PART TWO: WARTIME. CHAPTER XXI
31 января 2023 г., 21:00
Примечания:
two steps from hell — mercy in darkness
То, как разительно отличается климат в этой стране, поражает: казалось бы, всего-то неделю назад их отряд преодолевал горячий песок, а сегодня под копытами лучших скакунов из Валласа хлюпает грязь, пачкая шерсть по скакательные, а с губ каждого воина на выдохах срывается пар — холод нынче совершенно не летний. Ночной дождь льёт стеной, хотя ещё вечером на небе не было ни облачка: промокшие валласские воины стараются преодолевать лес максимально бесшумно и быстро, однако чертовски устали, продрогли и промокли до нитки. Да и жутко в этом дремучем лесу, если уж честно: тёмный, он кажется совсем бесконечным, а капли по мясистой листве кажутся оглушительно громкими. Они уж четвёртые, которых посылают сунуться глубже. Командир сказал, что выжить должен хотя бы один: первый отряд нашли на дне огромного озера, которое те мужи решили верхом пересечь, и вид у них был до откровенного страшным — будто по каждому ударила молния. Но ведь так не бывает? Не бывает же, верно? Командир сказал, что здесь может быть замешана магия: якобы мальчишка-оруженосец, которого нашли у самой воды, тоже был пронзён молнией, однако дышал. И успел сообщить о некой фигуре молодого мужчины в чёрном бархате мантии: возник из ниоткуда, возвёл руки к небу, а дальше всё в ослепительном свете, криках и боли. Больше ничего не сказал — отдал богам душу, но от такого рода подробностей легче не стало. Вторых нашли на земле тут же, в лесу, но несколько севернее: задушены корнями деревьев, лошадей рядом нет — ни определённых следов, ни чего-то ещё, всё будто замело волшебным ветром каким-то. Лишь кое-где листва немного примялась, да были поломаны ветви: чем дальше в лес двигался третий отряд, тем непонятнее становилась картинка. Но и тех ждала печальная участь: вчера последний, четвёртый отряд, имел честь найти новые трупы, и пару ребят даже всё-таки вырвало. Половина была будто заморожена насмерть, другая же — сожжена заживо. Командир, цыкнув, сказал, что не может быть такого разнообразия магии в боевом составе Кноссанта — ему об этом не сообщали, но сейчас в сердцах четырёх человек, что двигаются сквозь дождь через этот же лес, плотно поселился всепоглощающий страх. — Командир либо олух, либо чего-то недоговаривает. — Разве выгодно ему терять столько людей? — Тише! Вы забыли, что тут могут быть уши повсюду? — Да за этим дождём всё равно никто не услышит!.. — и, коротко вскрикнув, один из мужей, тот, что ехал чуть впереди остальных, резко тормозит своего жеребца, да так и остаётся стоять, позволяя другим подъехать поближе. Размытую ливнем дорогу боком преграждает фигура. Не самого высокого роста, явно худая, в чёрном плаще и с капюшоном, сильно на лоб надвинутым: то ли подросток, то ли стройная женщина, то ли исхудавший мужчина — ни за что не понять. — Эй, ты! — но человек посреди широкой тропы не шевелится. — Пошёл прочь с дороги! Ничего: фигура остаётся стоять, глядя куда-то в темноту леса перед собой, но даже не вздрагивая от близости четверых вооружённых мужчин, что верхом. — Последний раз говорю: прочь с дороги! — его бы убить по-хорошему, чтоб никому не сказал. Но даже если и скажет, кто поверит-то? Их государь знает толк в ведении войн, и по этой причине солдат на границе едва ли заметили обычные люди — ранняя паника есть риск проигрыша и огромных потерь населения. Они и без того будут большими, усугублять ни к чему. А фигура вдруг... начинает негромко смеяться: за шумом дождя даже толком не слышно — трясутся мелко узкие плечи, слегка сгорбилась худая спина, да наклонилось немного лицо куда-то к груди, будто путник силится удержать рвущийся из груди дикий хохот. — Что смешного?! Эй, ты! — Вы, — отвечает молодой голос едва-едва различимо сквозь ливень. Высокий, но явно мужской, и тем легче: такой доходяга явно не чета вооружённому до зубов отряду разведки. — Вы смешные, — повторяет увереннее. А затем, капюшон откинув с лица, резко к ним поворачивается, позволяя в сумраке ночи заметить нечеловеческий, ярко сияющий глаз красно-рыжего цвета. И то будет последнее, что увидит четвёртый отряд разведки Валласа. И лишь живность лесная и дождь будут немыми свидетелями сорванных в крике леденящего ужаса четырёх глоток да звука разрываемой человеческой плоти. ...Лошадей Чимин, конечно, не трогает: кое-как перехватив под уздцы, всех четверых, свистит Чонгуку, что притаился в кустах неподалёку и наверняка уже его проклял за весь этот фарс, а потом отдаёт ему две пары поводьев и садится верхом на одного из коней, подвязав к нему ещё одного. — Я чуть не отморозил себе все придатки, чёрт бы побрал Хосока с его выкрутасами! — зло рявкает лекарь, повторяя за своим уже совершенно не новым партнёром по бою — напротив, уже давненько навязанным мэтром, как выяснилось, вовсе не из желания вышки позволить Чимину познать грани собственных сил. Нет, отчасти, конечно, и из-за этого, да, но причина всё-таки была куда более страшная, чем можно было подумать сначала. — Сколько ты сможешь проехать верхом после этого?! — Двадцать минут?.. — предполагает Чимин, посылая лошадь вперёд. — После этого, думаю, упаду в обморок, но мы можем считать это рекордом, в прошлый раз я продержался лишь десять. — Должны успеть, — вздыхает Чонгук, мгновенно остыв. — Только не сдохни. — Я ещё не встретил любовь всей твоей жизни, чтобы разобраться с ним по-мужски, — сообщает ему некромант, переводя коня из шебутной рыси в галоп. Смотреть на рожу Чонгука после этих слов очень не хочется. Но хотя бы этот факт лекарь более не отрицает — и на том ему большое спасибо.***
Война никогда не происходит внезапно — не для людей, что сидят наверху, однако трагедия подобного рода является сокрушительной для остальных — тех, что примостились пониже. Также война — это время решений и перемен. Едва ли хороших, пусть есть и такие, кто на ней наживаются, но кардинальных — возможно, настолько, что в один день ты засыпаешь простым магом Башни, а просыпаешься кем-то другим, мучительно вживаясь в новую роль. Даже если интуитивно готов был к чему-то подобному: привыкать к новому образу жизни и, что уж греха таить, к новому статусу оказалось непросто. Но никто не сказал невозможно. Просто не сразу — нужно было чуть больше времени, чтобы прочувствовать новые грани возможного. — Капитану срочно нужны тепло, вода и пригодное для лечения место! — это то, что орёт Чонгук сразу же, как они влетают во временный лагерь: четыре лошади взмылены, дышат тяжело, тормозят грубо — Чимин, силясь сохранить остатки рассудка, едва не валится наземь, однако заставляет себя уткнуться лбом в мощную горячую шею своего скакуна и вцепиться пальцами в длинный ворс гривы. — Я сказал срочно! Голос у Чонгука всегда чертовски меняется, когда настаёт время раздать оплеух или приказы: никогда б не подумал, что мальчишка-целитель с едким ершистым характером и бычьим упорством сможет раскрыть себя в военное время командиром хорошего толка. Некогда импульсивный, крикливый и мелочный, за короткое время он превратился в надёжного боевого товарища — спокойный и собранный, теперь он умеет трезво оценивать обстановку любого характера, действуя осторожно и быстро. Совсем, как сейчас, когда Чимин начинает съезжать на бок остановившейся лошади, рискуя свалиться на холодную землю — выругавшись, спрыгивает, успевает оббежать коня спереди и подхватить напарника на руки. — Не засыпай, смотри на меня, это важно, — говорит, а затем легко перехватывает, будто некромант весит не больше пера, и быстро идёт в сторону солдатских палаток. Дождь лить перестал — Сокджин разгоняет тучи над лагерем, — однако всё ещё холодно. Хосок действительно перестарался, но выбора нет: теплолюбивые варвары с Юга ненавидят любое проявление холода, быстро болеют и стремительно чахнут — поэтому сейчас Чимин старательно сосредотачивается на облачках пара, что срываются с чонгуковых губ во тьму ночи. — Господин помощник капитана, мы всё подготовили! — Тёплое питьё принесли? Ему будет нужно, и много. — Да, господин! И настойки на травах! — и в этот момент лицо некроманта обдаёт долгожданным теплом: сознание сильно мутится, будто лихорадка внезапно напала, и Чимин почти что не чувствует, как его кладут на циновку и догола раздевают. Ни шуток про члены, какие могли бы быть актуальны в старое, мирное время, когда они были лишь только послушниками в чёртовой Башне; ни замечаний по поводу чужой наготы. Быстрые действия — в четыре руки, он хорошо ощущает — и столь же быстрый переход к исцелению, ни единой заминки. Чонгука не зря здесь все зовут гением и весьма уважают. Ладно, возможно, ещё его уважают за то, что он умеет успокоить своего боевого товарища. Чимина порой часто заносит, особенно, когда дело идёт об убийствах или желании приструнить особо строптивых, и поэтому его здесь очень боятся. Он вовсе не против. Он всё ещё заслужил, чтобы его боялся каждый из тех, кого он встречает на тернистой дороге собственной жизни, которую когда-то поклялся проложить себе сам. — Скольких он уничтожил? — раздаётся над ухом словно сквозь толщу воды, но раздражённое цыканье своего напарника Чимин хорошо различает, ведь: — Мне для отчёта. — Джин, тебе не кажется, что сейчас не лучшее время? — стоит рукам Чонгука коснуться голой груди, как враз становится легче: будто обруч железный, что до этого сковывал грудь, вмиг лопается и позволяет вдохнуть. — Разумеется, кажется. Но Юнги будет ждать. — Юнги не может войти в положение? Речь, на секунду, идёт совсем не о чужих ему людях! — Юнги может всё, и мы с тобой это знаем, однако Король и советник ждать не намерены. Скольких он уничтожил? — Восьме... — хрипло произносит Чимин и сильно закашливается: на губах начинает в очередной раз бурлить кровь, и Сокджин аккуратно её утирает: — ...рых. — Четверо были южнее, — продолжает Чонгук за него, не отнимая вспыхивающих синевой магии рук от исхудавшего тела. — Маги воды, достаточно сильные, чтобы он это сделал. — Он впустил в себя душу?.. — Пришлось. Ты знаешь, что в бою я бесполезен, Сокджин, нам нужен третий, они не могут продолжать заставлять нас двоих вырезать людей пачками. Мы сильны, но мы не всемогущи, передай, куда надо. — Я передам обязательно. — Ещё четверо были в часах двух быстрой езды и несколько западнее. Тоже маги, однако ливень, холод и, кажется, слабоумие помешали им использовать магию... — А я ставлю на свои скорость и мастерство, — Чимин хрипло смеётся: в горле мгновенно опасно клокочет, и, выругавшись, Чонгук кладёт на него осыпанные синими искрами пальцы с резким: — Заткнись. — Он выглядит действительно плохо, — с каждой секундой сил становится больше, дышать легче, а ощущение себя в собственном теле чувствуется всё лучше и лучше, так что голос Сокджина наконец-то слышится чётким. — Будто все эти два часа быстрой езды он держал в своём теле ту душу и позволял ей медленно себя убивать. Пауза. Чимин снова негромко и хрипло смеётся, но уже без страшного клёкота. Чонгук снова грязно ругается, но предположение друга не комментирует, и поэтому маг воздуха приходит к выводу самостоятельно: — Он держал в своём теле ту душу?! — восклицает Сокджин с ноткой ужаса. — Да, — мрачно отвечает целитель. — Все два часа?! — Да, — повторяется. — Самоубийца... — хрипит Джин, явно схватившись за голову от избытка эмоций. — Тебе жить надоело? — На самом деле, если бы он провернул этот трюк дважды, последствия бы были хуже, чем они есть сейчас, — поясняет Чонгук. — Давно, — одновременно туманно отвечает Чимин, изучая плотную ткань их палатки. — Безумец, — резюмирует маг воздуха. — Я всё сказал. — А мне больше нравится слово «храбрец», — раздаётся внезапно от входа в палатку хрипловатое, низкое и с лёгкой насмешкой. Чимин, будто собака, что была хорошенько натаскана, почти подрывается с многострадальной циновки, однако бессменный напарник предсказывает такое его поведение и уверенным жестом давит своему пациенту ладонью на голую грудь: — Лежать, я сказал. — Или стесняешься своей наготы? — не удерживается от подковырки Сокджин, будь он проклят в своей наблюдательности. Чимин раздражённо вздыхает, но быстро берёт себя в руки, надевая привычную маску засранца: — Нельзя стесняться того, чем гордишься, родной. Тем более, он у меня всё уже видел. — Кажется, он абсолютно здоров, — подмечает вошедший Юнги, судя по громкости голоса, садясь неподалёку и наверняка не упуская возможности разглядеть чужое стройное тело. — Когда ты успел оценить его некромуську? — явно желая поддеть своего сумасбродного партнёра по бою, задаёт Чонгук вопрос их внезапному гостю. — Я называю его некромантище, — спокойно поправляет Чимин. — Льстишь себе, получается, — отвечают ему. — Ты мне просто завидуешь. — Уж кому-кому, а тебе я ни хрена не завидую, — произносит Чонгук, внимательно его изучая на предмет повреждений. — Тебя должно сейчас начать сильно сушить. Солдаты приготовили чай, и если в него всё-таки подсыпали яд, то я только за. Юнги где-то там громко фыркает, а затем звучит значительно мягче: — Ты такой строгий к нему, будто не знаешь, на что он способен. — О, поверь, он меня не убьёт, — самонадеянно отвечает целитель, наконец-то поднявшись с колен и позволяя Чимину взглянуть на того, кого он так страстно жаждал увидеть. — Он без меня слишком быстро откинется, и если когда-то это было его влажной мечтой, то сейчас у него появилась возможность преумножить былое могущество, — и Чонгук разводит руками. — Для некроманта война — это рай. Он свои души коллекционирует, как антиквар — ценности. — И мне ни капли не стыдно, — Юнги сидит на небольшом табурете неподалёку от спального места, куда его положили: всё такой же прекрасный, в чертовски идущей ему военной форме Кноссиса чёрного цвета — дорожный плащ, брюки и сапоги на шнуровке. И совершенно бесстыжий: открыто разглядывая чужое голое тело, он бесстыдно переводит взгляд на Чимина и, конечно же, хорошо различает всю двойственность брошенных слов. Чтобы, головой покачав, негромко ответить с усмешкой: — Как и всегда, — и в этот момент Сокджин негромко покашливает, привлекая внимание, чтобы заметить: — Ещё раз хочу вам напомнить, что нас будут ждать во дворце Короля ровно через два дня для формирования групп и... — Мы помним, Сокджин, — спокойно отвечает тому маг огня, чтобы буркнуть под нос: — Перспективу столь жизнерадостной встречи сложно забыть. — Тогда я спокоен, — напоследок окинув их всех странным взглядом, товарищ выходит наружу, оставляя Чонгука между двумя фитилями, готовыми вот-вот загореться. И, кажется, тому становится крайне неловко, потому что атмосфера враз накаляется: взгляд Юнги тяжелеет, Чимина — напротив — смягчается в лёгкой издёвке, и терпеть такое наверняка выше всех сил. — С учётом того, что вы двое не виделись с тех самых пор, как начались первые бои на границе, — и Чонгук переводит глаза с некроманта на мага огня и назад. — То бишь, без малого месяц... я могу сделать вывод, что перед тем, как мы покинули Башню, вы двое всё же умудрились друг с другом потрахаться. — Нет, — коротко бросает Юнги. — Именно так, — одновременно с ним отвечает Чимин. — ...умудрились потрахаться и к общему выводу прийти не смогли, — Чонгук резюмирует этот абсурд. — Потому что резюмировать нечего, — говорит маг огня, а некогда умирающий раненый лишь хрипло смеётся на эти слова, чтобы заметить: — Ну да, действительно. Тот секс всего лишь означал всё, просто кто-то боится признавать очевидное. — То же самое могу сказать и тебе, — роняет Юнги, глядя Чимину прямо в лицо и не двигаясь. — Но ты всё же здесь, — заявляет ему некромант, игнорируя присутствие здесь третьего лишнего, — прибежал сюда из соседнего лагеря, как верная псина, как только узнал, что я ранен, ведь так? Как-то не вяжется с тем, что тебе всё равно. — Чимин, я не говорил, что мне всё равно. — Ты это сказал в тот день между строк. — Ты просто услышал то, что хотел. — Тогда скажи мне сейчас, что я был должен услышать? — провоцирует некромант своего собеседника тоном, в котором не осталось ни капли иронии: только лишь серьёзность и вызов, с каким можно бросить перчатку в лицо оппоненту для грядущей дуэли. Коротко выдохнув, Юнги поднимается, чтобы, взглянув на него напоследок обронить тихо: — То, что я тебе тогда и сказал — без каких-либо лишних подтекстов. Очень рад, что ты выжил и в безопасности, — добавляет, уже приоткрыв полог палатки. — До встречи, Чонгук. — До встречи, капитан Мин, — негромко роняет целитель, наверняка чувствуя себя крайне неловко из-за того, что невольно спровоцировал драму. И лишь спустя пару минут, когда шаги снаружи стихают, а вдалеке раздаётся приказ: «Подайте капитану коня!», произносит, скосив глаза в сторону своего боевого партнёра: — Так вот, почему ты весь этот месяц был таким бешеным. — Я не был бешеным, — некромант это рявкает, резко садясь на циновке и жмурясь от слабости: тело в себя до конца ещё не пришло после случившегося, но эмоций до ужаса много, и каждая — жгучая и невероятно болезненная. — Ты был, Чимин. Ты рубил магов Валласа, как скот, и у тебя ни разу не дрогнуло рук. Что произошло между вами двумя? — Ничего интересного, — глухо отвечает Чимин. — Просто не сходимся приоритетами. — О... — тянет Чонгук немного растерянно. — Ну да, — возможно, сейчас это будет нечестно, потому что целитель ни в чём не виноват, однако Чимину, чёрт возьми, больно в моменте и он не хочет тянуть это бремя один. А потому, ухмыльнувшись, заканчивает: — Как у тебя и у твоего бывшего парня. И, как всегда, в яблочко: вздохнув, Чонгук коротко цыкает, жмурится, словно в попытке пересилить невозможную боль, и на это уходит пара долгих секунд, в процессе которых Чимин не отрывает взгляд от лица боевого товарища. Но оно, как и всегда в такие моменты, быстро разглаживается, а голос лекаря звучит крайне спокойно: — Порой мне отчётливо кажется, что ты пытаешься меня обвинить. — В чём же? — Что я полюбил не того человека. Или что я не успел вовремя ответить Тэхёну взаимностью — будто бы он ушёл от нас, потому что его ничего не держало. Хотя, чёрт побери, мне не кажется: ты действительно меня в этом винишь, потому что эта тема раз за разом поднимается не мной, которому, вроде бы как, сердце разбили, а тобой непосредственно. Мне тебя жаль. Почему, хочешь знать? — Удивляй, — едко бросает ему некромант. — Потому что ты эгоистичный инфант, который может думать только о своей заднице, сексе и об убийствах, — медленно, негромко и твёрдо разъясняет Чонгук. — И всегда мог думать только об этом. А к Тэхёну ты привязался и сейчас тебе до сих пор больно из-за того, что он вернулся на старую сторону. А Юнги, видать, под твою дудку не хочет плясать, что очевидно. Наверняка дал себя трахнуть, а после — дал заднюю, несмотря на то что к тебе действительно ощущает что-то сильнее, чем просто симпатия. Не захотя идти на сближение и прогибаться под поток твоих идиотских желаний. Это Чонгук говорит ему ледяным тоном, и каждое слово впивается некроманту где-то под рёбрами. Неприятно и больно. Отвратительно, гадко. Несправедливо и, что важно, ошибочно. — Что с лицом, о, великий? — вскинув бровь, лекарь слегка усмехается. — Ты же столько орал, что тебе друзья не нужны, так почему сейчас, когда люди начали от тебя отворачиваться, тебе так неприятно?«Почему?»
— Пошёл нахуй отсюда, — Чимин это шипит не хуже ядовитой змеи. — И не смей открывать рот о том, что тебя не касается и в чём ты ничего не понимаешь, понятно?! — Твоя реакция говорит мне как раз о том, что я попал по всем пунктам. — Уёбывай из моей палатки немедленно! — Доброй ночи, Чимин, — кивнув, отвечает Чонгук спокойствием на грязный эмоциональный поток. — И хороших тебе этой ночью раздумий над своим поведением.***
peter gundry — hollow hearts
Всеобщее увольнение в город дают уже через неделю после того, как Ким Тэхён, изгнанный валласский принц, самовольно покидает стены Башни Кноссанта и отныне является изгнанным также из Кноссиса и объявлен в розыск по всей стране как беглец. Всю эту неделю Чимин наблюдает. Может быть, это можно назвать этакой закономерностью, может быть — последствиями чужой глупости и недальновидности, но сказать ему нечего, поэтому остаётся только смотреть. На то, собственно, как гаснет на глазах некогда танцор с веерами, мальчишка-раб из Валласа, низшая каста чужой далёкой страны, что хитросплетением суки судьбы сумел добиться признания у человека из высшего общества. Интересно, мог ли подумать тот Чонгук, в не самом осознанном возрасте не имеющий права даже на то, чтобы рот открыть лишний раз и танцующий для услады сотен развратных мужчин, что когда-то он окажется в таком положении? Раб, влюблённый в прекрасного порочного принца; раб, которому прекрасный порочный принц самозабвенно отсасывает; раб, что растворяется в касаниях рук, в венах которых течёт кровь голубая — всё это выглядит, словно какая баллада из грязной и шумной таверны, разве не так? Но это их жизнь, в которой Чонгук почти что не ест, не говорит ничего, а во время завтрака, обеда и ужина смотрит с тоской в сторону двери, будто надеется. Будто всё ещё ждёт и грызёт себя из-за того, что был грубым и самонадеянным — и, что самое важное — трёх главных слов не сказавшим. Хотя здесь гипотезы даже строить не нужно: он не будто, а наверняка. Все становятся крайне подавленными: Чимин пару раз замечает, как Тэён, Хосок, Намджун и Сокджин пытаются его разговорить, но сам участия в таком не принимает, осознавая всю бесполезность. На их тренировках, к слову, бескрайне тяжёлых даже для самого некроманта, Чонгук выкладывается на полную силу: ни себя не щадит, ни курирующих мэтров, ни души, что Чимин призывает. Когда мэтр Фаустас, глядя Чонгуку в глаза, без предупреждения отрезал Чимину правую кисть, Чонгук справился за десять секунд — и некромант в ужасе смотрел на свою же ладонь, которая вновь была тёплой и шевелилась, лишь разводы от крови могли намекать о том, что случилось. Когда мэтр Тэльеро выколол себе правый глаз, Чонгук справился за пятнадцать секунд, извинившись за то, что пришлось задержаться — в глазе больше хитросплетений, нежели в кисти. Когда мэтр Ёвон дал целителю очередное задание, пошутив, что оно будет особенно сложным, и велел Чонгуку выбить вселённую в Чимина душу за десять секунд, Чонгук справился ровно за три. Вместе они прогрессируют с колоссальнейшей скоростью: Чимин может держать в себе душу сначала пятнадцать минут, потом тридцать, затем час, и под конец тренировок и к началу вторжения — полтора часа целых. Чонгук же раз за разом может его восстанавливать, отправляя в бой снова и снова, не теряя сноровки или огромного количества сил, расширяя свой резервуар там, внутри, и целиком отдаваясь учёбе. А когда они действуют вместе и одновременно, где целитель выступает для Чимина подпиткой сил и энергии, то некромант может призывать дополнительно до тридцати пяти душ, удерживая в себе очередного тёмного гостя. Раздельно они гениальны, но вместе оказались совершенным оружием. И Чимину не стыдно за то, что он Тэхёна когда-то прогнал, потому что иначе Чонгук бы ни хрена не смог измениться — а то самое тянущее чувство в груди, что возникает, когда он возвращается в пустую келью, некромант душит. Всегда. Потому что в нём банально нет смысла.«Оля-ля, bastaqus! Теперь потанцуем?»
Чимин не ждал, не ждёт и не будет ждать гостей и дружить с кем-либо тоже не собирается. Не в этой жизни. Возможно, в следующей, если таковая имеется, если там люди будут относиться к нему хоть немного иначе, а жизнь не будет несправедливой блядиной.«Союз. Говорят, я довольно злопамятный»
В этой же он ни на что не согласен: ни на любовь, ни на дружбу, ни на любую другую привязанность, что может вонзить в спину нож, а потом ещё и ещё, до тех пор, пока он не перестанет дышать. Чимин не хочет, чтобы ему было больно. Он и без этого хлебнул дерьма с горкой. Привязанность — это ненужное.«— Именно по этой причине я жду от тебя удара в спину сразу же после того, как каждый из нас достигнет поставленных целей.
— Я превзойду все твои ожидания»
И когда все идут в увольнение, он остаётся в Башне абсолютно один, памятуя о своём наказании: в город ему отныне запрещено. Нельзя сказать, что он очень тоскует, слыша шум десятков ног в коридорах и видя целую толпу магов Башни, что пересекают поляну в сторону главных ворот там, вдалеке, где всех уже вовсю ждут кареты. Но ощущения схожи с теми, что хранятся в сознании с самого детства, когда он, худой и продрогший, в столице смотрел на счастливых детей и их счастливых родителей. Поднимется в библиотеку, наверное. Почитает что-то ради разнообразия. Но что становится резкой внезапностью, так это Намджун, который заглядывает в свою старую келью без стука и, бегая взглядом, вдруг сообщает: — Ты можешь потом, когда все уйдут, зайти ко мне? — Что? — вскинув чёрную бровь, задаёт свой вопрос некромант. — На кой хрен? — Надо. Там будет кое-что... — и, поджав губы, маг земли только вздыхает. — Или же кое-кто. Обязательно зайди, хорошо? О... О! — О... — редкий момент, когда у Чимина нет слов, а сам он остаётся стоять неподвижно. Намджун, хохотнув совершенно беззлобно, ему только салютует, а после — уходит, чтобы спустя несколько тягучих минут появиться внизу, на поляне. Чимин сидит у окна до тех пор, пока тишина в огромнейшей Башне не начинает давить на уши с невиданной силой. После чего — поднимается, на деревянных ногах идёт в коридор и пересекает крыло в поисках нужной двери. Кое-кто специально не пошёл в увольнение, да? Решил, что лучше не город, а общество того, кто всем, как кость в горле? Постучав дважды, толкает от себя тяжёлую дверь. И видит его, в ослепительном солнце полудня невообразимо прекрасного и с ярким румянцем на бледных щеках. Замершего возле окна в немом ожидании их разделённой на двоих тишины — не нужно гадать, всё и без того очевидно до глупого: не отказался бы от выходного тот человек, которому глубоко наплевать. Не вцепился бы в камень подоконника пальцами, стоило двери открыться. Не смотрел бы так волнительно ясно из-под упавших светлых волос на вошедшего, чтобы после, облизнув быстро губы, прохрипеть едва слышно: — Привет. Ты что-то хотел? Мин Юнги, маг огня, замкнутый, душевно израненный юноша, не способный на проявление сильных эмоций — персональная боль некроманта Чимина, авантюриста и интригана с прогнившей душой и нежеланием каких-либо сердечных привязанностей. Юнги здесь все зовут фарфоровой куклой — всегда замкнутый, скупой на улыбки не потому, что суров, а будто не видит в них надобности. Он одинок в огромной толпе, частью которой хотел бы стать всем своим сердцем стеклянным, но не умеет — из него умение страстно что-то любить вышибали с самого детства. Но отчаянно хочет учиться, просто не знает подхода. Чимина же здесь все боятся, уважают и ненавидят — открытый лицом, но закрытый душой, он преисполнен любовью к себе самому и только к себе, всегда и во всех ситуациях выбирает себя и открыто говорит о ненадобности в жизни лишних людей. Он с лёгкостью выбирает себе новых жертв для интриг, которые всегда плёл успешно, манипулятор, ненавидимый Богом, но обласканный Дьяволом и склонивший перед смертью колено. И самый сильный в этой чёртовой Башне, что раз за разом доказывает, в том числе и в духовном безумии. — Прогони меня, — хрипит этот Чимин, больными глазами глядя на самого прекрасного юношу, что ему доводилось когда-либо встречать. — Прогони меня, я тебя умоляю, — просит тот, кто никогда ранее ни о чём никого не просил. — Почему ты?.. — начинает было Юнги, нахмурившись в непонимании, но его обрывают резко вскинутой в капитулирующем жесте ладонью, чтобы пояснить глухо и пропитанным горечью голосом: — Прогони меня. Иначе я не уйду. — От меня? — От тебя. — Никогда? — Никогда. Юнги молчит, но смотрит в глаза. Чимин делает шаг. — Если ты меня не прогонишь, я тебя поцелую, — предупреждает надломленно. Юнги молчит, но смотрит в глаза. Второй шаг. И третий — сразу за ним. — Потому что я схожу с ума от тебя. Юнги молчит, но смотрит в глаза, абсолютно не двигаясь. Как не шевелится, когда некромант оказывается совсем рядом, прямо напротив, всем своим видом прося, чтоб его всё же прогнали к чёртовой матери: взгляд чёрных глаз и вправду больной, почти что безумный, лицо — белое-белое, почти что безжизненное, и лишь яркий румянец на скулах говорит о сильных эмоциях, что бушуют внутри.Юнги, кажется, чувствует каждую — и на каждую у него есть в ответ идентичная, что рвётся из сердца. Даже если они всё-таки несоразмерны, он ощущает их в этом моменте так остро, так пылко, как никогда ничего не чувствовал ранее.
Не двигается даже тогда, когда Чимин, протянув к его лицу дрожащую руку, пальцами едва уловимо касается мягкой щеки. Однако в момент, когда некромант выдыхает прерывисто, изучая чужую кожу увереннее, враз оттаивает, да так, что до искр и крошева самосознания — так, чтобы со стоном первым сорваться, обхватив лицо Чимина руками, успев только выдохнуть губами в полные губы: — Я так долго этого ждал, ты себе даже представить не можешь... — а потом приникнуть к ним в поцелуе. Чимин, в свою очередь, слишком отчаянен в действиях, а потому не теряется, однако же разрушается под натиском чужих чувственных губ, ощущая, как всем телом дрожит. Привычная спесь даёт сильную трещину: рутинная маска сукина сына, к его сильному ужасу, расколовшись, падает на пол — возможно, в тот самый момент, когда Юнги неожиданно властным движением его к себе ближе притягивает прямо за талию. Некромант, кажется, так до конца жизни остался стоять, если бы мог, честное слово: прижатый к чужому стройному телу, что, он чувствует, тоже крупно трясётся. У Юнги проблемы с эмоциями, как и у него самого, а сейчас их у обоих, кажется слишком, и от того разум дурманится, оставляя лишь страсть, что тлеюще оседает на двух сердцах, что жизнью измучены. Чимин клялся себе никогда никого не пускать в своё сердце — даже если очень попросят. Однако Юнги не просил. Ворвался, растоптав все устои, пустив по венам настоящую лаву вместо привычного красного; разрушил всё, поломал и заставил думать слишком уж много. До непривычного, до неприличного — и, застонав в чужой рот, некромант отчаянно кусает мага огня за губу в безмолвном призыве дать ему больше. Раз уж они сегодня не думают. Раз Юнги позволяет ему не уходить, а, напротив, дарит столько трепетной ласки. Чимин не уверен в успехе того, о чём просит. Но удивлён до внезапного, потому что то, с какой страстью его снова целуют, не вызывает сомнений: Мин с ним солидарен сегодня. Ровно настолько, чтобы о нём позаботиться, осторожно положив на постель; заботливо снимая одежду, отвлекаясь на поцелуи и те самые взгляды, когда в душу душа. О Чимине никто никогда так не заботился во время соития, и, к своему невероятному ужасу, он неожиданно чувствует, как начинает вдруг жечь глаза, а горло сжимается абсолютно предательски — то, как Юнги нежен с ним, поражает. Даже не так: то, что кто-то и правда может быть нежен с ним, будто он это и правда может заслуживать, выбивает из колеи напрочь к чёртовой матери — и, не выдержав, он, вскинув руку к лицу, закрывает глаза тонким предплечьем, с силой губу закусив и каждой частицей себя ощущая ряд сухих поцелуев. Внешняя часть бедра по правую сторону: именно там красуется уродливый шрам, который в детстве оставил на нём раскалённый прут кузнеца, что ненавидел бродяжек. Именно его Юнги и целует. А затем — поднимается выше, чтобы поцеловать ещё один, на животе: это его полоснул один из клиентов, которому не понравилось то, что Чимин не захотел бесплатно отсасывать. А после — и третий, под левой ключицей: пьяный матрос пытался его изнасиловать, а некромант, будучи маленьким мальчиком, смог удрать, пусть и ценой собственной крови. Юнги целует все его шрамы, и Чимин вдруг не может сдержать рвущийся из него поток слёз. Тот самый, когда быстро головой мотаешь из стороны в сторону на касание нежное, что с шёпотом: — Не закрывайся. Плачь, если нужно, я обещаю, что никому не скажу. Только не закрывайся, пожалуйста, договорились? — Чимин, зубы сжав, только машет головой в отрицании, не в силах что-либо сказать, однако так остро сейчас ощущает: Юнги, на это вздохнув, снова целует, только уже шрам на случайно подставленном ему запястье: очередной клиент, который потушил об него папиросу.Он всегда знал, как сильно изранен этот тонкий, фактически тощий молодой человек со страхом сближения, предпочитающий ненависть. Люди, которые ведут себя так, как себя всегда вёл Чимин, никогда не придерживаются такого поведения просто, однако же неизменно хранят за душой самые страшные ужасы жизни, которых стыдятся и которыми совершенно не дорожат. И сейчас — прямо сейчас — Юнги позволяют увидеть чуть больше, чем видел любой другой человек. Реакциями, откликом тела поясняют всю трагичность истории, длиной в не один чёртов год, а столь ужасными шрамами подкрепляют этот рассказ: мол, смотри, я не лгу, со мной всё действительно плохо, но я могу объяснить, почему.
Юнги не согласен, что эти шрамы ужасны. Как не согласен и с популярнейшим мнением, что на Чимине как на человеке можно смело поставить категоричный и уродливый крест. Однако его эмоционального спектра, увы, не хватает на то, чтобы дать тому достаточно красноречивый ответ-опровержение, и потому он старается сейчас показать. И поцелуями каждого этого шрама подтверждает свою точку зрения: мол, смотри, я не лгу, и с тобой всё хорошо; тебе не нужно ничего мне сейчас объяснять, я тебя принимаю и понимаю, я тебе верю, так поверь мне и ты.
В момент, когда Юнги осторожнейше вводит в него два смазанных маслом со столика пальца, Чимин не может сдержаться и тихо, чувственно ахает, отняв руку от заплаканных глаз — и жмурится тут же, и от страха, и от касания мягких губ к своим векам. Юнги, нежно сцеловывая горячие слёзы по скуле вниз, снова прижимается к его губам в поцелуе, чтобы после выдохнуть тихое: — Ты позволишь мне сегодня о тебе позаботиться? — и Чимин веки распахивает, глядя на него невидяще и отрешенно. А ещё — совершенно неверяще. — Что?.. — Юнги замирает, услышав этот вопрос, и даже растягивать его перестаёт. Прекрасный, будто кукла из воска, он смотрит Чимину в глаза, и по его лицу очень сложно что-либо прочесть, потому что у мага огня всё ещё огромные проблемы с экспрессией. — Твои слёзы прекрасны, — начинает он осторожно, а затем, губы поджав в некой задумчивости, продолжает весьма осторожно: — Как и весь ты прекрасен. Но я бы хотел, чтобы тебе больше никогда не доводилось их проливать. Так что... можно о тебе позаботиться? Кажется, сейчас ему можно категоричное всё — и, наверное, именно это причина, по которой Чимин ломается с треском, кивая, и позволяет себя целовать. И позволяет чуть позже взять себя так, как никому никогда в жизни не позволял — открыв себя нараспашку до абсолюта; размеренно, трепетно, нежно, с касаниями по обнажённому телу едва уловимыми, с чередой осторожных толчков внутрь его стройного, сильно исхудавшего тела и поцелуями самыми нежными. Его никто так не целовал до этого дня. И ни к кому до этой поры Чимин не ощущал что-то столь сильное, в моменте доверяя безоговорочно. А тот пик удовольствия, до которого Юнги доводит его так быстро и трепетно, никогда не ощущался столь разрушительным, что снова до слёз, но уже облегчения — будто бы он, наконец, исповедовался, и его никто не осудил. Однако то, что Юнги ему говорит абсолютно спокойно и тихо уже спустя несколько тягучих минут после того, как снова заботится, осторожно утирая от излишков коитуса, обращает всё в пепел, раня в самое сердце. — Нам не стоит повторять это впредь, — он нагой, сидит в ногах у того, к чьим ступням сейчас бросил весь мир на несколько прекрасных минут, а голос не выражает эмоций, как и почти что всегда. Ничего не понять, не различить и не вычленить. — Что?.. — и некромант, до этой минуты лежащий на чужой удобной постели, враз ощущает себя настолько уязвлённым и преданным, как никогда ранее не было. Вскинувшись, резко смаргивает всё волшебство, глядя на сына советника с открытым презрением и даже ненавистью, уже готовый сказать много обидного, однако Юнги повторяет тот жест, который Чимин сделал ранее — поднимает руку в капитулирующем жесте ладонью вперёд, — чтоб прояснить: — Поверь, нам обоим будет лишь хуже, если мы с тобой попытаемся. Я не говорю, что я не хочу, просто... — Просто ты ссышь, — и с полных губ усмешка срывается, той категории, что с истерической ноткой. Вскочив, некромант резко шипит от боли в заднем проходе, но начинает одеваться со скоростью фурии в попытке сохранить хоть крупицу того, что осталось от достоинства с гордостью. Кажется тщетно. — Я не, как ты сказал, ссу. Просто знаю чуть больше и... — И что?! — перебивает Чимин, успевший уже даже обуться и накинуть мантию на голое тело, схватив остаток вещей — плевать, Башня пуста, никто не задаст ему лишних вопросов, однако сейчас ему нужно уйти отсюда, как можно скорее. — Что с того? Не хочешь замарать свою репутацию?! — Дело не в этом, — вздыхает Юнги, глядя на то, как Чимин, трясясь от обиды и ярости, подлетает к двери. — Просто, поверь, сейчас нам с тобой не стоит пытаться играть во влюблённых. — К такому выводу ты пришёл до того, как пытался строить мне глазки или уже после всего? — шипит Чимин ядовитой змеёй и обернувшись через плечо. О том, с каким грохотом захлопнулись ставни в его чёрное сердце, он подумает позже. — После, потому что я... — До того, как решил не идти в увольнение вместе со всеми, чтоб трахнуть меня, а потом послать к чёрту, или же после? — Чимин, подожди, я не... — Забудь, — вновь перебив, начинает Чимин, а потом, шумно сглотнув, продолжает. — Этого не было. И если хоть одна живая душа узнает о том, что я здесь... — он морщится на выдохе резком, и то самое слово всё-таки не произносит: — ...то она станет частью моей коллекции, а это будет на твоей совести. Понял? Обнажённый вскочивший Юнги, протянувший к нему было руку, безвольно её отпускает, а затем, закрыв глаза, лишь кивает. — Я же тебе обещал, что никому не скажу. Чимин выходит за дверь. По коридору почти что бежит, прижав к груди вещи, изо всех сил силясь не разрыдаться от обиды и боли, что уже начали разъедать его жалкие внутренности, однако в момент, когда влетает в родную келью, не выдерживает. Уронив вещи на пол бесформенной кучей, съезжает спиной по закрытой двери прямо на пол и позволяет себе расплакаться в голос от невероятного чувства тоски и ощущения преданности. О том, с каким грохотом захлопнулись ставни в его чёрное сердце, он подумает позже. О том, как они от удара всё равно остались лишь для него приоткрытыми, он не будет думать вообще. «Преданности» — во всех противоречивых смыслах этого слова.***
На ужин он не пошёл, до конца дня лёжа в постели и пустыми глазами смотря в потолок, игнорируя шум вновь оживающей Башни. А ночью началось то вторжение, к которому их всех, оказывается, готовили столь долгое время, и Юнги как сына советника срочно вызвали в замок самого Короля, так что он собрался и поспешно уехал. Чимина, Чонгука, Намджуна, Сокджина и Тэёна с Хосоком на рассвете вызвали в кабинет мэтра Авильнюса, чтобы сообщить всем шестерым об их дальнейшем распределении по южной границе страны в качестве временных капитанов крупных отрядов разведки. Это всё случилось без малого месяц назад, и больше Юнги с тех пор он не видел до этого дня и не хотел о нём думать, вымещая всю ненависть на солдат родной страны Ким Тэхёна. А теперь, вот, как оказалось, тот был ближе, чем Чимину казалось, и примчался проведать, стоило некроманту чуть-чуть облажаться, но не забыл напомнить о том, что говорить им двоим больше не о чем. Пошёл к чёрту с подобным дерьмом, Мин Юнги.
