CHAPTER XVI
31 января 2023 г., 21:00
peter gundry — the serpents tongue
С каждым разом выходит всё лучше. В темноте ночных коридоров и в звенящей тиши помещения, что нарушается только едва слышимым свистом пламени свеч, он раз за разом приходит к успеху, постепенно разрешая долгожданным гостям оставаться подольше. Ощущения, что в такие моменты столь остры напряжением, кажутся яркими, динамичными, невыносимо насыщенными — словно в моменты, когда его тело заполняется смертью, Чимин ощущает себя невероятно живым. Если подумать, то можно понять: загробный мир — штука весьма интересная в своей неоднозначности; никто из него никогда не возвращался по собственной воле, чтоб рассказать всё в подробностях, однако итог главного выбора Чимин может призвать тогда, когда пожелает. Когда-то живые, но теперь — изуродованные своими былыми деяниями, на них и смотреть-то брезгливо, если подумать, не то, что в тело пускать, однако он не может не относиться к этому с трепетом. Единственное, о чём он всё же задумывается, собой являет расплату за ту необъятную силу, которую всё-таки получает. Тело о ценнике не заикнулось ни разу, что весьма напрягает, но, в принципе, абсолютно плевать — он отчаянно ловит себя даже на мысли о том, что если бы перед ним стоял выбор — сила в обмен на половину отведённого срока, — то он бы ни секунды не думал. В конце концов, погибнуть в расцвете приятнее, нежели ссохнуться старцем от стремительно летящего времени. — Сколько же я заплачу за тебя? — это то, что он говорит, глядя в зеркало на ярко-красный глаз на своём же лице. В нём горит огонь адского пламени, ненависти и абсолютнейшей злобы, но это совсем не пугает: в конце концов, он далеко не новичок, и именно это — причина, по которой он и решился на подобные выходки. Верховный его наверняка по голове не погладит, но да что бы он понимал! Местная Башня, как и любая другая, что находится под крылом у правителей — это не знания, это — политика чистой воды, где занимать пост сильнейшего приятно и выгодно. Так что тот наверняка сотрясается только от мысли о том, что его место может занять амбициозный юнец, да только проблема лишь в том, что юнцу наплевать на силу среди обычных людей. Чимин никогда не хотел внушать страх влиятельной должностью — куда больше прельщает его перспектива заработать себе репутацию и пройти по черепам для закрепления подобных уроков в чужих головах. Чимин никогда не стремился стать сильным, чтобы его кто-то заметил — сердце гнилое и чёрного цвета, что бесперебойно бьётся в груди, намного важнее заставить поверить в ту мощь, которую он нарастил, возвышаясь над сверстниками на пару-тройку голов. Чимину пост Верховного мага вовсе не нужен. — Дорого, верно? — и самым кончиком пальца касается угольных струпьев. Если быть до конца откровенным, он бы просто хотел заставить себя считаться с собой же, а ещё хотел бы... ...— Юнги. Тэхён, услышав напоминание, только вздыхает и крепко задумывается, глядя на вид за окном: всполохи рыжего по небосклону вновь обещают прекрасный закат, совсем, как тот самый, который не так давно был разрушен выходкой парня, с которым он меньше всего ожидал стать союзником. Парень же, в свою очередь, смотрит на него нечитаемо, однако же с нотками требования: взгляд чёрных глаз некроманта, если быть честным, даже немного пугает — обычно и без того неживой, сейчас он чувствуется даже мертвее обычного. Да и весь Чимин в принципе выглядит очень не очень: он будто ещё скинул в весе — скулы обострились сильнее былого; а цвет кожи из бледного приобрёл землистый оттенок. Не знай Тэхён точно, что это не так, подумал бы, что у того лихорадка, однако сосед определённо здоров и отличнейше помнит, что ему обещали. Вот и сейчас стоит, немного нахмурившись и привалившись к стене обтянутым в чёрный бархат плечом — ожидает. А изгнанный принц, головой покачав, задаёт свой вопрос: — Что с тобой? — О чём ты? — ни следа от привычной надменной насмешки, лишь упрямая хмурость, словно бы чертовски устал и очень не хочет, чтобы его донимали. — Ты выглядишь так, будто вот-вот грохнешься в обморок. Я бы не хотел потом разбираться с Верховным, как же так вышло, что ты помер у меня на глазах. Что с тобой? — Тэхён повторяется, совсем не ожидая услышать честный ответ, но приготовившись ловить за хвост любую эмоцию, которая мелькнёт на красивом лице: такое, как правило, зачастую говорит куда честнее и больше, чем рот. Но на лице Чимина ничего не читается, когда он повторяется тоже, глядя собеседнику прямо в глаза своими совсем не сияющими: — Мне нужен Юнги. Ты обещал. У нас с тобой сделка. — Я пытался быть хорошим соседом, — замечает маг воды с очередным вздохом, но после, кивнув себе самому, на койку присаживается, чтобы сказать: — Он за тобой наблюдает. Мне как стороннему это видно просто прекрасно, так что безопаснейшим для тебя вариантом будет лишь подойти. Но тогда он тебя оттолкнёт. — Поэтому мне нужен небезопасный вариант, который точно сработает, — говорит ему некромант. Тэхён молчит с долю секунд. А после тянет: — Заставь его немного понервничать. У тебя это хорошо получается. — К примеру? — Покалечиться во время спарринга? — Это ниже моего достоинства. Каждый здесь знает, что я могу уложить на лопатки даже того, кто до меня считался сильнейшим, — и Чимин без тени веселья улыбается своему собеседнику, явно намекая на то, чем кончилась их первая встреча. Это сильно задевает по самолюбию, однако же принц виду не подаёт: — Либо так, либо никак. — Ладно, посыл твой я понял, — кивает сосед по келье, — придумаю что-нибудь. К слову, Чонгук ночами часто танцует в пустой аудитории для магической практики — той, что к голубятне поближе. Ты знал, что он в прошлом был профессиональным танцором в рабстве на Юге?«Так вот, откуда ему знаком наш язык!»
— Нет, я не знал, — честно отвечает Тэхён. — Но он не похож на южанина. — А он и не вашей породы: его мать была проституткой здесь, в Кноссисе, и залетела от одного из клиентов. Потом его продали какому-то там караванщику, и в итоге он танцевал с веерами, а после, будучи мелким, разбил тому голову. Насмерть. — Стой-стой-стой... — немыслимо! Просто неслыханно, насколько лихими бывают порой петли судьбы! — Так это Чонгук — «Кровопролитный танцор»?! — Что это значит? — у Чимина даже голос сейчас звучит до странного будто бы... выжженным. Словно лишённым эмоций, но Ким честно рассказывает: — Соли — его бывший хозяин, был весьма знаменитым купцом, но уж очень любил маленьких мальчиков. За это его, мягко говоря, не уважали, однако его товар был хорош и достаточно качественен, так что люди всё равно вели с ним дела. Его последний мальчишка был известен как Танцор с веерами — говорят, что те выступления, которые он давал, поражали людей до самого сердца. Юн, гибок, прекрасен, всё, как полагается, — и Тэхён только и может, что головой покачать. — И наверняка ужасно травмирован. Душой, я имею в виду: все его мальчики, как ходила молва, либо сходили с ума, когда Соли их продавал, либо уходили из жизни своими руками. А вот последний приложил все усилия, чтобы изменить ситуацию — во всех смыслах сказанного: он проломил ему череп, после чего раскрыл себя магом, и по этой причине избежал наказания, отправившись в одну из Башен Валласа. У нас после этой истории страна будто с ума посходила: неслыханно, чтобы раб убил своего господина, а после остался в живых. Но тому удалось. — А Чонгук-то куда интереснее, чем кажется, — некромант на это лишь хмыкает, а затем, кивнув себе самому, идёт к выходу из помещения. Чтобы на самом пороге всё равно обернуться и негромко сказать: — Я ухожу тренироваться. Если кто-то будет искать, то ты меня не видел с утра. Не хочу, чтобы меня отвлекали. — Так и не скажешь, почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот переедешь к своим шавкам из преисподней? — не сдаётся Тэхён. А Чимин, бросив ему кривую усмешку, замечает на это: — Это лишь небольшая часть платы за мои тренировки. Буду к рассвету. Бывай. И выходит за дверь.***
hans zimmer — day one
Уже сильно за полночь спускаясь по узким ступенькам из голубятни и с облегчением ощущая отсутствие колкости, что всегда остро чувствуется, когда за пазухой пергамент прилегает к коже достаточно плотно, Тэхён не перестаёт размышлять. О, быть может, Чонгуке — живая легенда с родной земли внезапно нашлась в непосредственной близости, и знаменитость хотелось бы расспросить с особым пристрастием, да возможности нет. Нужного доверия, в общем-то, тоже — принц откидывает идею настолько же быстро, насколько пытается спуститься из башенки в надежде быть никем не замеченным. А ещё он не перестаёт размышлять о своём соседе по келье: неживые глаза некроманта были слишком хитры, когда тот предлагал ему сделку — словно бы Чимин что-то мог знать или о чём-то догадываться. Его сосед по келье пусть и занят сейчас совершенно иными вещами, которые ума мага воды совсем не касаются, но всё ещё остаётся по-своему гением: нет уж, Чимин точно не того сорта людей, что выдвигают условия, будучи не до конца уверенными, что непременно останутся в выигрыше, да и само неожиданное предложение, если быть честным, смущает Тэхёна своей внезапностью. Уж больно Чимин был уверен, что тот согласится. Будто бы знает Тэхёна лучше него самого. А что, если он видел их в тот день в столовой? — от этой мысли Ким замирает, вцепившись в перила, и мысли рассыпаются по сознанию несвязными бусинами. Сам факт грехопадения до сих пор не даёт думать нормально: оказывается, так мало нужно Тэхёну для того, чтобы сломиться и сдаться, даже если он вслух никогда не признается в этом. И всё-таки жизнь — штука странная, как ни крути, непредсказуемая, как ни загадывай. Тэхён, сам себя поднявший с колен, за последние годы свыкся с идеей, что он, наступив на глотку себе самому, избавил себя от любовных привязанностей, оставив в ожесточившемся сердце местечко только для дружбы и похоти. Однако сейчас, раз за разом в мыслях прокручивая образ одного человека, ловит себя на сильнейшем волнении. Такого характера, когда руки внезапно потеют, дыхание сбивается к чёрту, а сердце нещадно колотится, игнорируя каждый запрет, рассудком ранее выдвинутый. Это так странно, что именно тот, кто разрушил привычный мироуклад своим дурацким желанием мелко нагадить; тот, кто раздражает до кончиков пальцев; тот, кто заносчив и не знает, что такое такт вовсе... смог поставить его на колени и заставить вновь ощутить нечто подобное. Замерев на последней ступеньке, Тэхён хмурится, не делая шага. Он боится додумывать или что-то загадывать, однако сейчас в его жизни есть вещи, которые можно назвать очевидными. После случая в трапезной Чонгук не только прекратил все попытки уязвить принца или задеть, но и, чёрт побери, быстро отводит глаза, стоит только им случайно пересечься взглядами где бы то ни было. Сердце, что до последнего принадлежит жаркому Югу по праву рождения, горит привычным огнём: разузнать, понять, найти все ответы — привык Ким Тэхён, что в этой Башне ничто не проходит мимо него, но больше всего он не хочет быть опозоренным. Раскрыть свой родившийся вдруг интерес будет опасным: случись вдруг ошибке, Чонгук не забудет. Тактично не промолчит, не оставит всё в тайне — отнюдь, принц может поклясться: целитель приложит усилия, чтобы каждый здесь знал о том факте, что Тэхён вдруг подумал, что между ними может быть нечто большее, чем жажда войны. Люди охочи до слухов, им не будут нужны доказательства, ведь жаркая сплетня о том, что тот самый Тэхён вдруг мог мимолётно влюбиться, обжигает одним только домыслом. Однако о том, что произошло между ними в обеденном зале, Чонгук явно никому не рассказывал. Вопрос времени? Может быть. А может, и нет. Принц напрочь отказывается верить в чужой интерес, но почему-то раскрывается Леа, к которой, кажется, с каждым днём прикипает всё больше. Что тоже, к слову, своего рода ошибка по ряду причин: Тэхёну друзья не нужны. Или нужны, но такие, которые будут готовы на то, чтобы ради него пойти в Ад — Юнги был таким, однако сейчас всем своим видом даёт понимание, что эта эпоха закончилась. Не из-за секса: будь дело только лишь в нём, Мин бы сразу сказал. Значит, что-то изменилось в самой душе сына советника, одни принципы уступили другим. Но Леа... другая. Юнги всегда казался надёжным из-за своей молчаливости и умения выслушать, однако в девушке этой Тэхён находит иное. Юнги его понимал, потому что им обоим казалось, что они две части целого; в случае с Леа Ким понимает, что это мнение было ошибочным, потому что только лишь с ней осознаёт неожиданно, что может сказать всё, что угодно, и она никуда это не вынесет. Только с ней может расслабиться. Или, возможно, ему лишь нужно было хотя бы один чёртов раз наконец-таки выговориться, а она... располагает. Будто они были знакомы когда-то давно, связанные общей нитью судьбы, и в другой жизни тоже станут необходимым сердечным дуэтом, если та, конечно, имеется. Она сочетает в себе родное и тёплое, порой — назидательное, но её хочется слушать и, что главное, слышать. Потому он и делится тем, что в душе происходит, а она после потока его откровений, тех, что до жалкого хрипа к концу, лишь руку протягивает, ерошит отросшие чёрные волосы, и говорит короткое: — Чувствую бурю. — Что ты имеешь в виду? — Как бы сильно ты этого ни отрицал, — вздыхает она. — Как бы даже самому себе ты ни лгал, но всё очевидно, всё налицо. В этой паузе, между вами повисшей, ты, Ким Тэхён, скучаешь по вашим обоюдным эмоциям. Чонгук тебе нравится, только это выглядит колко и глупо. По-детски, а оттого — очень смешно. — Ты точно слушала то, что я тебе говорил? — для галочки решает он уточнить, однако прикрывает глаза, позволяя тоненьким маленьким пальчикам проворно перебирать угольно-чёрные пряди. — В моём сердце больше нет места любви. Любить — это больно. Я закрыл себя от этого чувства. Леа вслух не смеётся, но глаза — голубые, пронзительные до самых костей — за неё всё говорят, когда она смотрит ему прямо в лицо и отвечает серьёзно и мягко: — Любовь, Ким Тэхён, никогда не предупредит перед тем, как постучаться. Она до чёрта внезапная, но в этом и есть её прелесть. Этот мальчик запал тебе в душу, и ты ему — тоже, иначе бы после случившегося он бы не отводил своих глаз, не зная, что ему с собой делать. Ты можешь отрицать это всё сколько угодно, но рано или поздно оно прорвётся наружу и может ранить тебя. Просто себе хотя бы признайся, чтобы потом, когда вы сорвёте друг с друга одежду, отделаться лёгким испугом, а не чувствовать панику, — и озорно улыбается, чтобы по-сестрински в нос чмокнуть и подмигнуть после: — Я буду болеть за твою любовь, хорошо? — встаёт, взмахнув полами чёрной форменной мантии, и идёт на выход из кельи — Тэхён знает, что она не хочет встречаться с Чимином. Кто вообще в здравом уме захочет искать встречи с обозлённым на весь белый свет некромантом, у которого мир клином сошёлся на собственном эго? К слову, быть может, у него даже есть ответ на этот вопрос. И у самого Чимина, что греха-то таить, он тоже есть, а сделка дурацкая, которую он ему предложил, являет собой лишь игру, правила которой изгнанный принц пока не понимает. Однако в интересах собственной шкуры будет разгадать чужой план и истинность целей соседа по келье как можно скорее. — Леа, у меня есть вопрос, — произносит он ей уже в спину. — Это какой же? — она говорит уже от самой двери, повернувшись. — Как ты узнала, что я... буду там? Почему решила пойти со мной на сближение? — это правда то самое, что порой душу терзает, хотя, пожалуй, на самом-то деле, является только верхушкой того, что его правда волнует. Однако только на эти вопросы она сможет ответить, остальные находятся за пределами её компетенций. Те же, которые «Почему я раскрываюсь тебе, а ты раскрываешься мне?» или же «Почему я чувствую в тебе такое родство, будто наша дружба является предначертанием?», навсегда, увы, безответны. Иллюзионистка смотрит на него какое-то время, задумчиво губу закусив, а потом вздыхает и пожимает плечами: — Назови хоть одного мага в Башне, который не знает, кто такой Ким Тэхён, и я скажу, что он лжец, потому что о тебе невозможно не знать. Ты сильный и сложный, а меня всегда влекло к тебе из-за этого. Не только из-за этого, ладно уж, но я никогда не смогу тебе честно ответить, как же так получилось, что я стала ощущать в тебе что-то важное с первого взгляда, — и только вздыхает: — Ещё до знакомства, можно сказать. Я за тобой наблюдала довольно долгое время. Ты приехал сюда, будучи крайне подавленным, а затем растворился в Юнги, ошибочно приняв уважение и жажду быть понятым за какую-то высшую связь или предназначение. А теперь ты пал. Снова разбит, снова подавлен, но вовсе не потому, что тебя, как ты думаешь, предали. — И почему же? — горло першит. — А потому что в твоей жизни появился мальчишка, который тебя растормошил и заставил понять, что и такому, как ты, можно дать отличный отпор. Он обвёл тебя вокруг пальца, разжёг те эмоции, которые твоя первая любовь даже разжечь не смогла. Поэтому ты и разбит: просто не знаешь, что с собой таким делать, потому что быть уязвимым ты уже много лет, как отвык. И он тоже не знает, что делать с собой, поверь мне. И если ты хочешь знать моё мнение, то Чонгук будет тем, кто тебя либо разрушит, либо правда воздвигнет в тебе нечто новое. Тэхён замирает, услышав эти слова и прислушиваясь к себе самому. Сердце, стоит только услышать имя Чонгука, подозрительно сбивается с ритма, в то время как душа же скрипит неким сомнением, которое звучит полным надежды вопросом «Может быть, всё же не он?». И по лицу Леа видит, что все эти раздумья на лице отпечатались, и она видит каждое. Спасибо, что не комментирует: об этом думать не хочется. Не здесь, не сейчас. — И всё же, ты не ответила на мой первый вопрос. Как ты узнала?.. — Я... — и девушка задумчиво морщит маленький носик. — Не знаю. Почувствовала? Кажется, больше походит на это. Я просто поняла, что мне нужно быть в определённом месте здесь и сейчас. Это странно, но чёртова правда. Здесь и сейчас же Тэхён делает вдох и всё-таки спускается с последней ступеньки той лестницы, что ведёт в голубятню, ощущая себя разбитым, разрозненным. Леа зародила в его голове слишком много поводов для того, чтобы думать. Вернее, кажется, лучше сказать, что просто заставила каждый из них выйти из тени сознания, привлекая внимание и заставляя хорошенько помучиться. Идя по пустому коридору в свете луны — ярком, пронзительном, — он хмыкает собственным мыслям: никогда, право слово, не думал, что может скучать по лосиному дерьму на своей же подушке. Все эти гадости — мелкие, колкие, в какой-то степени были даже забавными. Имели свой характер, оттенок, но, самое главное, будто давали ему возможность... Рискнуть наконец-таки жить? Тэхён точно не знает — уж слишком много всего навалилось. В раздумьях остановившись у одной из дверей, что ведут в аудитории, даже задумчиво пальцем постукивает по её косяку. Последние несколько прожитых им в тишине долгих месяцев на ярком контрасте с тем эмоциональным накалом, которым они с Чонгуком начиняли друг друга, теперь кажутся чем-то странным, неправильным и, можно сказать, иллюзорным. Об этом и правда нужно крепко подумать, возможно, чтобы уже себе наконец-то признаться и перестать терзать ум хоть чем-то? Ты можешь пускать пыль в глаза окружающим, но себя ведь обязан знать настоящим. — Чёрт! — раздаётся неожиданно приглушённое и в какой-то степени злое аккурат из-за двери. Оказывается, ту затворили неплотно: Тэхён от неожиданности вздрагивает и чутко прислушивается, но ничего, кроме странных звуков шагов босых ног по полу, не различает. И почему-то решает проявить несвойственное ему любопытство, аккуратно толкая дверь от себя в тайной надежде, что не скрипнет, не выдаст. Чтобы пожалеть об этом немедленно.«К слову, Чонгук ночами часто танцует в пустой аудитории для магической практики — той, что к голубятне поближе. Ты знал, что он в прошлом был профессиональным танцором в рабстве на Юге?»
Потому что в пустой аудитории, где столы и стулья сдвинуты к стенам, есть только один человек. Человек, внезапно гибкий образ которого, кажется, ранит в самое сердце, ведь обычно скрыт чёрной форменной мантией. Тэхён теперь знает, но всё равно неготовым оказывается: вид чужой стройности и изящного стана будит тех самых бабочек внизу живота, ведь изволит раскрывать себя чем-то невообразимо прекрасным в ярком свете луны, что льётся из высоких резных окон. Чонгук. Чонгук и рубашка белого цвета и свободного кроя, что полупрозрачна в этом холодном сиянии. Кайма картинного торса под ней, оттенённая игрой света и тени, позволяет разглядеть тонкую талию и сильные плечи того, кто нежданно разум пленил. Прикрыв глаза, Чонгук в невероятном, божественном танце словно играет, проверяя тело на прочность, а теперь ещё и трезвость сознания своего случайного гостя. Того самого, что за косяк изо всех сил цепляется пальцами, во все глаза глядя на то, как красивые босые ступни, явно знающие, что им следует делать, быстро перебирают по холодному полу из мрамора, пока их обладатель, от самого сердца отдаваясь ритму, звучащему только в его голове, в пояснице прогнулся невыносимо изящно, а затем — и в коленях так грациозно, будто из воска был соткан, а не из плоти и крови. И вновь распрямляется, подобный прекрасному лебедю, что словно в предсмертной агонии, но с жаждой прожить мгновением дольше, распрямляет свои прекрасные крылья. Тэхён боится дышать. Однако и взгляд оторвать от увлажнившейся кожи, ныне луной ласково выбеленной, сейчас тоже не в силах. Ощущая себя настоящим преступником, только и может, что различать капельки пота да наблюдать за тем, как острый кадык быстро перемещается с места на место при частых сглатываниях. Чонгук не замечает: танцует, подавляя остатки рассудка, заставляя Тэхёна в это мгновение ощущать сразу всё, и этого до невероятного много — кажется, прямо сейчас он не справляется. Не справляется так, что даже в будущем не возымеет возможности перехватить штурвал у своих столь порывистых чувств, настолько силён шквал эмоций, которыми его пришивает к мрамору пола. Тэхён знает, что то, что он видит, наблюдать совершенно не должен: это словно мольба, словно крик об усталости, безграничном отчаянии; нечто такое, что нельзя видеть чужому — выплеск эмоций, накал напряжения, что красиво возведён в абсолют движением гибкого тела в пространстве и словно сквозь время. Чонгук не замечает: копна сильно отросших тёмных волос шелковистой волной вздымается от движения воздуха, когда он подставляет лунному свету шею доверчиво, едва, что не пола затылком касаясь, а потом эффектно разгибается звонкой, чистой струной. Тэхён смотрит на игру холодного света и тени. На то, как же чувственно, сильно человек может отдаться сложности танца даже без музыки, заражая даже его, наблюдателя, этой грустью, тоской и отчаянием, которые передаёт каждым движением тела. Особенно остро Тэхён разделяет с Чонгуком всю палитру эмоций, когда тот руки раскидывает, к двери стоя спиной и делая бьющую по сердцу волну от одних кончиков пальцев к другим. Это так эффектно. Так сильно, чёрт бы побрал. Тэхён смотрит и понимает, что перед его глазами — искусство, апогей любых совокупностей всех мирских красот. Та сторона его заклятого недруга, которую он раскрывает только здесь, в одиночестве, ни разу с ритма не сбившись. Такое не идёт от учения, такое не поселить тренировками в мышцы, оно берёт свой исток сразу из сердца, чтобы выплеснуться во всё тело за раз волшебным лекарством, выходя за пределы и исцеляя душу любого, кому посчастливится это увидеть. Смотрит и понимает, что окончательно и бесповоротно пропал в этих резких, но плавных движениях, в которых сам Чонгук не теряется. Напротив: убивает навылет той болью, что передаётся каждой волной, каждым выбросом рук, каждым шагом и каждым изломом его прекрасного тела. Тэхён смотрит и понимает, что окончательно сдался, смирился и потонул. Потонул в чёрном омуте вод, что на «Ч», а в данный момент немного сходит с ума и отчаянно хочет коснуться. А в голове слишком пусто и гулко, чтобы негромкий вкрадчивый голос близкой подруги прозвучал в ушах незамеченным.«Любовь, Ким Тэхён, никогда не предупредит перед тем, как постучаться. Она до чёрта внезапная, но в этом и есть её прелесть»
В этом танце нет ничего непонятного. В этом танце далёкий от искусства Тэхён как никогда видит желание жить. Даже если сквозь боль. Даже если сквозь утрату и муку, сквозь обиду и глупости — Чонгук хочет жить, заражая того, кто за ним наблюдает, этим желанием настолько же сильно, насколько и губит своей красотой.«Этот мальчик запал тебе в душу, и ты ему — тоже, иначе бы после случившегося он бы не отводил своих глаз, не зная, что ему с собой делать»
Как же Леа права. Потому что в это мгновение Тэхён больше всего на свете желает, чтобы Чонгук впредь никогда не отводил своих невероятнейших глаз, когда они ими снова столкнутся. Он мог отрицать это желание сколько угодно, но рано или поздно оно бы всё равно прорвалось из сердца наружу, сильно ранив его, так пусть калечит сейчас, потому что Тэхён как никогда понимает одну простейшую истину. Он правда готов к любому страданию, если это будет боль бури эмоций, что в нём рождает Чонгук. Тот самый Чонгук, что замирает к двери лицом, останавливаясь и опустив свою прекрасную голову, а затем открывает глаза, поднимает лицо и замечает того, кто слишком обескуражен увиденным, а потому скрыться не успевает. Того, кто стоит, словно пронзённый насквозь, и смотрит в ответ, не теряясь и не убегая. Только и может, что слышать, как тяжело дышит тот, кто только что показал ему всю красоту жизни за раз, но двинуться?.. Уйти?.. Сделать вид, что не видел?.. Разве так можно? Разве это не грех? — То, что я сейчас скажу тебе, будет звучать как фееричная глупость, — голос хриплый, болезненно-ломкий, ещё ниже обычного, и принц вынужден хорошенько горло прочистить. — Но могу ли я попросить у тебя разрешения? — Рискни, — сипит целитель в ответ в неловкой попытке восстановить сердцебиение после такого экспрессивного танца.«Чонгук будет тем, кто тебя либо разрушит, либо правда воздвигнет в тебе нечто новое»
— Можно я тебя поцелую? Чонгук смотрит на него прямо в упор, не удивляясь ни капли. Уставший, серьёзный и вдумчивый — белая кожа всё ещё сияет лёгкой испариной, волосы влажные. Но впервые за месяцы глаз не отводит. Будто это всё происходит действительно именно так, как должно было случиться. Будто вопрос и правда уместный, естественный, правильный. — Можно, Тэхён. Возможно, это просто ошибка, думает принц, быстро сокращая дистанцию, цепляясь пальцами за белую ткань на груди и жадно прижимаясь губами к губам, с трепетом в сердце получая ответ. Просто ошибка, волшебство ночи, момента, случайно совпавшие звёзды, и всё это утром рассыпется в пыль. Но сейчас они здесь. Всё ещё, может быть, ошибаются, однако дают волю тому, что так ярко чувствуют, отдаваясь эмоциям и поцелую с ноткой тлеющей страстной тягучести. Холодные пальцы Чонгука на его коже шеи — касаются ласково, почти невесомо, и от этого жеста волна дрожи пронзает тело Тэхёна. Это действительно выглядит так, как и должно быть. Пусть, скорее всего, утром и рассыпется в пыль. Но, а пока... До рассвета ещё далеко.
