как, очень умна. Это всё, что я знаю. Что ты читаешь? — интересуется вежливо. — Труд мэтра Тавильни. Он был сильным воздушным магом в Валласе, умер совсем недавно, два года назад, в глубокой старости, но до последнего вдоха был защитником старшего сына местного владыки — того звали Тэмин. — Получается, речь о старшем брате Тэхёна? — задумчиво тянет Намджун. — Что же он натворил? — Всё как и всегда, — отвечает Сокджин. — Полюбил не ту женщину и был сослан куда-то на север. — Прямо туда? — округляет глаза маг земли. — На самом деле, не думаю, — поджав губы, говорит ему Джин. — Южане сильны, темпераментны и испокон веков считают себя лучше всех. Для них понятие «север» — это любая сторона света, кроме Валласа, и оно всегда сопряжено с насмешкой и снисходительностью. А если возвращаться к мэтру Тавильни, то за два прошедших с его смерти года эти труды были переписаны ровно пять раз и отправлены в пять главных Башен по всем близлежащим государствам. — Зачем? — Сохранить такое большое могущество в столь почтенном возрасте является почти невозможным, — и резко меняет тему их разговора: — А почему Чонгука вдруг задевает то, что его злейший враг общается с какой-то там девушкой? — Он снова попросил Чимина помочь ему в делах дерьмовых, — отвечает Намджун. — Чимин помог? — уточняет Сокджин. — Конечно, ведь это Чимин, — Ким фыркает. — А Тэхён что? — А что Тэхён?.. Не повёл даже бровью: вернулся в келью, увидел всё это и молча выкинул в коридор простыни. — Снова лось? — Нет, лисица. — Возможно, дело не в Леа, а просто-напросто лось задевает его чувства сильнее? — Возможно. Не пристало принцам, даже изгнанникам, душевно размениваться на каких-то там лис. Оба смеются негромко, а Сокджин ощущает в себе странный комфорт от такого простого общения. Не то чтобы он не знал, что Намджун в общении довольно приятен — если даже Чимин подпустил его близко к себе, сохраняя общение даже после переезда мага земли в другую келью, то, возможно, это чего-то, да стоит. Чимин ведь, как он говорит, ни к кому не привязывается. А к Намджуну явно привязан. — Почему ты так часто не ешь? — в свою очередь интересуется причина этой задумчивости, скрестив на груди сильные руки. — Если быть откровенным, то мне просто жаль времени, — честно отвечает маг воздуха. — Так или иначе, я мало питаюсь. С детства недоедал, да так и привык. — Это может тебе навредить, — нахмурившись, говорит сосед Мин Юнги. — Сейчас ты можешь хорошо и сытно поесть, а не сдерживаться. Тебе даже не нужно платить за эту еду. — Мне правда нормально, — виновато улыбается Джин. — Ладно, переиначу. Это может навредить твоей магии. Если ты не будешь нормально питаться, твоему телу потребуется затрачивать больше сил для её высвобождения. Чем чаще такое будет случаться, тем слабее ты будешь. Тем меньше ты сможешь сделать впоследствии. Вывод: всё это, — и Намджун обводит рукой заваленный стол, — будет бессмысленным. Сокджин замирает с зажатым в пальцах пером. Намджун, вскинув бровь, ухмыляется, понимая, что победил. — Ладно, правда твоя, — вздыхает Сокджин, признавая своё поражение, но говорить о себе ему пока дискомфортно, и он вновь меняет суть разговора: — Зачем ты пришёл вообще? — Это всё... любопытство, — пожимает плечами Намджун, ероша свои светлые волосы в жесте, что отдаёт крайней неловкостью, и Джин вскидывает в недоумении бровь, вынуждая прояснить это высказывание: — Ты выглядишь очень несчастным, хотя у нас много друзей, но мы никогда не были с тобой особо близки. Я просто подумал, может, я могу помочь тебе как-нибудь. Воздушник на это смеётся. Смешок выходит короткий, резкий и весьма невесёлый, а ещё — очень сконфуженный, крайне неловкий, потому что Сокджин сейчас несколько выбился из колеи. Привыкший за всем наблюдать, он пропустил, что наблюдают за ним. Бывает же... — К сожалению, никто, кроме меня, мне не сможет помочь, — но своей прямотой Намджун заслужил того, чтобы Джин был с ним честным в ответ. — Это всё идёт из головы, — и пальцем показывает на свой же висок. — Ладно? — неожиданно легко соглашается его собеседник. — Возможно? — и неожиданно широко улыбается, явно почувствовав, как загорелись смущением щёки, потому что Сокджин этот румянец видит крайне отчётливо: — Знаешь, я думаю, ты здесь уже всё изучил... так что, быть может, подскажешь, где тут может быть что-то про мою магию? И… — неловко откашливается, — как сильно ты будешь против, если я буду присоединяться к тебе по утрам? Мне кажется, что моему разуму не хватает теоретической пищи. Если я просто хожу на занятия, то будто замираю в развитии. И Сокджину так хорошо почему-то становится из-за того, что кто-то тоже хочет интересоваться теорией и трудами других, а ещё — просит его о такой незначительной, но всё же услуге, что он улыбки не может сдержать, быстро кивнув: — Я абсолютно не против. Пойдём, покажу тебе всё.***
— Почему Чонгук последнее время ходит, как в воду опущенный? — ловя лицом лучи заходящего солнца, Хосок не то что ждёт конкретный ответ на этот вопрос, а скорее задаёт его, обозначая волнение за общего друга. Вряд ли Тэён поделится с ним, человеком, что эмоционально и даже духовно находится от целителя дальше, чем он, однако не спросить не выходит. Сердце невольно сжимается в переживании по поводу лучшего друга его собеседника: последнее время тот весьма хмур, раздражителен по непонятным причинам, а ещё мрачен ужасно, примерно с той самой ночи, когда Тэён, Чимин и Хосок оставили его доедать стейк в одиночестве. В тот день Тэён, пользуясь тем, что их некоторое время не потревожат, пригласил Хосока немного посидеть с ним в келье. Это время было невозможно прекрасным: занятые разговором друг с другом, они не заметили, как луна заняла трон небосвода, и всё было спокойно, откровенно и нежно. Маг молний держал его холодные руки в своих, больших и горячих, и они в словах были открыты. Ровно настолько, что даже не озаботились тем, что Чонгук почему-то задерживается. Позже тот ввалился в келью — взлохмаченный, эмоционально разобранный: глаза сияли лихорадочным блеском, губы были искусаны, а сам он — до странного бледен. Но ничего не сказал, отмахнулся и только и попросил не трогать его, быстро разделся и лёг под одеяло, отвернувшись к стене. Воспоминания о ночи, в которой не случилось ничего из того, о чём мог бы подумать тот же Чимин, чтобы немедленно высмеять после, заставляют Хосока здесь и сейчас вдруг смутиться и губу закусить со вздохом тяжёлым. Он и не думал, что так сильно прочувствует что-то рядом с другим человеком, однако всё-таки есть в этом взбалмошном, грубоватом и до наглого самоуверенном юноше с пронзительным взглядом нечто чертовски надёжное. Словно для него одного. Будто они родились, чтобы встретиться, идеально друг друга дополнив. Сокджин как-то Тэёна шутливо нарёк чёртиком из табакерки и не ошибся. Маг молний, будучи дерзким со всеми, во взаимодействиях наедине, как и Хосок, умильно неловкий. Открытый, как книга: на бледной коже отлично заметен яркий румянец, а изгиб пухлых губ, обычно самодовольный, становится мягким, робким и ласковым. Однако же глядя на всех, с кем тот общается, Хосок понимает странную вещь: эта неловкость по какой-то странной причине связана именно с ним. В том самом смысле, что Тэён не испытывает никаких затруднений, когда дело касается подколок других, будь то просто проходящий мимо маг Башни или же их близкий друг. Он на днях через весь стол швырнул в Чимина солонку! Да, не попал, но привлёк внимание каждого в трапезной! Это наводит на мысль, странную, почему-то заставляющую ужасно занервничать: Тэёну, возможно, очень тяжело с ним, Хосоком, общаться. Но что ещё больше смущает, так то, что Хосок к нему тянется с трепетом и ледяными руками. То от нервов, конечно, потому что он правда не знает, что ему с таким собой делать, и просто старается лишний раз не заговаривать, не провоцировать, однако Тэён сам неизменно подходит, общается. И очевидно чувствует себя крайне сконфужено. Возможно, это немного обидно. Ладно, это чертовски обидно, потому что Хосок правда не знает, что именно в нём так сильно Тэёна смущает, а ещё — почему тот, несмотря на всю тяжесть, что висит между ними двумя, продолжает ходить к ним с Джином в гости. Зачастую без повода: выглядит так, будто он хочет с Хосоком поговорить хоть о чём-нибудь, но не может найти той нужной темы, которая могла бы в равной степени заинтересовать их обоих. Они часто гуляют с подачки Тэёна, потому что Хосок, как бы сильно того ни хотел, но чувствует себя невозможно неловко лишь только от мысли, что посмеет навязать своё общество. Откровенно друг с другом общаются, но всё равно эта тяжесть не даёт нормально вдохнуть. Иногда та забывается, и каждый из них расслабляется в неловких касаниях об руку рукой, но неизменно приходит обратно уже спустя какое-то время, и всё будто летит в тартарары. Замкнутый круг. Тэён всегда сам зовёт Хосока провести время с ним, а Хосок, в свою очередь, всегда соглашается, ощущая потребность сказать хоть что-нибудь. Потому что ему правда хочется с ним разговаривать. Даже если сейчас его макнут носом в бестактность. — Не знаю, — Тэён устало вздыхает, глядя на блеск озера, в котором отражается очередной рыжий закат. — Правда, не знаю. Последнее время Чонгук очень подавлен, и это странно. В одну ночь он сказал, что ему нужно выплеснуть дурь из головы и он пойдёт танцевать. Вышел из комнаты, до первых лучей не возвращался. А когда всё же вернулся… — и маг молний пожимает плечами, чтобы после — устало помассировать пальцами веки. — Его будто бы подменили. Взбудораженный, дёрганный, мыслями явно не здесь, бледный, как полотно. Ничего не сказал, лёг в постель, но явно не спал. Хосок, на самом-то деле, чертовски рад в эту минуту: смог прощупать ту тему, что Тэёна, оказывается, правда волнует, и теперь они вместе могут подумать над общей проблемой. Может быть, он даже сможет помочь? Было бы здорово. — Ты не думал с ним поговорить? — осторожно задаёт новый вопрос, присаживаясь на упругую зелень травы, и Тэён повторяет за ним. Он так рядом, так близко, что маг льда чувствует жжение по коже от тепла тела рядом, из-за чего в жар бросает. И в холод. И в трясину самых разных эмоций. И, разумеется, в воспоминания о той самой ночи, где было так мало, но одновременно столь много до — щемящего сердца. Той ночи, когда Тэён услышал его крик и пришёл, а потом просто лёг рядом, честно сказав, что хочет о нём позаботиться. Наверное, Хосок до невозможности глупый: такие люди, как тот, что сейчас сидит рядом с ним, несмотря на свой ершистый характер, никогда не проходят мимо того, кто нуждается, а магу льда в ту ночь всё же нужна была помощь. И он... просто подумал не то. Не о том — ведь больше Тэён ничего подобного ему не говорил. Однако воспоминаний достаточно, чтобы вдруг захотеть спрятать в ладонях лицо. Этот человек ну очень хороший, и ощущать эту сильную, иррациональную тягу так странно, что даже пугает. — Я разок пытался, но он только отмахивается. Говорит, что для того, чтобы что-то рассказывать, нужно самому точно знать, что происходит, — Тэён снова неловко вздыхает, а потом переводит глаза на Хосока: — Тебя что-то мучает? Снова кошмары?.. — Нет-нет, — маг льда вздрагивает, но сам точно не может понять, отчего больше: то ли тема болезненная, что не даёт жить спокойно, то ли просто взгляд голубых глаз обволакивающий располагает к доверию, но с губ неожиданно срывается выдох, чтобы следом — признание: — Да, мучает. Я не могу сказать, что кошмары преследуют снова, потому что… они были всегда. Вернее, большую часть моей жизни, но сейчас... И осекается. Почти что признался. Почти сознался в своей глупой слабости перед чужой острой улыбкой. — Послушай, Хосок, — прикосновение лёгкое, едва ощутимое, прямо к плечу, что скрыто под бархатом форменной мантии. Оно крайне нервирует, пробирает до самых костей, будто Тэён вложил в него крупицу своих собственных сил. — Я понимаю, что это не моё дело, но ты никогда не думал о том, чтобы рассказать о том, что тебя мучает? Возможно, тебе стало бы легче? Маг льда, вздрогнув от интонаций столь добрых и мягких, лицо к нему оборачивает. Однако лишь для того, чтоб ухнуть во взгляд чужих глаз, что добротой искрятся и нежностью — Тэён сейчас не скрывает желания выслушать, понять и помочь. А потому Хосок только вздыхает, отвернувшись к живописному озеру, но молчит крайне недолго — лишь пару мгновений. А затем его прорывает. — В моей деревне надо мной издевались, — вырывается с прерывистым выдохом: — За то, что я очень сильно люблю всё живое, не могу убить даже муху. Друзей у меня не водилось, никто не считал меня за мужчину: какой мужчина будет плакать, когда на его глазах режут корову? А я никогда не мог смотреть на это спокойно, потому что, ну, знаешь, этот миг, когда животное вдруг понимает, что его предал тот, кому оно больше всего доверяло, ужасен. Испуг, непонимание, а потом — такая разумная, почти человеческая, и оттого невыносимая горечь принятия... это сводит с ума, — Хосок замолкает, чтобы вдохнуть крайне прерывисто. Может быть, поймать за хвост осуждение, что промелькнёт между ними, но Тэён удивляет: молчит, только лишь подтянув колени к груди, обхватив их руками и положив голову. А у Хосока от этого вида в горле комом встаёт восхищение: солнце столь игриво и незатейливо путается в чёрных прядях волос, что душа от красоты замирает. Но он заставляет себя продолжать. — Я сказал тебе, что у меня не водилось друзей, но хочу уточнить. Друзей людей не водилось, но была одна большая ошибка, которую я простить себе... никогда не смогу, — помолчав, нервно губы облизывает: говорить тяжело, но ощущает — необходимо. — Мою деревню… тиранили волки. Они грызли скот, убивали людей, нам нельзя было выходить на улицу ближе к закату. Мой отец был не последним человеком в деревне, так что он и другие мужчины устроили облаву на стаю, в результате которой ту всю перебили. Так они думали… — он останавливается: голос надламывается, воздуха перестаёт хватать почти сразу, а глаза обжигает привычно, как всегда происходит, стоит только подумать. Чувство страха, нет, паники начинает накатывать на его существо... но неожиданно разбивается о простое касание к левой руке, такое внезапное, но от этого не менее нежное. Тэён молча сжимает его холодные пальцы. Достаточно крепко, чтобы сердце пропустило удар; переплетает со своими горячими, немо поддерживая, и вовек догадаться не сможет, как сейчас помогает. — Как-то ночью куры в курятнике очень разнервничались. Я думал, лиса: вышел из дома проверить, и увидел... её. Совершенно одну, она так испугалась при виде меня, но, знаешь, у неё были не такие глаза, как у других. Я видел взгляды волков из окна, когда они проходили по улице: они хотели убить, но, только раз взглянув на неё, я осознал, что конкретно она хотела просто… жить, знаешь. Беременная, одинокая, никому не нужная, и у меня сжалось сердце и я вынес ей хлеба. Я думал, это наша последняя встреча, но потом гулял вдоль кромки леса, а она резко выпрыгнула на меня из кустов. Опрокинула навзничь. Я тогда подумал, что вот она, смерть, пришла и за мной, но она, как собака, моё лицо облизала, будто благодарила за хлеб. Так началась наша дружба. Наша... ошибка. Я понимаю, Тэён, понимаю, что это было именно этим: не следовало мне начинать с ней дружить, но это было словно сильнее меня. Пальцы крепче сжимаются, и Хосок понимает, что его крупно трясёт. Но и молчать больше не может. — В ущерб себе, но я кормил её и заботился, а она безоговорочно мне доверяла. Мне просто нужно было о ком-то заботиться, а ей нужен был тот, кто поможет ей выжить, ты понимаешь? А потом по деревне прошёл слух, что её видели, и… мне было так больно её прогонять, Боже мой, — и чувствует по щекам капли горячего. — Я кидал в неё камни, а она не уходила так долго. Всё боялся, что в живот попаду ненароком, но не попал. Она могла меня разорвать, но просто… ушла, а взгляд у неё был, что у коров на убой: сначала испуг. После — принятие. Я думал, я надеялся, что она ушла насовсем, но вечером меня стали снова задирать взрослые мальчики, хотели ударить. И... — снова взглядом — на озёрную гладь. — Она появилась из ниоткуда. На деревенской улице ради меня появилась, ты понимаешь? Не бросилась, она бы никогда никому не навредила, но зарычала. И они убили её. Беременную. Убили её у меня на глазах, а перед этим оттаскивали меня от неё. Я до последнего бился, не хотел отпускать, но… не справился. Тэён кладёт ему на плечо голову. Хосок даже не чувствует. — Она снится. Каждую ночь, а я не могу её отпустить, всё время кажется, что этим не могу её упокоить, потому что тогда недостаточно сделал, — маг льда замолкает, силясь перевести немного дыхание, но в груди жжёт немым криком отчаяния, а также — стыдом, потому что это же глупо. Никто в здравом уме не поймёт, как можно было собой рисковать, защищая волчицу. Дикое лесное животное. Но Тэён недолго молчит. Отстранившись, смотрит внимательно ему прямо в лицо, немного нахмурившись, а потом, протянув свободную руку, стирает с чужих щёк горячие слёзы, чтобы проронить после тихо: — Так и пробудилась твоя сила, ведь так? — Да, — выдохом. — Я родился, когда она умирала. — У меня есть вопрос, Хосок. Можно задать его? — голос серьёзный, участливый. — Да... разумеется. — Ты называешь эту волчицу «она». Имени ты ей так и не дал? — Нет. — Почему? — Я боялся привязаться сильнее. Мне думалось: когда даёшь животному имя, оно становится не просто животным, а уже частью твоего сердца, занимая в нём нишу. Я не хотел, чтобы так получилось, ведь понимал, что нам рано или поздно придётся расстаться. И вздрагивает, когда маг молний со вздохом тяжёлым обнимает внезапно, прижимая к себе, кладёт ему на плечо подбородок, чтобы тихо и на ухо: — Глупый, ты так и не понял? Она уже его часть. Огромная часть. Заняла свою нишу ещё до своей смерти, но Хосок, выслушай: твоё сердце такое огромное, и разве не чудо, что в нём для неё всегда будет место? Разве она его не заслужила? Не заслужила того, чтобы ты о ней помнил? Хосок молчит, на него даже не глядя. — Думаешь, та, кто рискнул всем ради того, чтобы ты был в безопасности, не заслужила иметь имя хоть после того, как погибла? — Если честно… — глядя на Тэёна несколько снизу и вверх, блеет маг льда. — Я думал об этом. Но я не знаю, все имена кажутся неподходящими. Она ведь особенная, Тэён, понимаешь? — Разумеется, я понимаю, — мягко ему улыбнувшись, чонгуков сосед по келье нежно оглаживает чужую острую скулу. — Но я тебя выслушал, и у меня есть идея. Пусть она и банальна, но пока ты о ней говорил, я был поражён её смелости: она ведь и правда повела себя, как человек, и поэтому... у меня на языке вертится простейшее слово, но оно кажется мне подходящим. С тобой поделиться? Чон молча кивает, вновь глядя на озеро. — Давай назовём её Верная? — негромко предлагает маг молний. — Мне кажется, ей это подходит лучше всего. Давай спустя столько лет отпустим и её, и тебя? И Хосок не знает, как так случается. Не понимает. Быть может, дело всё в том, что в нём слишком много эмоций, совсем, как в имени Верная — смысла, а в этом удивительном парне — вдруг понимания, однако уже спустя пару мгновений им движет лишь сердце. Одно может сказать: в тот момент, когда он, повернув светловолосую голову находит чужие губы своими, а Тэён, что всё ещё обнимает, пылко целует в ответ, Хосок почему-то ощущает свободу и облегчение. Будто все цепи, что его все годы сковывали, падают разом, вдруг обессилевшие. И это волшебное чувство — цепляться за чужую чёрную мантию, прижимая к себе ещё ближе. Правда нуждаясь, а затем тихо-тихо выдохнуть в тесное пространство между губами: — Сокджин сказал, что снова не придёт в келью. Останешься поспать вместе со мной? — Останусь, конечно. …И в эту ночь, во сне прижимаясь к Тэёну спиной, Хосок впервые не увидит кошмаров.***
myrkur — leaves of yggdrasil
Чонгук и подумать не мог, что ситуация подобного рода действительно сможет его когда-нибудь зацепить: всегда как-то казалось, что годы рабства на Юге оставили не самый счастливый, однако жизненный опыт, и эмоциональных оплошностей быть точно не может. Таких, чтобы просто взять — и бездумно утонуть в человеке, которого не переносит всем своим существом. Но почему-то не может перестать думать. Возможно, всему виной те ошибки, что раз за разом их сталкивали: для Чонгука не было краше картины, чем рожа Тэхёна, когда тот увидел, как Чимин целует Юнги; для Чонгука не было чувства приятнее, чем когда водный маг с матами падал на разлитом им по полу масле. И жжение ненависти после того унижения, которое изгнанный принц ему подарил, было сильнейшей эмоцией — к такому Танцор с веерами, ранее чувства в себе умертвивший, совсем не привык. Чонгук не привык ощущать что-либо сильно. Сопереживать друзьям и поддерживать их — да, однозначно, он хорош в этом, как хорош в импульсивности, упёртости и раздражительности. Но все эти эмоции касаются только его одного или же дружбы, в которой куда меньше проблем и ответственности, нежели... Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён олицетворяет собой именно то, что Чонгук ненавидит в людях так сильно: здесь и эгоизм, и уверенность во вседозволенности, и неумение признать своей неправоты. Желание сбить спесь с ублюдка стало какой-то незыблемой целью Чонгука лишь за какие-то дни. Негатив ощущался остро и яростно, он будто разрушал его изнутри, зародившись у горячего, эгоистичного сердца. Чонгук не привык о ком-то заботиться и кого-либо щадить — возможно, именно здесь у него впервые появились друзья. Однако справедливость всегда благоволила ему, как Чимину — фортуна; было бы странно, если б она поступала иначе: он столько битв вёл с самого детства, находясь по её только сторону, что и умереть даже не жалко за то, что правым считает. А всё, что Тэхён когда-либо делал здесь при Чонгуке, являло собой концентратом обратного. Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён с гадливой улыбкой способен унизить простых, не сделавших ему ничего плохого людей. Горячее сердце Чонгука выносит ему приговор: изгнанный принц действительно заслужил хорошо пострадать. Целитель до сих пор не может понять и принять факт того, что с таким прогнившим насквозь человеком и правда хочет разделить ложе едва ли не половина этой чёртовой Башни. Исключая Тэёна, который влюблён в Чон Хосока до дрожи в коленях; Чимина, который очевидно и для всех окружающих по самые яйца — в Юнги, отказываясь признаваться в подобном «грехе» даже себе самому, потому что наивно, но всё-таки верит в собственный эмоциональный контроль... И Чонгука, конечно же, который Ким Тэхёна этого просто-напросто в рот ебал. В прямом смысле. Вот блять. Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён являет собой грациозную опасную кошку, быть может, пантеру или вроде того. Он, по сути своей, чёрт возьми, человек из категории страшных. Наделённый властью с рождения, изгнанный принц не ведает жалости и не способен помогать простым людям, потому что не видит в этом собственной выгоды, что тоже обусловлено происхождением. Здесь, в этой Башне, полной разномастных людей, он не является по сути, никем, однако ведёт себя всё ещё так, будто его кровь голубая играет хоть какую-то роль — и почему-то все с этим согласны. Согласны с тем, что принц, годный лишь только на то, чтобы унижать или гадить, может править и ими, пусть его и прогнали с родной земли. Чонгук никогда не испытывал уважения к тем, кто искусно умеет создать миллионы ярких иллюзий действительности, прячась в тени, и вести себя так, будто мимо них ничто не проходит. Это ведь... беспринципно и гадко, жестоко и низко, порождает желание дать в челюсть наотмашь, чтобы научился считаться с другими людьми. Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён встал перед ним на колени и довёл до такой эйфории, что Чонгуку всю ночь, сука, снилось, как они занимаются сексом. Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён молча смотрел за тем, как Чонгук, из-за него находясь на даже ему неведомой грани, выплёскивает в танце всю свои горечь и страхи от подобной запутанности. Смотрел, чтоб потом столкнуться взглядами с бывшим рабом и прошептать хрипло, но громко: — Можно я тебя поцелую? — с яркой эмоцией, которую распознать до ужаса сложно, однако именно в то мгновение целитель вдруг понимает: этот парень всё же... умеет считаться. И, возможно, сам потерялся в своих же иллюзиях, неожиданно для них обоих в ту ночь показывая себя настоящего. В клочья разорванного, чертовски израненного, совершенно потерянного и точно так же запутавшегося. Чем разбивает Чонгука на части, заставляя почувствовать, как от порхающих бабочек сводит внизу живота. Ким Тэхён смотрел на него так в то мгновение, будто Чонгук являет собой исток всех хитросплетений этого мира; становится своего рода святыней — самой прекрасной из всех, что тому когда-либо доводилось увидеть. И это ударило одновременно по прошлому, когда все восхищались тем, кого звали Танцор с веерами, и по на тот момент настоящему, что застыло между ними едва различимой, полупрозрачной вуалью сильных, но робких эмоций. Вуалью, что, враз обратившись в хрусталь, разбилась на миллионы осколков, а те, будто тоже танцуя, с мелодией мягкого звона просыпались на пол, ярко блестя в свете луны. Потому что Чонгук сказал ему: — Можно. И утонул в этой ошибке, утонул в Ким Тэхёне, которого привык ненавидеть со всей горячностью сердца. Погряз в его поцелуях глубоких и влажных, касаниях нежных, но до безумия жадных — в ту ночь Чонгук растворился в нём абсолютно, позволив течению чувств подхватить его жалкое, уставшее тело. И понести в водоворот душевных смятений. Чонгук растворился, тихо скуля в губы чужие и чувствуя ответную вибрацию низкого рыка; упился теми крупицами ночи, что крылом черноты небосвода скрыли позор, однако же верил, что вся эта магия рассыпется в пыль при первых мгновеньях рассвета. Но она... не рассыпалась. Возможно, всё дело в том, что они не могли перестать насыщаться друг другом в той хрупкости ночной тишины, не могли почему-то расстаться: будто мир накренился, когда Тэхён прижал его уже к холодной стене коридора, бесконечно целуя — снова, снова и снова, без шанса даже на самый порывистый вдох. Властно и пылко, но при всём — осторожно и будто не веря в реальность того, что случилось. У Чонгука тогда в штанах было тесно до ужаса: больше всего хотелось умереть от стыда и рассыпаться в пепел, ведь он бедром своим чувствовал ту же эмоцию, что была, впрочем, чужой. Но Тэхён всё понимал, а оттого не настаивал. Но было не место. Не время. Чонгук же вплоть до рассвета умирал и воскресал тысячу раз, словно забыв, кто такой Ким Тэхён и что он к нему чувствует, однако робко надеялся, что как только первые лучи окропят влажную зелень травы, этот сладкий дурман осыпется с глаз. Не осыпался. Но Тэхён на него смотреть... перестал, подарив всё внимание красивой брюнетке с густым водопадом прямых длинных волос. Девушке по имени Леа, иллюзионистке, и, как о ней говорят, умной, вдумчивой и весьма рассудительной. У Чонгука нет прав её ненавидеть, как и на Тэхёна прав нет (с чего он вообще вдруг задумался в этом ключе, он тоже не знает, но анализировать даже не пробует), но он её ненавидит так сильно, как самого принца, кажется, бы не смог никогда ненавидеть. Просто лишь потому, что она существует — и чувство жгучее, душащее юноша в себе подавляет, не замечая, что сам стал мрачным, подавленным и почти перестал есть. Он ощущением этим, неведомым ранее, оказывается сытым по горло — кусок в рот больше не лезет. Просто лишь потому, что Тэхён теперь на неё только смотрит. Сидит с ней на общих занятиях, ест тоже с ней, на Юнги даже не глядя, и только ей улыбается теми губами, которыми — чёрт бы его побрал! — целовал одной ночью Чонгука. У Тэхёна наутро, возможно, рассыпалось, и отныне целитель — единственный, кто остался тонуть. У Тэхёна нет причин, чтобы на Чонгука смотреть, но почему же так неожиданно хочется, чтоб всё же смотрел? У Тэхёна, блять, нет при себе понимания совести, так что он наверняка даже не думает, что просто спросив: «Можно я тебя поцелую?» и услышав согласие, нужно быть готовым к тому, что тебя могут призвать к ответу за всё то, что ты сотворил после этого. Чонгук видит чувства других так ясно и чётко. Замечает внезапную, но яркую вспышку у Намджуна с Сокджином, отчётливо ясное ему и робкое чувство влюблённости Чон Хосока в Тэёна, в то время как Чимин стал от Юнги тотально зависим. Чонгук не дурак ведь. Во многих вещах — может быть, однако не в том, что касается чужих дел романтических. Но с тем, что внутри происходит, самостоятельно разобраться не может, а рассказать кому-то — тем более. …— У меня для тебя новость есть, — это Тэён говорит ему уже в сумерках свободного дня, когда солнце уходит за горизонт, а они оба внезапно встречаются в коридоре у самого порога кельи: маг молний выходит из комнаты, Чонгук же хочет в неё всё же войти, если его, наконец-то, пропустят. Однако в глазах друга он видит непонятный сумбур: тот уже попривык к тому, что сосед ходит мрачнее грозовой тучи, а на вопросы не отвечает, и бросил попытки как-то разговорить и помочь. А сейчас в зеркалах души этого нахального парня творится непонятный эмоциональный пиздец: взгляд горит, губы распухли, а бледные щёки затопило румянцем: — Две новости. Не знаю, хорошие или плохие. Тебе с какой начать? — и быстро прикрывает дверь по непонятным причинам. — Очевидно, с любой, — уныло произносит Чонгук. — Идёт, без проблем, договорились! По порядку, так по порядку... — и неловко закашливается. — Первая новость: сегодня ты в келье ночуешь один, потому что мы с Хосоком… — и глаза Тэёна начинают неистово, панически бегать, ни на чём не задерживаясь, а Чонгук снова смотрит на подозрительно вспухшие губы и давит ухмылку: — Не продолжай, я всё понял. Но не думаешь ли, что вы переспите в первую ночь? Даже если вы не только поцеловались, но и сделали друг другу... — запинка, — ...приятно, это всё равно немного не то, а Хосок не такой человек, чтобы… — Боже, нет! — глаза Тэёна расширяются так, что теперь их размер превышает привычный едва ли не втрое, а ещё он начинает руками махать так яро, что ещё пара секунд — и по лицу себе попадёт. — Нет-нет-нет! Я не хочу заниматься с ним сексом! Нет, в смысле, хочу, очень хочу, ну просто пиздец, как хочу, но… — Тэён, я понял тебя, можешь не уточнять степень желания ощутить член Хосока в своей заднице. — …не в эту ночь, — не без гордости изволит закончить сосед. — Эта ночь, Чонгук, будет особенна именно тем, что между нами ничего не случится. То место, но не то время, — Чонгук вздрагивает, но друг этого не замечает. — Потому что сегодня моя душа, наконец-то, сольётся с его, а это важнее, чем член в заднице, и… — Я поздравляю тебя, — устало прерывает Чонгук. — Искренне поздравляю и желаю, чтобы момент члена в заднице наступил как можно скорее после слияния душ. — К слову, это всё-таки мило, — былое смущение будто смывает волной, позволяя лекарю лицезреть Тэёна привычного: нахальство под руку с дерзостью, озорство — с желанием слегка уколоть. — Мило что? — знает ведь, что зря уточняет. — Что ты всё ещё не можешь говорить вслух что-либо, что связано с сексом! — бодро сообщают ему. — Какая новость вторая? — меняет тему целитель. И видит, что эмоции на лице мага молний подозрительно смешиваются: он кривит рот в грустную дугу, что вниз уголками, лоб морщит, пучит губы и отводит глаза, чтобы почесать в черноволосом затылке, и выдать, чёрт возьми, наконец: — Ну, она... серая. — Серая? — Хорошая-плохая. Не белая, не чёрная. Серая. Я так думаю. Да, наверное, я думаю именно так, и… — Тэён, твою мать. — Мамулю не трогай! — восклицает сосед, а после вздыхает и молча распахивает дверь в их келью: — В общем, лиса, кажется, всё-таки попала точнёхонько в цель, так что... Но Чонгук его даже не слушает, все душевные силы бросив на то, чтоб незаметно рискнуть разобраться с волной накативших враз ощущений. Той самой, что поднимается прямо в душе фактом того, что келья, чёрт побери, снова затоплена. Почерк знакомый: всё та же вода, что достигает уровня середины бедра, не выходя за пределы их комнаты, и внезапно Чонгук от радости хочет тихонько, но вскрикнуть, потому что это значит одно, чёрт возьми, только одно. И он даже не очень уверен, что действительно хочет подумать о том, что проплывшие мимо него панталоны, очередные и безнадёжно испорченные, вызывают у него столько самых позитивных эмоций. Но вздох у Тэёна: — А ведь они были новыми. Тебе не кажется, что он повторяется? — Поверь мне, — для ответа Чонгук вынужден хорошенько откашляться. — Сейчас это не самое важное. — Мне нравится то, что твои проделки всегда бьют точно в цель, пусть они, мягко говоря, и дерьмовые, — замечает тем временем друг. — Тэён, ты, вроде бы как, к Хосоку шёл, разве не так? — Как бы грустно то ни было, но он подождёт. Я отличный друг. Я могу снова побежать к коменданту, если ты хочешь. Но нутро почему-то подсказывает, что лучше Тэёну свалить поскорее — и уже даже так, чтобы на всю чёртову ночь, не возвращаясь. И что жаловаться ему тоже не нужно, потому что, собственно, незачем; — Нет, Тэён, я сам разберусь. Лети к своей второй половинке... — Части души. — Части души, — не спорит целитель. — Будь так любезен. — Бог свидетель моих попыток помочь, — разводит руками сосед, а после салютует и, развернувшись на пятках, идёт в другую часть их крыла, чтобы уже в самом конце коридора развернуться и проорать: — Сладких снов, детка! — Хуетка, — мрачно бормочет себе под нос лекарь со вздохом, всё же не до конца понимая, что теперь ему делать. В прошлый раз комендант пошла в обход, прищучивая каждого водного мага, и вода исчезла даже раньше, чем та дошла до кельи Тэхёна с Чимином, не оставив после себя никаких совершенно следов, кроме, разве что, разъехавшихся листов пергамента и безнадёжно испорченных ночных панталон. Даже дерево коек не вздулось, а постель осталась сухой и чистой, будто кое-кто неизвестный подумал, что не стоит всё же перегибать палку. Чонгуку, если честно, в данный момент абсолютно плевать на то, что в этот раз будет с мебелью в комнате. Ничто не имеет значения, кроме как факт нахождения воды внутри помещения. Воды, что не выходит за пределы порога, пока он стоит в тёмном пустом коридоре — отбой давно уже был, и сейчас он очень рискует со своими привычками шататься до ночи, потому что комендант может решить сделать обход и увидеть его. Даже Тэён уже где-то там, далеко, закрыл дверь за собой, а Чонгук всё так же стоит и не понимает, где ему, чёрт возьми, спать, а ещё — что делать с желанием вдруг разрыдаться от облегчения, потому что это уже вообще будет за гранью нормального. И в то же мгновение, будто его мысли были услышаны, вода пропадает. Панталоны жалкой тряпкой с чавканьем падают на пол, пишущие предметы, включая скляночку с пахучим маслом Тэёна, которым тот пользуется, чтобы благоухать, подобно цветочному лугу, падают вниз с внушительным грохотом, но всё это чертовски неважно, ведь буквально из ниоткуда, но всё-таки сзади, над самым ухом, раздаётся низкое, хриплое: — Детка? — и Чонгук замирает, чувствуя дрожь на самых кончиках пальцев, потому что чувствует чужое дыхание, что опаляет тихим выдохом ушную раковину. — Он назвал тебя детка? — и в голосе этом, столь ему, на секундочку-так, ненавистном, проскакивают странные нотки, которые распознать невозможно. По неясной Чонгуку причине неожиданно хочется захныкать немедленно, чтобы затем простонать тихое: «Нет, это не то, что ты думаешь». Но по другой, куда более взвешенной — по крайней мере, юноша хочет на это надеяться, — он просто обязан отыграть свою роль в очередном акте этой пьесы с достоинством. И именно поэтому он не берёт, а себя в руки поспешно хватает, фигурально сжимая в тисках свою жалкую суть, что так радуется чужому присутствию, чтоб повернуться в итоге и улыбнуться незваному гостю широко и радушно — с издёвкой: — Даже если и так, что с того? Раздражающий, высокомерный, надменный Тэхён являет собой блядского демона прямо здесь и сейчас, и даже ноздри у него едва заметно подрагивают по непонятной Чонгуку причине, а глаза смотрят пристально, вовлекая в свою черноту. Изгнанный принц не ведает жалости и не способен помогать простым людям, потому что не видит в этом собственной выгоды, что тоже обусловлено происхождением. Чонгук никогда не испытывал уважения к тем, кто искусно умеет создать миллионы ярких иллюзий действительности, прячась в тени, и вести себя так, будто мимо них ничто не проходит. Это ведь... беспринципно и гадко, жестоко и низко, порождает желание дать в челюсть наотмашь, чтобы научился считаться с другими людьми. Но если это действительно так, приходит вдруг в голову мысль, то почему в это мгновение так отчаянно хочется, чтобы то, что у него с первым рассветным не рассыпалось, по волшебству вернулось к Тэхёну и немедленно восстановилось здесь и сейчас? Иначе, понимает внезапно, он банально не выдержит. Заскулит, упадёт на колени, сам отсосёт аккурат в коридоре — опыт есть, он хорош в этом. Но даже если так и случится, если уж и сложатся звёзды, то Чонгук гарантирует: всё им будет сделано качественно и со всей ослепляющей ненавистью. — Ничто в этой Башне не проходит мимо меня, — этот чёрт тем временем ему улыбается, вскинув тёмную бровь: — Если бы ты с этим парнем стал неожиданно ближе, я бы узнал. — А если прошло? — ядовитым ответом плюётся Чонгук, и, для себя самого неожиданно, вдруг добавляет с нотками закипающей злобы: — Прошло, пока ты развлекался со своей новой подружкой? — и снова коротко вздрагивает — от внезапности собственных слов, однако сейчас его собеседник это отчётливо видит. Тэхён начинает внезапно смеяться: негромко, но явно от всей своей чёрной души, провоцируя сжать в кулаки руки в приступе ярости. На что конкретно направленной, Чонгук не знает сейчас толком и сам. — Ах, так вот оно что? — и Ким смотрит с хитринкой. — Малыш Гукки ревнует? Ему оказалось мало внимания? Он нуждается в его новой порции после того, что случилось той ночью? — и протягивает тыльной стороной свою невозможную руку, на желании хорошо пососать каждый палец которой Чонгук ловит себя прямо здесь и сейчас, к стыду своему. Особенно, когда маг воды бесстрашно касается костяшками его левой щеки, той самой, что уродлива шрамом, и взгляд его становится донельзя задумчивым. — Знаешь, Гукки, мне так нравится, когда ты улыбаешься. У тебя улыбка красивая: такая по-детски милая, несмотря на твой ужасный характер, и эти два зуба, что слегка выпирают из общего ряда, очаровательны. Улыбайся, а не ревнуй, хотя тебе и это идёт, — и нос морщит в доброй насмешке: — Ты горячий что телом, что сердцем, и всё делаешь ярко. Мне всё чаще кажется, что судьба распорядилась неверно: твоя стихия — огонь. Чонгуку ему хочется то ли со всей любовью втащить, то ли отдаться — он пока ещё не решил. Но всё, что почему-то сейчас имеет значение — прикосновение холодной кисти к его разгорячённой щеке. В принципе всё, что в это мгновенье почему-то имеет значение — это Тэхён во всей своей красоте и очередной игре на эмоциях, а Чонгук... принимает эти сложные правила, когда кончики смуглых пальцев скользят к его рту. Принимает, чтобы выйти из неё победителем, но предварительно бросить негромко: — Можешь звать меня Огненным Чонгуком, если так сильно хочется, возражать я не буду. И, да, Ким Тэхён, мне правда было мало внимания, пока ты развлекался с этой девчонкой по имени Леа. И, приоткрыв губы, касается языком чужой подушечки пальца, чтобы после — обхватить, втянуть, не разрывая терпкого контакта двух взглядов, а потому не пропускает момент, когда глаза напротив слегка расширяются: Тэхён держит себя в руках ну просто отлично, пусть сейчас замер, не шевелясь. Но этот раунд, Чонгук клянётся, что оставит лишь за собой, чёрт бы побрал. Потому и прикрывает глаза, тихо вздохнув, и посылает к собственному языку негромкую вибрацию стона, чтобы после выпустить влажно из плена рта эти фаланги и проскулить тихо: — Малыш Гукки всё ещё хочет внимания. Возможно, хочет тебя в себе целиком, Тэтэ. И да, он определённо победил в сегодняшней схватке: Тэхён к такому явно не был готов, а потому стонет на выдохе, чтоб пальцами резко схватить за грудки и притянуть к себе в поцелуй, что языком к языку, в рот нагло, в стену Чонгука вжимая. Заставляет целителя сквозь одежду почувствовать, что, чёрт, возможно, ждал этих слов с самой первой секунды этой чёртовой встречи, и безжалостно, без тени стыда, потирается о чужое бедро, выстанывая в поцелуй тихое, невесомое: «Гукки». Которое, кажется, теперь будет сниться Чонгуку во влажных кошмарах, ведь он тоже не может — цепляется за чужие чёрные волосы, изо всех сил прижимается, тоже показывая, что хочет до искр из глаз. Растворяется. Падает. Рассыпается в пепел, потому что происходит кошмар наяву, а Тэхён быстро и чертовски решительно вталкивает его спиной вперёд в тёмную келью, чтоб на кровать опрокинуть и вжаться сверху, вылизывая каждый миллиметр взмокшей кожи на шее. — Гукки, у тебя есть масло? — произносит рыком в приоткрытые губы, целует жадно и быстро, не глядя скидывая бархат собственной форменной мантии и начав раздевать одного из обитателей комнаты без всякого намёка на робость. — Там... — задыхаясь в эмоциях, громко шепчет Чонгук, — ...на полу. Масло Тэёна. — Мы перед ним извинимся? — прижимая ладонь сквозь ткань тонких штанов к члену Чонгука, мурлычет изгнанный принц ему прямо на ухо, заставляя в пояснице прогнуться и толкнуться навстречу касанию. — Нет, он сам виноват. Тэхён смеётся негромко — это звучит потрясающе. Чонгука плавит в ответ, и он задыхается от нехватки мага воды, когда тот отстраняется, чтоб в темноте найти заветную баночку. — Разденься и быстро, я не могу долго ждать. «Я тебя слишком давно и сильно хочу» остаётся невысказанным, но красноречиво понятным. Чонгук в темноту быстро кивает, не думая, что его не увидят, и стягивает с себя до абсолютного всё так скоро, будто практиковался годами. Касание грубоватой ткани выданных на складе штанов в районе паха отдаётся на губах тихим шипением, но по итогу целитель всё-таки выдыхает не без облегчения, оставшись удовлетворённым тихим влажным шлепком, что в тишине темноты раздаётся, когда налившаяся кровью головка члена касается оголённой кожи живота. Тэхён это слышал, он знает. Иначе нет причин для того, чтобы тот, вновь уложив спиной на постель, сверху навис так неожиданно быстро, впился в губы с рычанием, обхватив ладонью обнажившийся ствол и впитывая ртом тот скулёж, что Чонгук издаёт при тесных первых движениях по каждой вздувшейся вене. Нет причин для того, чтобы Тэхён скинул с себя остатки одежды, чтоб после — вновь отстраниться и, закинув себе на пояс чонгуковы ноги, не полениться вылить тому на промежность едва, что не половину чёртовой склянки, не забыв о собственных пальцах. Чонгук хочет кричать от непонятного чувства восторга, которое топит всё его существо, когда маг воды, ниже спустившись, обхватывает губами головку, одновременно вводя внутрь него густо смазанный палец. Чонгука ведёт, его гнёт в пояснице от вихря эмоций, где смешались и похоть, и ненависть, и то самое странное, что заставляет сердце пропускать свои ритмы, когда, сука, не нужно. Чонгук сходит с ума. Чонгук просит ещё. Чонгук взрывается стоном, потому что в этом рту жарко и тесно, а два пальца массируют изнутри так, как никогда до этого не было. ...Он погрязает в новой ошибке. Та куда порочнее всех предыдущих: если до этого их связывали лишь поцелуи и миллионы невысказанностей, то сейчас его разрывает изнутри тем самым окрыляющим чувством желания в момент, когда Чонгук ощущает чужую большую головку, что проникает в него. Чонгук разрывается, хнычет и мечется под аккомпанемент тихого смеха ему прямо в шею, чтобы почувствовать наконец-то укус в её основание, когда в него спустя бесконечные мгновения мук от жажды соития, наконец-таки целиком погружаются. Это больно, однако то приятная боль — Тэхён мучил достаточно, чтобы сейчас он задыхался. Вновь распадался. Кончался как личность, до основания растворяясь в другом человеке и в тех ощущениях, что Тэхён дарит прямо сейчас, целуя со вкусом вязкой отдушки его собственной смазки, ритмично толкаясь. И, конечно же, шепча в губы простое: — Мой Огненный Чонгук. Мой малыш Гукки, я готов показать тебе всё удовольствие мира прямо сейчас. Чонгук слишком быстро кончает этой полной похоти ночью. Или кончается. Так и не понял.***
— Это ничего, к слову, не значит, — задыхаясь, роняет Чонгук в темноту спустя три мощных оргазма. Тех, что до судорог, от которых ощущаешь себя мокрым и грязным во всех чёртовых смыслах — после таких бы понежиться, выдохнуть, однако не с ним, ведь когда в ответ тихий смех раздаётся, с которым этот невозможный человек одевается, в груди поднимается новый виток негатива. — Я всё ещё тебя ненавижу. — Так сильно, что дал себя трахнуть, да, понимаю, — не спорит с насмешкой во тьме раздражающий бас. — Ценю это, Гукки. — Хватит меня так называть. — Гукки. — Ты... — Гукки, — Тэхён снова смеётся, а потом берётся за ручку двери, оставляя того лежать на постели. — Сладких снов, огонёк. И молча выходит, оставляя Чонгука и дальше распадаться от резко нахлынувших чувств аккурат до рассвета. Чёрт бы побрал эту сволочь, что умеет принимать десятки личин, менять тысячи масок, и всё это — всё это! — широко улыбаясь и не чувствуя ни капли стыда. Будто и правда иллюзионист какой-то, ей-богу.
