CHAPTER XIX
31 января 2023 г., 21:00
peter gundry — the sacred order
— Забавно, что ты, провально и слепо одержимый моим бывшим любовником, так точно умудряешься подгадать нужное время и место, когда того требует случай. Это Тэхён говорит ему невыносимо солнечным утром, стоит Чимину открыть глаза, сонно щурясь от ярких лучей, что струятся из узких окон в опостылевшем ему лазарете, а потом переводит взгляд на табурет возле себя. Падший принц, мягко говоря, выглядит чертовски неважно, так, как мог бы выглядеть, если спал всего пару часов: цвет кожи несколько бледен, под глазами — круги, но широкая квадратная улыбка на скуластом лице — широченная, чертовски довольная. Быть может, всё дело в том, что прямо по шее у него разбросано множество багровых отметин, какие бывают, если во время секса ты слишком переполнен эмоциями. Если Чимин скажет, что у него есть вопросы, то безбожно соврёт, поскольку нет ни единого — он слишком хорош в авантюрах, а в этой-то и подавно: здесь одним выстрелом устраняются два зайца за раз — и Чонгук-моралист наконец занят делом, и влюблённый в Чонгука Тэхён с возможным желанием вернуться к Юнги сходит с дистанции. Всё до запредельного просто, а свою такую игру Чимин не считает чем-то плохим: в конце концов, каждый остался лишь в выигрыше. — Ничего сказать-то не хочешь? — наклонив к плечу голову, тем временем интересуется принц. — Я не одержим, — хрипло произносит Чимин, садясь на кровати и игнорируя подоплеку вопроса. Пусть они и соседи, скрепившие друг с другом союз, но не друзья — у Чимина их нет, как и прочих лишних привязанностей. — Но рад, что ты, наконец-то, излил душу самым приятным из способов. — Чонгук возненавидит тебя, если узнает, что это ты посоветовал мне выдержать паузу в нашем общении с ним, а потом сделать какую-то гадость и брать его тёпленьким. — Ты хорошо его трахнул? — уточняет Чимин, вскинув чёрную бровь. — Так скажу: мы оба... были вдохновлены. Но повторюсь: сказать ничего мне не хочешь? — Если ты ждёшь от меня благодарностей, то ты их не услышишь, Тэхён. — И почему же? — Я себя спасать не просил. Сейчас ты здесь на лучшем счету: изгнанный принц предотвратил кровопролитие в Башне, — и некромант, усмехнувшись, только и может, что головой покачать. — Это тебе нужно говорить мне спасибо. — И это ты звал тренировками? — Тэхён благодарностей больше не просит: понимает, что Чимин до ужаса прав. — Ты бы погиб, если бы мы не нашли тебя, знаешь ли. — А я всё ещё себя спасать не просил. — Тебе так наплевать на то, что ты смертен? — Ким произносит это серьёзно, откинув все маски. По этой причине Чимин остаётся с ним честным и отвечает той же монетой, неотрывно глядя соседу по келье в глаза: — Я живу со смертью бок-о-бок всю жизнь. Я ей подчинился, когда ваш Бог отвернулся от меня окончательно, и я ей доверился. Если ей угодно меня забрать раньше, чем позже, то она будет иметь на это полное право: значит, я не оправдал ожиданий и не справился с силой, которую она мне дала. Всё до предельного просто. — Ты жаждешь этого, — нахмурившись, понимает Тэхён. — Ты хочешь, чтобы тебя все вокруг боялись до мокрых портков, постоянно находишься в поисках силы, но не для того, чтоб преумножить могущество. Ты хочешь когда-то не справиться. Но... почему так? Почему ты ищешь смерти таким извращённым путём? Здесь Чимин медлит с ответом, тщательно взвешивая каждое слово в своей голове и задумчиво глядя на тот клочок неба, что виден в узком окне лазарета. А затем задаёт встречный вопрос в качестве вводной: — Умереть немощным старцем или погибнуть на пике величия, Ким? — Погибнуть, ни о чём не жалея, — незамедлительно отзывается тот. — Ты всегда будешь о чём-то жалеть. Такова суть всех людей, — усмехнувшись, говорит некромант. — Будешь жалеть о том, что ты сделал или, напротив, не сделал. Но даже если духовно очистишься и будешь готовым к тому, чтобы сдохнуть, знаешь, в чём будет весь парадокс? — Удивляй. — В последний момент ты пожалеешь, что всё же умираешь сейчас, а не когда-нибудь позже. Так и всё-таки: старость или расцвет жизненных сил? — Тогда я выберу старость, — задумчиво тянет Тэхён. — А я выбираю второе, — поясняет Чимин. — Я хочу умереть в тот момент, когда дойду до предела. А так как я служу смерти, то это будет равноценный обмен. Цена моей силы.«А ещё я очень, очень устал»
— Вы с Юнги похожи больше, чем тебе может подуматься, — замечает изгнанный принц, поднимаясь с табурета у койки. Услышав нужное имя, Чимин болезненно морщится от волнения внизу живота: от него по телу проносится россыпь противных мурашек, а в груди появляется чувство давления. — И почему же? — Расскажет сам тебе, если захочет, — равнодушно бросает Тэхён, уже идя к выходу. — Когда тебя судят? — Сегодня. — Удачи? — Она мне не понадобится. — Ах, да, точно, ведь за тебя заступился сын советника с громкой фамилией Мин, — и, покачав головой, он продолжает свой путь до дверей. До Чимина доносится лишь едва различимое: «Этот сукин сын определённо везуч», но он не совсем согласен с этим суждением — по крайней мере, в контексте тех обстоятельств, в которых находится. В конце концов, то, что он начал к Юнги что-то чувствовать, едва ли можно назвать хоть каким-то везением. Скорее, неудачей и промахом. Или злым роком. Смотря, с какой стороны поглядеть.***
Долго в лазарете он не лежит: всего пару дней, где к нему, кроме Тэхёна с Юнги, по разу заходят Тэён и Чонгук, а больше посетителей нет, однако Чимин и не ждёт. Но ожидает того, как скоро к нему зайдёт свита из мэтров, чтобы демонстративно провести по всей Башне в один из подвалов, сковав запястья особыми путами. Такими, какие умеют ваять лишь маги на службе народа Кноссанта — магическими, что могут убить заключённого при попытке побега. И дожидается. Встретив с широкой улыбкой троих мрачных мужчин, что при виде него крупно и как-то вдруг вздрагивают, вместо приветствия Чимин только лишь спрашивает: — Разве мне не полагается время на то, чтобы, например, помыть голову? — Тебя ещё не казнят, чтобы дать тебе исполнить последнюю волю, но сейчас ты на грани, — бросает мрачно один из них. — Руки. — Я привык к тому, чтобы находиться на грани, — расслаблено замечает Чимин, садясь на неудобнейшей койке и покорно протянув ему руки, прижав кисти друг к другу. Выглядит он крайне невзрачно сейчас: больничные тряпки сложно назвать чем-то роскошным или хоть несколько сносным — рубашка из серого грубого хлопка и широкие, такие же точно штаны. У него даже нет обуви — чёрт знает, куда та подевалась, и, очевидно, так его и потащат на чёртов допрос. С одной стороны, процессия жалкая: трое охранников-магов ведут через всю набившую оскомину Башню босого юнца в неудобной для побега одежде, который не может перестать улыбаться такому абсурду. Но если прикинуть мозгами и вдуматься, то можно задасться вопросом: это ж как сильно они боятся его, что прибегают к подобным унизительным методам? И как глубок этот страх, что стоит ему, ни слова им не сказав, резко спустить ноги на каменный пол, так они сразу в страхе глаза пучат, разом напрягшись? Чимин абсолютно не против. Он заслужил, чтоб на него так смотрели. Заслужил, чтобы боялись, жались по стенам и старались дышать как можно тише, когда он мимо проходит. Он всю жизнь свою борется, чтобы просто-напросто выжить: один-единственный раз поступился с принципом, с гордостью, попросил у сына торговца щипок блядской буханки, и за это оказался на висельнице. В тот чёртов день их Бог лишний раз показал и ещё разок доказал, что Чимину он чертовски не рад. А в Чимине, вне зависимости от его возраста, всегда будет ярким огнём гореть жажда бороться с несправедливостью любой высшей силы. Он заслужил. Своей болью и кровью, потом, слезами, смертями, предательствами и одиночеством — он заслужил. И на достигнутом не остановится. А если эти глупцы посмеют ему помешать, то он их уберёт, не моргнув даже глазом. Но они не посмеют: у его протектора слишком громкое имя, а в этом ныне ослабленном тренировками теле кроется сила, что способна преломить ход десятков военных кампаний. Сила, овладеть которой никто не посмеет ему запретить: хоть из-за того, что Верховный шут, однако не дурень и знает, что если в Чимина вложиться, то это всенепременно окупится. Он всё выдержит. Как и всегда. Даже минуту позора (триумфа?), что сопряжена с десятками глаз и громкими шёпотами, терпит с достоинством, пока его ведут по коридорам туда, вниз, в подвалы. Люди из аудиторий высовываются, глядя на их процессию, все посторонние действия в этой чёртовой Башне враз останавливаются, словно часы со смертью владельца. Они являют собой картину довольно забавную. Чимин, что смотрит на всех собравшихся магов с лукавой улыбкой, и трое его сопровождающих, угрюмых и мрачных, что внимательно следят за тем, как он идёт перед ними и как крепко держит магия пут худые запястья на пояснице их пленника. Чимин, истощённый и бледный после совершения своего преступления и тщательной к нему подготовки, с чёлкой чёрного цвета, что падает ему на глаза, и трое упитанных, бесящихся с жиру мужей. Чимин, что идёт по холоду камня полов босиком, шурша широкими штанинами грязного, серо-белого цвета и порой неловко ежащийся от сквозняка, что заползает под полы больничной рубахи. И три холёных мужчины в одеждах из чёрного бархата. Пока они ведут его по коридорам, он ощущает себя одним из тех городских сумасшедших, что перебил половину собственной улицы — таких ведут сразу на казнь, без допроса, но они выглядят столь же болезненными и улыбаются с таким же диким огнём в больных взглядах. И сторонятся их точно так же, как сейчас и его: на пробу он делает шаг левее положенного и так же на пробу шепчет тихое «Бу!» в адрес девчонки, что пялится в первых рядах — та, взвизгнув отпрыгивает, почти лишившись от страха всех чувств. А ведь ещё накануне, небось, мечтала на нём поскакать, как и многие здесь. Чимин только смеётся, когда один из магов толкает его в спину грубее и рявкает тихо: — Ведёшь себя, как всегда, чёрт бы побрал. Хватит придуриваться, соберись ради приличия. — Я собраннее Вас в тысячу раз, мэтр Валлен, — на ходу обернувшись, он тому склабится: — Кто сказал, что допрос вашей верхушки может испортить мне настроение? — Ты налажал и сейчас в полном дерьме, некромант. Разве это не повод? — Я не налажал, а лишь вышел за рамки, — поправляет Чимин. — А вы все, сидя в них в страхе высунуть нос, живёте в дерьме постоянно, но радуетесь каждому новому затхлому дню. Почему я не должен учиться у вас? Вроде как, я сюда изначально приехал для этого. Валлен больше не произносит ни слова, лишь бросает под нос злое «Щенок», и процессия продолжает своё шествие по коридорам. Их он встречает у самых подвалов. Стоят, словно каждый проглотил по жердю: Чонгук бледен, как и Тэён, Хосок и Намджун; Сокджин же — сосредоточен, а Тэхён со своей новой подружкой лишь провожают его к нужной двери парой насмешливых взглядов. Однако Чимин не смотрит на них: до последнего взгляд больных глаз с нездоровым огнём прикован к одному человеку, который смотрит на него прямо в упор, не мигая. И всем своим видом внезапно выражает уверенность, однако из категории тех, когда на дне карей радужки плещется тонна волнения, что вперемешку со слабостью. Последнее, что Чимин успевает подумать перед тем, как двери распахиваются, обдавая его прохладой и сквозняком, а конвоиры вниз увлекают по отсыревшим ступеням — то, что подобных людей он обычно ломает. Тех самых, в которых есть только видимость ледянющей брони, но по факту стержень внутри сделан из прогнившего дерева — такие встречались ему в ту далёкую пору, когда он торговал своим телом и старался выжить на улице. Когда ему встречается некто подобный, то на подкорке сознания ярким клеймом горит: «Ломай, пока можешь, раздави, как букашку, одержи очередную победу». Он привык жить так, в том мире, где либо ты, либо тебя; привык существовать, ходя по черепам — иной жизни не знал. В другую судьбу тоже не верил. Но, отрывая от Юнги взгляд прямо сейчас, он открывает для себя очередную из истин. Видя слабость, что так скрывается, однако сейчас столь остро просвечивает вместе с волнением, Чимину ломать в кои-то веки не хочется. А вот наплевать на конвоиров, подойти, сказать, что всё обойдётся, прижать к себе и пообещать защитить — неожиданно желается очень. Несмотря даже на то, что сегодня Юнги выступил тем, кто его защитил. Интересно, эта троица в курсе об этом?«Не переживай, Мин Юнги. Всё будет в порядке: я вернусь к тебе целым и приглашу на свидание»
...Мэтров ровно чёртова дюжина: тринадцать надменных засранцев, что красиво расселись в небольшом зале за длинным столом, что кажется Чимину немного забавным — правосудие крайне сомнительно, когда происходит в ближайшем соседстве от плесени и на сыром сквозняке. Картина комичная: тринадцать чопорных людей, где Верховный сидит посередине, а остальные нахлебники, будто вассалы, ровным количеством расселись по его обе руки... и Чимин. Просто Чимин, босиком, в лазаретных вещах и на неудобном стуле, который местами подгнил. И с заведёнными за высокой спинкой руками, конечно же — путы с него никто не снимал, как и конвоиры выстроились строго за стулом, будто если он захочет резко разнести тут всё, то они его остановят. Все знают, что нет. Но он и не хочет — пока что, как не хочет смотреть на кого-либо, кроме Верховного: тот в ответ ему усмехается в седые усы, а затем начинает допрос с ноткой иронии. — Выглядишь так, будто пришёл на званый обед, а не на допрос, некромант. — Если бы я шёл на званый обед, мне бы банально дали помыться, — с усмешкой отвечает Чимин, пожимая плечами и закидывая на ногу ногу. — И, думаю, я бы выбрал другой наряд, знаете ли. — Верховный, он не выглядит так, будто раскаивается! — незамедлительно взрывается один из сидящих: выглядит моложе, чем большинство здесь, и оттого, очевидно, не сдерживается. Зелёный ещё, не привык, очевидно, чувствовать себя пупом земли. — А кто сказал, что я в чём-то раскаиваюсь? — вскинув чёрную бровь, интересуется, вроде как, пленник. — Верховный, он!.. — Тэльеро, при всём уважении, — мягко замечает главный циркач. — Но позвольте мне продолжить допрос, — кивнув, молодой мэтр мгновенно тушуется, а старик вновь смотрит Чимину в лицо. — О чём ты думал, скажи? — В какой момент своей жизни? — с лёгкой издёвкой интересуется тот. — О чём ты думал, когда решился пустить в себя одну из тех душ, что ты призываешь? Чимин задумывается. Но ненадолго: покачав головой, негромко смеётся, а потом, вздохнув так, будто сейчас ему предстоит объяснять простейшие истины, задаёт встречный... внезапный вопрос. — Мэтр. — Я слушаю. — Вас когда-нибудь трахали в задницу? — все за длинным столом ахают в потрясающем рассудок синхроне, однако Авильнюс явно обладает опытом больше, чем у них всех, вместе взятых, а потому понимает, что вопрос — только вводная часть. И потому качает головой в отрицании, а Чимин считает, что имеет право продолжить с усмешкой: — А меня, мэтр, трахали. С детства. Это когда я побирался по улицам в надежде, что мне кто-то даст хоть какую работу, а никто не давал, однако хотел засунуть мне член в рот из-за смазливого личика. И засовывал. Даже когда я не хотел — хотя, честно признаться, я никогда не хотел, потому что кто бы хотел, чтобы его трахал в задницу незнакомый мужик? И не всегда мне за это давали хотя бы медяк, — продолжает, наморщив небольшой нос в саркастичной издёвке: — Иногда вместо этого мне давали по почкам. Иногда — по башке. И знаете, что, мэтр? — Не знаю, Чимин, — голос сдержанный. Циркач начинает понимать, к чему всё идёт. — Мне везло, — просто отвечает ему юноша, пожимая плечами. — Всё, что я описал — это везение в сравнении с теми, другими ребятами, которым приходилось выживать так же, как мне. Вы когда-нибудь видели, как мальчик десяти лет кидается под копыта коней, потому что его накануне изнасиловали четыре пьяных матроса? — он видит, как вздрагивают все они. Добро пожаловать в одну из страниц огромной истории тех, кому не повезло, господа прихлебатели. — Нет, Чимин, я не видел, — отвечает Авильнюс. — А то, как другой мальчик идёт топиться в реке, потому что кому-то показалось забавным выколоть ему правый глаз и исполосовать всё лицо? — Нет, Чимин. — А я видел. Ему было семь, — спокойно говорит ему некромант. — У меня не бывает друзей, так что близки мы с ним не были, но он был даже для таких, как мы... маленьким. Хрупкий, болезненный, жалкий. Пару раз я отдавал ему то, что украл из еды, потому что мне было его попросту жаль. А когда он утопился в реке, знаете, о чём я подумал? — О чём же? — О том, что если б я знал, что в итоге моя еда пропадёт таким образом, я бы никогда не дал ему ни ломтя, — отрезает Чимин, отбрасывая все бравады за раз и глядя Верховному прямо в глаза своими чернющими. Позволяя увидеть огонь ярости, что обуревает его прогнившую душу; позволяет узнать, каково это — жить за пределами уютненькой Башни, где за всё платит казна. — Предпоследний вопрос, мэтр, — тянет задумчиво, откидывая неожиданно голову и упираясь глазами во мрак потолка. — Вас когда-нибудь пытались повесить? — Нет, Чимин, не пытались. — Тогда, надеюсь, Вы больше не будете спрашивать, зачем я сделал то, что я сделал, — снова ему в лицо глядя, ставит точку Чимин. — Твой рассказ был исчерпывающим, — кивает Авильнюс. — Но тогда у меня возникает новый вопрос. — Задавайте. — Какой бы ты вынес себе приговор? — Никакого, — честно отвечает ему некромант. — Я не заслужил того, чтобы сейчас на меня все здесь сидели и смотрели, как на абсолютное зло. Не заслужил того, чтобы меня, как позорника, тащили через всю вашу блядскую Башню босиком и у всех на глазах. Я не считаю, что я сделал что-то плохое, поскольку лишь хотел преумножить те силы, что у меня есть сейчас — вы все это делаете каждый грёбанный день, только ваша магия отличается от той силы, которая есть у меня. И вы боитесь её. Все за столом сохраняют молчание. Чимин считает, что это знак продолжать: — Мэтр, если вдруг Вы не знаете, то моя сила в смерти, — осклабившись, напоминает. — Моей силой не выбить по-геройски решёток, ей не вылечить порванных задниц, не внушить во благо кому-либо о чём-то — или о ком-то — забыть. Я каждый день нахожусь на грани между миром живых и самой преисподней. Моя сила — не та, что ищет лёгких путей. Я не могу позволить себе плыть по течению, иначе она меня поглотит. Дорога, протоптанная кем-либо до — не мой вариант. — А что тогда твой вариант? — негромко уточняет Верховный. — Я проложу свою сам, — отвечает Чимин. И после этого в зале воцаряется пауза. Однако недолгая, потому что он вдруг решает всё-таки быть дружелюбным — настолько, насколько может позволить себе, потому что он правда не хотел бы убивать каждого здесь, потому что тогда весь труд Юнги улетит к праотцам, да и сам Мин очень расстроится. Чимин не хочет расстроить того, в кого столь пылко влюблён, чёрт побери. Поэтому он вновь говорит, превращая допрос в саркастичную исповедь: — А ещё я знаю, что нужен вам. Моя сила нужна Королю в возможной войне. Я лучший здесь. Сильнейший здесь. Поэтому было бы здорово, если бы мне просто могли помочь найти подход ко всему, что я могу предложить, — так будет неудобно, конечно, но правильно. Компромисс, который успокоит всех тех, кто не так давно спас его задницу, и всех тех, кто сейчас собрался здесь. — Индивидуальный подход... — тянет Верховный, постукивая пальцами по столу и явно крепко задумавшись. — Мэтр, вы шутите?! — восклицает одна из собравшихся — Чимин не знает имени этой худой, как жердь, молодой женщины. — После всего, что он сделал, он заслужил плаху! — А что я сделал, скажите на милость? — интересуется он. — Закрой рот! — восклицает та с визгом: по бледному лицу идёт яркий румянец настоящего бешенства. — Ты с ней ещё не потрахался? — наклонив назад голову, задаёт некромант замершему за его спиной мэтру Валлену, глядя на того снизу вверх. — Нет? Присмотрись, сдаётся мне, вы — прекрасная пара. — Соичи, Бога ради, хватит кричать, — устало произносит Верховный. — Ситуация сложная, но он действительно не причинил вреда никому, кроме себя. Разве мы собрались в Башне не для того, чтобы постигать грани магии и расти силой на благо Короны? — Некроманты в принципе не могут ничего сделать во благо! — и она стучит кулаком по столу. — Они сеют хаос и смерть! В их магии нет ничего положительного! — Ну давайте тогда перебьём всех некромантов, — равнодушно предлагает Чимин. — Давайте! — глядя ему прямо в лицо, восклицает эта истеричная дама. Надоел этот цирк. Вздохнув, Чимин с лёгкостью разрушает магию пут за спиной и, под коллективное аханье легко поднявшись со стула, разводит в разные стороны руки, глядя ей прямо в глаза: — Начинай, — предлагает без уважения что в словах, что в тоне хрипловатого голоса. Конвоиры сзади вопят ему немедленно сесть, но он продолжает стоять, глядя этой Соичи прямо в лицо: та белеет аккурат на глазах, панически смотрит в сторону Авильнюса, однако тот, не скрывая искр веселья, наслаждается шоу — в том числе замершими за спиной пленника в непонимании мэтрами, что ожидают приказа, но всё никак не слышат его. Дед на его стороне, и это чудесно, поэтому Чимин, усмехнувшись, говорит Соичи с издевательской нежностью: — Ну, ты приступаешь, родная? Вот он я, стою, дожидаюсь тебя, даже со стула поднялся, а мог бы остаться сидеть. Удивляй меня. — Пошёл к чёрту! — А тебе рекомендую умыться и подышать свежим воздухом. Ну, или найти кавалера, а то столько энергии, да вся не в то русло, — смеётся. — Ну, так что, мэтр, я могу быть свободным? Жрать хочу — умираю, там как раз время обеда. — Да, — покачав головой, отвечает Верховный, но затем щёлкает пальцами: — Но у меня есть вопрос, юноша. — Я весь внимание. — Как быстро ты понял, что у тебя хватит сил, чтобы разрушить магию пут одного из сильнейших здесь магов на службе народа Кноссанта? Пожав плечами, Чимин говорит ему честно: — Ещё до того, как он на меня их наложил, — и, кивнув каждому магу, что сидят за длинным столом, поворачивается к своим былым сопровождающим: — Где выход, я знаю: не хрупкая барышня, не стоит меня провожать. И, насвистывая, идёт в сторону двери. Туда, к лестнице, что ведёт наверх — не на свободу, конечно... Однако к Юнги.***
— Эй, Чимин! — весело маша рукой, кличет замершего в дверях некроманта Намджун, игнорируя взгляды и перешёптывания всех собравшихся в трапезной: кто-то даже тыкает пальцем. — Что застыл? Иди к нам! Чонгук взял тебе черничный пирог! Чимин, в свою очередь, наконец, отмирает, дабы не провоцировать ещё большего количества сплетен — тех и без того теперь будет больше, чем предостаточно — и на, если быть откровенным, хреново гнущихся ногах идёт в сторону большого стола, за которым по какой-то, очевидно, лишь чёрту ведомой причине, сидят сразу шестеро. Он успел зайти в купальню, отмыться и переодеться в привычные вещи, хотя была мысль завалиться в зал в том, в чём был — остановила лишь перспектива нотаций Чонгука. А сейчас как никогда понимает, что лучше бы вовсе остался голодным. Вот Хосок и Тэён, которые если не переспали, то точно успели поцеловаться — уж слишком тошнотворно светятся оба, сидя друг подле друга; вот Чонгук, нервно поправляющий ворот форменной мантии — к слову, тщетно, потому что даже со своего расстояния некромант крайне отчётливо видит следы жарких поцелуев Тэхёна; вот Сокджин и Намджун с лицами, на которых читается странное, но, безусловно, единое желание познать азы философии о времени, реке, бытие — и всё с богословами. А вот... Мин Юнги, чей прямой взгляд глаза в глаза разрывает Чимину что душу, что сердце, и это уже нельзя игнорировать, потому что идёт он к этой странной компании сейчас на остатках упорства, всем своим существом внезапно желая сбежать к чёртовой матери. Мин Юнги, чьи волосы цвета пшена переливаются миллионном оттенков в ярком солнечном свете, улыбается ему самым краешком своего невыносимого рта, и взглядом показывает, что было бы очень недурно перед ним место занять. И в этот момент что-то Чимину подсказывает, что черничный пирог может встать ему поперёк горла, не от обилия чувств, так от этой внезапности. Чёртов змей, который доводит до мук игнорированием, а потом вдруг улыбается ему одному. Чимин привык играть в игры, но только если в них ведёт он; привык, что понимает людей ещё до того, как они сами себя понимают; привык, что он знает себя, но то, что творит с ним конкретно один человек, лишает ума. И самосознания. — Ну, здравствуй, — Юнги говорит это, глаза в глаза глядя, а Тэён, кашлянув, начинает слишком активно и громко вовлекать остальных в разговор. Это действует, словно пощёчина, что даёт возможность взять себя в руки. — Неожиданно. С чего ты решил изменить всем привычкам за раз: и на меня смотришь прилюдно, и ешь не в тёмном углу? Тёмные глаза с россыпью золотых вкрапинок в радужке начинают смеяться — или же это лишь света игра, чёрт его знает, но у Чимина от этого взгляда сохнет в горле панически. И рушится мир, когда он слышит негромкий и неожиданно тёплый ответ: — Один человек мне недавно сказал, что даже его я смог удивить, — и это жестоко. Это ударом в сердце навылет, выбивающе воздух из лёгких — совершенно не тот ответ, к которому Чимин мог быть готовым хоть когда-нибудь, но... Звук упавшего на пол, но не разбившегося к счастью, стакана, спасает его от ответа и заставляет взглянуть, как и всех, на Чонгука: тот неожиданно давится, а потом вдруг отворачивается, принимаясь изучать камень стены с особым вниманием. А Чимину хочется насмешливо фыркнуть, ведь не надо отрывать глаз от Юнги, чтобы посмотреть на вход в трапезную, к которому лицом сидит. Посмотреть — и увидеть, кто опоздал на приём пищи по причине того, что наверняка заходил по пути за любимой подружкой: Чимин лучше всех здесь знает несколько традиций своего соседа по келье. И точно: Тэхён, идя между рядами в сторону стола с раздачей вальяжной походкой и пожирая Чонгука глазами, ничего не стесняется и скрывать не планирует. Бедный Чонгук. Смущённый Чонгук. Несколько раз потрясающе трахнутый, аляповато влюблённый и находящийся в потрясающем стрессе от новых эмоций Чонгук. Парадоксально невинный Чонгук. Совершенно неопытный. Чимину не жаль. Чимин давно переобулся и поставил в их с принцем паре... не на целителя. — Я хочу, чтобы все здесь знали, — произносит Тэён после того, как Тэхён с Леа отходят подальше, и смотрит на своего соседа по келье в упор. — У меня действительно много вопросов. — И у меня, — не отстаёт от дела Намджун, и Чонгук сереет лицом. — Выглядишь так, будто вот-вот отдашь кому-нибудь душу, родной, — подмигнув ему, говорит некромант с ехидной улыбкой. — Но помни, что всегда можешь выбрать меня, я хорошо о тебе позабочусь после того, как ты отдашь концы! — Ну да, — кривит губы Сокджин. — Например, будешь пускать погулять в своём теле, да? — Могу даже дать подрочить, — Чимин не смущается. — Главное, предупреди меня, когда решишь это сделать, чтобы я не ошибся случайно, — вдруг крайне негромко произносит Юнги с лёгкой усмешкой, что едва-едва видится в изгибе чувственных губ, и некромант замирает, глядя на него во все глаза. Однако Тэён снова, ни о чём даже не ведая, спасает его от ответа: — Вам не хочется сейчас задать Чонгуку пару вопросов? — ввинчивает своё возмущенное. — Нечего спрашивать, — пожимает плечами Чимин, силясь не думать, как так повернулся жизненный путь, что теперь не Юнги от него бегает, а он сам старается хоть как-то спастись от тех страшных эмоций, что Мин вызывает в душе. — Выпьем, ребята, наша принцесса наконец-то перестала быть девочкой! Ура? Ура! — чтоб от неожиданности вздрогнуть мгновением после, ведь: — Ура, — раздаётся басовитое прямо над ухом, а потом маг воды, широко улыбаясь, машет рукой в знак приветствия: — Доброго дня! Мы с Леа присядем? — Ещё раз ты так сделаешь, и я тебе кадык вырву, — чеканит Чимин, глядя на него снизу вверх. — Я тебе ещё нужен, так что не вырвешь, — и, пользуясь гробовой тишиной, падает аккурат рядом с Юнги, чтоб повернуться и улыбнуться уже лишь своему бывшему любовнику: — Давно не виделись, лучик! Как дела? Чимин вынужден сдвинуться, чтобы хрупкая Леа могла присесть рядом, но напротив своего господина. Не сказать, что ему нравится такое соседство, да и едва ли она тоже в восторге — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы видеть череду косых взглядов, какие эта девушка дарит ему каждый раз, стоит только ей оказаться в их скромном жилище. Как-то раз он даже не выдержал и предложил ей выйти нахуй из комнаты и не заходить сюда больше, если что-то не нравится. Леа осталась, выразительно смотреть перестала и на этой ноте воцарился прохладный нейтралитет. Без нагнетания. — Потрясающе, — неожиданно расслабленно ухмыляется маг огня, и Тэхён либо слепец, либо специально игнорирует столь явную жажду Чимина воткнуть ему в лицо нож за такие финты. — Твои как? — Уверен, что лучше, чем у тебя, — Ким демонстративно обращается только к Юнги, а потом неопределённо взмахивает рукой с кучей перстней, чтоб продолжить: — Знаешь, у меня теперь есть свой огонёк. Он яркий, горячий, а в ночной тишине сияет так яр... И, конечно же, дальше происходит вполне ожидаемое. Можно даже сказать, предсказуемое — и поэтому Чимин громко фыркает, как только над столом пролетает злобное: «Блядь-то такая»... но с дополнением. Ведь уже через мгновение в Тэхёна летит свежий, хорошо прожаренный стейк, от которого принц уворачивается, но немного соуса всё-таки попадает на смуглую скулу. В трапезной воцаряется такое молчание, что можно услышать, как Намджун шумно сглатывает. Тэхён же, не растерявшись, с видом того, кто хорошо знает цену себе, абсолютно спокойно смахивает с щеки чёртов соус. А после заканчивает: — Но иногда он настолько горяч, что не мешало бы и остыть. И на Чонгука обрушивается настоящий водный поток, что взялся буквально из ниоткуда: Тэён с пронзительным визгом отпрыгивает в объятия Хосока, в то время как целитель вскидывается, разом забыв о багровых отметинах, которые до этой минуты скрывал. — Ах ты ж сука! — Обычно люди зовут меня кобелиной, — посылает маг воды тому воздушный поцелуй; в него за такое мгновенно прилетает стаканом, однако и это без ответа не остаётся: на ранее уже промокшего до нитки Чонгука снова выливается добрый ушат воды, вызванный кое-чьей лёгкой рукой. — Ненавижу тебя! — лекарь это буквально выплёвывает. — Ты можешь прокричать это во время оргазма в следующий раз, огонёк! Ах, да, ты же и так... — Знаешь, Леа, — считает Чимин необходимым негромко вставить ремарку среди царящего за столом хаоса и летающих туда-сюда предметов. — Я только что постиг философию жизни. Мне буквально открылись все ответы, могу даже поклясться. — Ну-ка? — криво ухмыляется девушка, отстраняясь так, чтобы новая порция брызг её не задела. — Главное в ней — это найти столь же припизднутого, как и ты сам, не находишь?***
«Ты не присылал мне ни весточки уже без малого две недели» Сжечь. Не оставить следа. «Если ты не вернёшься в ближайшее время, то я заявлю о тебе, как о предателе» Дрожащими пальцами, но тоже в огонь. «Одумайся, сын» Разорвать на клочки, бросить в камин. «Мы планируем начать наступление на Кноссант через месяц. Я всё ещё даю тебе шанс показать, что ты чего-то, да стоишь» Не мигая, он смотрит на то, как языки пламени лижут последние строчки, обращая их в пепел, и не знает, что чувствует. В одном уверен: внезапно больно дышать. — Тэ, — она аккуратно касается, гладит плечо, такая хрупкая, маленькая, но всегда всё понимающая. — Мы на обед опоздаем. Ты же знаешь, что внимания лучше не привлекать. — Мой отец и мой младший брат готовят наступление на эту страну уже через месяц, — голос срывается. — И у меня есть всего несколько дней для того, чтобы решить, на какой стороне мне бороться. Леа молча смотрит на него какое-то время, чтоб после — сжать пальцы на плече крепче и заглянуть в глаза своими голубыми и удивительными: — Что тебе ближе? Семья или люди, которые стали близки? Тэхён выдыхает прерывисто, снова глядя на то, как бушует в камине его собственной кельи огонь: хорошо, что Чимин, желая покрасоваться в столовой отсутствием каких-либо последствий своего преступления, не задержался ни на секунду. Есть время, чтобы взять себя в руки. — Я столько времени докладывал об обстановке здесь. Всё подробно расписывал: как именно всех обучают, на что упор делают. У них действительно мало шансов на то, чтоб победить Валлас, отчасти и из-за меня. И я действительно был уверен в своей верности до недавнего времени, потому что Кноссант никогда не был мне домом, однако... — он замолкает, чтобы шумно сглотнуть, а она мягко подталкивает: — Теперь ты сомневаешься из-за него? Этот мальчик-целитель так сильно тебе в душу запал, что ты готов остаться на стороне этой страны, заведомо зная, что она проиграет? — Да, — сухими губами отвечает Тэхён. — Ты знаешь, что отец казнит тебя, как предателя, верно? — Да. Я надеюсь, что меня в этой резне убьют куда раньше: по крайней мере, не придётся говорить Чонгуку, что я приложил руку к тому, чтобы разрушить его безопасность. Она хмурит чёрные брови, чтобы потом вздохнуть глубоко: — На твоём месте я бы ещё немного подумала — у тебя есть несколько дней. Напишешь отцу о том, что решил, если всё же захочешь вернуться туда, где тебе рады тоже не будут, и мы с тобой это знаем. В любом случае, дорога неблизкая. И... — неожиданно его обнимает, малышка, крепко-крепко, изо всех сил. — Я хочу, чтоб ты знал, Ким Тэхён, — заглядывая ему в глаза снизу вверх и широко улыбаясь, шепчет едва-едва слышно: — Ты никогда не будешь один. Куда бы ты ни пошёл, я двинусь следом. И в этой жизни, и в следующей, если таковая имеется.
