Aut viam inveniam, aut faciam: Destruam et aedificabo (Или найду дорогу, или проложу её сам: Разрушу и воздвигну)

peter gundry — the monsters within

      Здесь пусто, одиноко и жутко, несмотря на все внешние пышность, богатство и роскошь. Юнги идёт вдоль коридора, касаясь холодного камня стены, но чувствуя себя не в своей тарелке до абсолюта. Место это ему совсем не знакомо: огромнейший замок без единой души, выложенный изнутри светло-жёлтым, большие окна в пол, из которых видно лишь густой зелёный лес да узкую петлю дороги. И ряды роскошных дверей.       Юнги не знает этого места, но его преследует смутное чувство, что совсем-совсем скоро он точно поймёт, что это конкретно за замок, и увидит его обитателей, которых пока здесь вовсе нет, но есть ощущение, будто кто-то с лёгкой руки поначалу построил это место на будущее, и теперь осталось лишь заселить его постояльцами. Сейчас же бесконечно томящее чувство заставляет его идти вперёд быстрым шагом, чтобы внезапно для себя самого в один миг опустить вниз глаза и увидеть собственные белые руки, что под рукавами плаща чёрного цвета и с серебряным кантом выглядят фактически призрачными. Он не узнаёт эту вещь: такой у него сроду никогда не бывало, но она выглядит дорогой невозможно — отец бы ему никогда не позволил приобрести нечто подобное.       В голове бьёт набатом настойчиво: «Тебе нужно идти», и Юнги, подчиняясь, устремляется по лестницам вверх, петляя меж коридоров — будто знает наверняка, куда ему необходимо, и почти бежит до тех пор, пока не оказывается на площадке широкой мраморной лестницы, где слева — длинный узкий коридор со множеством спален, а справа — широкая двойная дверь. Он знает, что попасть туда будет не так уж и просто, возможно, она вообще закрыта на ключ, но одновременно почему-то уверен, что войдёт в неё в любом случае.       Подойдя к тяжёлой двери, он нажимает на роскошную резную ручку и та поддаётся легко, вовлекая его в ещё один широкий, выложенный ковром коридор. Здесь всё отличается: и картины на стенах красивее, и статуй, бесконечно прекрасных, тут тоже в избытке, и дорогие портьеры на окнах из тяжёлого бархата.       Дверей же здесь ровно семь, и каждая — выше него раза в два.       И откуда-то Юнги точно знает: две из них будут пустовать ещё до невозможного долго, но он ощущает себя почти в безопасности, когда находится в этом крыле. Чуть меньше же — когда толкает дверь первой из комнат и хмурится, попадая в настоящую вычурность огромных покоев в фиолетовом тоне. Портьеры задёрнуты, но здесь горит несколько десятков свечей, что не плавятся, но заставляют помещение тонуть в полумраке. Очевидно, владелец не любит яркий солнечный свет, но обожает крикливый, роскошный комфорт: вся мебель резная, даже есть столики на небольших колёсиках, на которых стоит вино в хрустальных графинах и другие разномастные яства. А дальше от двери, там, где мрак только сгущается, Юнги видит огромное ложе под балдахином.       Всё вокруг фиолетовое. А сами покои выглядят так, будто у человека, которому предстоит жить в них, спросили о его тонком вкусе, однако он ещё не успел заселиться.       Выйдя, Юнги толкает соседнюю дверь: помещение утопает в солнечном жёлтом, яркое, чистое и совершенно простое на фоне интима, что царит по соседству. На письменном столе — ворох бумаг и чернильница, и Мин, толкаемый снедающим чувством, решает изучить содержимое.       Чтобы в итоге не понять ничего совершенно, а ещё — чертовски смутиться, потому что это похоже на личные мысли и записи, но стоит лишь углубиться и продолжить читать, как все угрызения совести отпадают сами собой.       «Вчера вернулся с задания и немедленно пошёл к Сокджину. У нас даже не было той самой любви, какая бывает обычно: я смертельно устал и уснул совершенно немедленно, однако меня разбудил голос Чимина. Он жаловался на поведение Юнги — мол, оно крайне неоднозначно. После его ухода Сокджин объяснил мне всю ситуацию: силуэты не атакуют того, кого любит их энергетик. Но вот в чём проблема: стали бы они, будучи исконно защитниками, стоять в стороне, если бы противник испытывал к их хозяину что-то, что можно назвать агрессией? Эта разновидность целительской магии всё ещё не изучена, абсолютно пространна, однако всё в нашей энергии имеет закономерность.       Думая в этом ключе, я следующим днём пришёл к Юнги. Продуктивность нашего с ним диалога превзошла все мои ожидания: он выпер меня за дверь. Но я попытаюсь ещё раз и буду пытаться до тех пор, пока он не соизволит поговорить со мной»       Ничего не понимая, Юнги смотрит на следующий лист: он исписан тем же аккуратным и витиеватым почерком, но между этими записями явно прошло определённое время, потому что теперь текст в них повествует о том, что этот неизвестный Юнги, наконец-таки, сдался и вышел на разговор. Однако ответил, что мог бы любить Чимина, если бы это можно было делать открыто, а об иных раскладах не может быть речи. Шанс есть, пишет неизвестный, несмотря на последствия. Но что конкретно за шанс, владелец бумаг не уточнил, а больше ничего толкового Мин не находит: только отчёты, в которых фигурирует множество чисел и странные названия по типу «Руаль», «северный корпус», «императорский корпус», «Империя». По соседству с Кноссисом никаких империй отродясь не водилось, как не водилось и императоров, да и слово «Руаль» Юнги встречает впервые, так что делает галочку в своей голове и выходит из комнаты в жёлтых тонах.       И толкает дверь в следующую: она выдержана в мрачности и чистоте, но искусстве — чёрного цвета, абсолютно чиста и в ней нельзя найти ни пылинки. А о том, что здесь определённо кто-то живёт, сообщает фужер с недопитым вином, будто хозяин покоев вышел всего на минуту. Отчего-то Юнги знает точно: владелец этих покоев бы не допустил любого намёка на грязь, потому что строг что к себе, что к тем людям, что его окружают.       В центре помещения — зеркало. Юнги подходит к нему, а потом вмиг отшатывается в непонимании. Оно передаёт картинку ясно и чётко, и он видит себя же, ошибки быть совершенно не может: всё в том же чёрном плаще с серебряным кантом, которого у него никогда не водилось, но выглядит куда более уставшим и мрачным, чем есть — под глазами залегли чёрные тени, щёки опали, обнажив острые скулы, губы сомкнуты в жёсткую линию, а в радужке сквозит нечеловеческим холодом.       Но самое важное — волосы. Неожиданно угольно-чёрные, с чёлкой, что застилает обзор, и он в раздражении смахивает её к чёртовой матери, абсолютно уверенный, что смотрит на себя с удивлением, а вовсе не с вызовом, что ему демонстрируют, однако зеркало продолжает показывать озлобленную черноволосую копию, что впивается взглядом в самое сердце.       А потом, к ужасу того, что стоит, глядя на своё отражение, отражение рот открывает, и голос, тихий и резкий, пронзает всё тело, вызывая непонятную бурю внутри — будто каждая частица его наполнилась силой и начала вдруг гудеть.       — Ты просил когда-то о помощи, но тебе её ждать было неоткуда. Ты просил помочь тебе с пониманием, что хочет от тебя твой отец. Просил научить тебя жить, любить правильно, — и оно, нет, он сам усмехается, глядя оригиналу прямо в глаза. — Если ты не станешь решительнее, всё пойдёт крахом. Если не научишься разговаривать с ним, он никогда не научится любить тебя. Нас. Нынешний ты обречён, но ты эгоист и так же обрекаешь других на страдания, потому что сам с собой справляться не можешь. Дай шанс себе самому и повзрослей, наконец. Дай нам с ним шанс когда-нибудь встретиться, потому что если не ты, то никто, Мин Юнги.       Это щелчок. Юнги разрывает силой, энергией — и он в страхе смотрит на руки, что неожиданно объяты чёрным свечением, а потом в руку ложится совсем не тяжёлая, однако массивная цепь, конец которой следует на пол, и, оглянувшись, он замирает, глядя на огромный, почти со всю комнату, шар всё того же чёрного цвета.       — Ты боец по воле Всевышнего, — заканчивает за спиной отражение. — Так будь им. А теперь просыпайся, ты достаточно здесь, в императорском корпусе, уже насмотрелся.       ...Он просыпается, шумно хватая ртом воздух, и резко садится в постели, растерянно глядя на предрассветный Кноссант, абсолютно не понимая, что вообще происходит.       Но слыша отчётливо, что кровью набатом в ушах:       — Ты боец по воле Всевышнего. Так будь им.

***

      — Они захватили земли с южной стороны и разбились на три фронта: один идёт на восток, другой — на запад, третий взял путь прямо на Кноссант.       Стоя у большой карты, по которой Его Величество Хелликс сейчас водит пальцем, показывая Совету положение врага на их родной территории, Юнги не совсем понимает, что именно от него будет требоваться и зачем его вообще вызвали в королевский дворец. Однако же молча стоит и внимает всем обсуждениям, впитывая слова и стратегии: рано или поздно узнается, в чём была причина его нахождения здесь, несмотря на червячок животного ужаса, что засел под диафрагмой, ведь...       Отец, стоя подле своего короля, говорит, к слову, мало и только по делу: предлагает сохранить основной магический резерв в запасе, а также усилить тренировку всех обучающихся, в том числе послать часть сил на укрепление магических Башен, чтобы те тоже были способны к быстрой мобилизации.       — Несмотря на то, что они не прошли Испытания, чем-то они девять лет своей жизни всё-таки занимались.       — Но ведь всем известно, что магия просыпается приблизительно в десятилетнем возрасте, и именно этот контингент населяет Башни больше всего. Вы предлагаете послать на войну даже детей, мэтр? — восклицает мастер над монетой, пухлый, лысый и слащавый мужчина в дорогих одеяниях, чтоб вздрогнуть под тяжёлым взглядом чёрных глаз советника короля Хелликса Третьего. Юнги лучше всех собравшихся знает, как неприятно, когда тот смотрит вот так, когда, казалось бы, дополнительные разъяснения его размышлений совершенно не требуются. Лично сам Юнги всё детство ощущал себя под этим взглядом совершенно ничтожно и теперь понимает прекрасно, почему член Совета шумно сглатывает, когда отец открывает рот снова, и на его лице ничего не читается, когда он говорит, что говорит:       — Я посылаю на войну своего сына. Прямо на передовую, одним из капитанов разведки. Кроме него у меня никого не осталось. Потому что есть, господин Мун, в мире вещи, которые важнее привязанностей, эгоизма и возраста. Если дети не пойдут на эту войну, то у них не будет шанса достигнуть зрелости.       Юнги хотел бы сказать, весь посыл этой тирады есть ложь от первого до последнего слова — отцу всегда была в радость лишь мысль о кончине его ничтожного сына, ровно настолько, что он привил тому эту идею с раннего возраста. Очередная возможность воплотить эту мечту едва ли причиняет советнику нестерпимую муку, мог бы сказать, однако молчит.       Как и все в комнате враз замолкают. Король, высокий коренастый мужчина, чьи светлые волосы уже отчасти тронуло серебром седины, смотрит прямо на Юнги, что стоит у стены без права вмешательства в разговор умных взрослых, и во взгляде его юноша неожиданно видит глубочайшее сожаление с горькой отдушкой. Причину распознать невозможно, но догадаться ничто не мешает: монарх хорошо осведомлён об отношениях внутри семьи своего подчинённого.       Что же, тем лучше. Но сам бы Юнги ни за что не приблизил бы к себе человека, который так отнёсся к своему родному ребёнку.

«Ты боец по воле Всевышнего»

      И поэтому младший из семьи Мин встречает взгляд своего короля ответным твёрдым и лишённым лишних эмоций. Готовый молча исполнить любой военный приказ, и потому готовым оказывается, когда Хелликс к нему обращается:       — Раз уж мы заговорили о сыне мэтра Джанги. Юнги, у тебя, наверное, есть вопросы, по какой причине тебя призвали сюда, хотя все остальные курсанты ещё не в курсе о том, что случилось вторжение?       — Если честно, Ваше Величество, да. Однако это не значит, что я не приму Вашу правду любой, — спокойно и ровно отвечает Юнги, глядя ему прямо в глаза и с удивлением для себя обнаруживая, что страх перед монархом ничтожен в сравнении с тем ужасом, что одолевает перед его цепным псом, с которым маг огня бок о бок прожил первые десять лет своей жизни.       — Как ты уже понял, я хочу, Юнги, чтобы сначала ты стал капитаном разведки наравне со своими боевыми товарищами, о чьих талантах мне уже сообщили. Однако чуть позже мне нужно, чтобы ты возглавил элитное магическое подразделение для выполнения особо сложных задач. Небольшое, не более десяти человек. Ранее мне прислали отчёт из Башни, в нём написано, что ты и ещё несколько твоих собратьев-магов делаете колоссальные успехи в развитии. Верховный выделил тебя, вернувшегося на родину мага воды Ким Тэхёна, целителя по имени Чонгук, мага воздуха Сокджина, молний — Тэёна, льда — Хосока, земли — Намджуна и...       Юнги знает, кого Король назовёт следующим: не может не назвать, потому что это весьма очевидно и просто.       Но это не значит, что он хочет слышать это имя, и...       — ...некроманта Чимина. Последнего он особенно выделил. Что ты можешь о нём сказать?       «Что он для всей Башни — мудак, а для меня — самый прекрасный человек в этом мире, который постоянно заставляет меня делать ошибки», — это то, что Юнги мог бы сказать, если бы находился в кругу, допустим, друзей, но эти люди ждут от него чего-то конкретного, а талант Чимина не может подвергнуться никакому сомнению, чёрт бы побрал, и поэтому юноше остаётся лишь только вздохнуть и дать честный ответ:       — Он гениален, а в паре с Чонгуком — сам дьявол. В Башне много некромантов, но таких, как он — ни одного. И едва ли родился тот маг, которого можно считать равным по силе Чимину. Некроманты, как правило, могут за раз контролировать не больше трёх душ разной степени силы: кто-то взывает к самим Небесам, кто-то же — к Преисподней, но Чимин... уникален. Те души, которых он призывает, обладают яростью демонов. Это не считая того, что теперь он также может вселять их в себя, что даёт ему невероятные силы и скорость.       — Ты сказал, что лишь три души — обычный предел некромантов. Какой максимум душ призывал этот молодой человек? — задаёт король новый вопрос.       Перед ответом Юнги мнётся ровно мгновение.       А затем говорит своё:       — Пока тридцать пять, в то время как тридцать шестая гостит в его теле, — и в момент, когда королевский Совет хором ахает тихо, не может сказать, что именно чувствует. Может быть, это и есть то ликование, когда хочется крикнуть «И он мой, а я его... кажется» вперемешку с желанием уберечь того, кто стал очень дорог. Ощущения весьма противоречивые, как и всегда происходит, когда речь о Чимине.       Но не добавить не может:       — Но в нём есть один минус, Ваше Величество.       — Какой? — интересуется внезапно отец.       Юнги снова вздыхает. На самом деле, в Чимине минусов — чёртова куча, он весь являет собой символ отрицания и всевозможных отказов. Спроси кого-то другого, всенепременно ответит, что Чимин и есть большой минус в полотне мироздания: не ложка дёгтя в ведре, наполненном мёдом, а корыто огромное. Но как хорошо для них всех, что Мин-младший не может быть объективным:       — Он... слишком хорошо знает себе цену, господа, и небеспричинно. Очень умён. Не побоюсь повторить этого слова: он гениален. Такими, как он, командовать почти невозможно.       — Тогда он сам будет командовать, — пожимает плечами Король.       — Он одиночка, а не командир. Временно возглавить разведку ещё согласится, потому что определённо возьмёт на себя всю работу, однако подразделение, о котором Вы сообщили мне ранее, напрочь откажется.       — Да и мне бы хотелось, чтобы им командовал ты, — кивает монарх. — У тебя отличные данные. Тогда у меня новый вопрос: какой стороне он лоялен?       — Своей собственной, Ваше Величество, — и в комнате снова царит тишина.       — Такого мага нельзя потерять, — вставляет мастер над монетой веское слово.       — Я знаю, — отвечает король. — Но и плясать под его дудку не хочется. Есть ли что-либо, Юнги, что может заставить его подчиниться? Ты сказал, что командовать им почти невозможно, что значит, что что-то на него всё-таки имеет влияние.       Опустив глаза, юноша только кивает, не вдаваясь в детали:       — Да, есть один человек, который ему... небезразличен, — и резко почувствовав, как уши горят, поднимает лицо. — И сильно.       И что-то в его словах или, может быть, интонации, заставляет отца вскинуть бровь в любопытстве, а в глазах быстро, но отчётливо читается это «Поворот событий оказался весьма интересным», но после этого взгляд чёрных глаз становится беспристрастным, а произносит он следующее:       — Ты же сможешь найти подход к нему, сын?       Так бестактно к нему мог обратиться лишь только родитель. Столь очевидно, но не произнеся нужных слов, лишь только он мог отдать родному сыну приказ лечь под другого мужчину.

«Так будь им»

      Юнги сомневаться больше не будет. Бегать тоже не станет: устал. Чертовски затрахался быть тем, кого всегда защищают, кому дают советы и чьими эмоциями столь дорожат, боясь зацепить лишний раз, потому что они редкие гости. Юнги больше не может позволить себе расползаться по шву каждый раз, когда видит перед собой какую-либо проблему.       Он бы хотел любить Чимина так, как полагается. Как говорят: правильно.       — Да.       ...а не подчиняться приказам папаши.       — Отлично. Видите, господа, Ваше Величество? На моего сына всегда можно рассчитывать.       Даже если тот вслух ничего не сказал.       ...А потом вновь ошибается. Поддаётся порыву, занимается с некромантом любовью, чтобы после — дать заднюю, глядя в полные искренней боли глаза чёрного цвета, и позволить тому выскочить вон.       Юнги знает, что Чимин у себя в келье из-за него будет плакать навзрыд.       А ещё лучше знает, что такие люди, как он, и вовсе обычно не плачут.       Однако это всё лучше, чем стать разменной монетой в амбициях труса в Совете с пропитанной ядом именитой фамилией Мин.       Оттолкнув его прямо здесь и сейчас, Юнги обрекает себя на страдания даже с тем самым знанием, что нормально бы они друг друга всё равно полюбить не смогли. Однако подарил свободу и выбор прекрасному юноше, который этого всегда был лишён.

***

      Тэхён за свою недолгую жизнь совершил много ошибок. Часть из них была, быть может, фатальной, часть — мелкой, совершенно никчёмной, ни на что не влияющей. В конце концов, невзирая на кровь и происхождение, он всё ещё простой человек. Глупее, чем многие, как же без этого, однако по-своему мудрый. Мудрее, чем большинство собравшихся личностей.       Зал огромен, забит людьми в роскошных военных костюмах. Здесь витает запах жестокости, который ему претит до ужаса; надменности, которую он ненавидит всем своим сердцем, невзирая на то, что и сам до недавнего времени ставил себя выше других, а после — сбежал. У него было время подумать над своим поведением.       Тэхён не идиот и понимает прекрасно, в отличие от той же, например, Леа, которая смотрит прямо перед собой, что в этой игре он — всего лишь размен, и если до недавнего времени робко надеялся, что его дома всё-таки примут, то сейчас же, глядя на ухмылку родителя, как никогда понимает, что ему никто и не собирался давать какого-то шанса: возможно, с тех самых пор, когда ещё только выслали прочь с «дипломатической миссией». А разговоров-то было, мол, сделаешь вклад в эту войну и вернёшься домой, начнёшь всё сначала.       Ложь. Брехня. Вымысел и эксплуатация.       Разочарование — страшная сила, но вкупе с уязвлённой гордыней оно разрушает, а в Тэхёне давно нет не того рода желания, что было в сердце в те годы, когда они ещё жили друг с другом. Желания той категории, когда отчаянно хочешь, чтобы папа гордился, любил таким, каков есть — возможно, это было дурацкой мечтой, но он, в первую очередь, всегда считал себя сыном, чтобы следом — заботливым братом, и только в конце, замыкая ряд этих ответственностей — талантливым магом воды.       Глядя в глаза возмужавшего юноши, что сидит подле отца, он понимает, что по всем фронтам проебался — оставшийся подле отца Ким Тэян смотрит на него, как на мусор — с лёгкой ноткой презрения, как мог бы смотреть на какую-то шваль; отец же и вовсе не скрывает своего ликования от вида реакции младшего сына на среднего.       Тэхён не идиот и сейчас как никогда понимает, что он умрёт в любом случае, а исход войны здесь ни при чём. Останься он с Кноссисом — погиб бы во время сражения (принципиальный отец костьми б лёг, но объявил бы охоту) или же был бы казнён за измену. Вернувшись в Валлас, он осознал, что все его «подвиги» из стана врага здесь не имели значения — все присутствующие в нём не видят совсем ничего, кроме лишь мужеложца, слабозадого нелюдя, второсортного водного мага.       Пока Тэхён ждал своей аудиенции, он много о брате узнал: в свои годы Тэян оказался на удивление одарённым командующим, а сейчас же вернулся с линии фронта специально ради того, чтоб посмотреть в глаза жалкому старшему — не удивительно, но удивляет, что по итогу только Тэян стал такой родительской ставкой, что ведёт передовой полк на территории Кноссиса, тот самый, что прорубает путь остальным.       Как говорят, Тэян не знает такого слова, как «поражение».       Как говорят, земля Валласа не встречала ещё могущественнее мага воды.       Как говорят, Тэян гений.       Как говорят, псина отца, ручная и беспрекословная, не имеющая, по мнению его старшего брата, ничего своего, кроме желания выслужиться, как последняя визгливая сучка, в духе «папа, смотри, я у тебя остался один» и «папа, смотри, я буду хорошим, не таким, как они, люби меня, отдай мне свой трон после того, как подохнешь».       Как говорят, Тэян не умеет любить и помнить хорошее, и Тэхён теперь как никогда это видит, потому что это презрение, что читается в глазах мелкого гада в дорогой военной одежде, убивает его изнутри.       Они так внешне похожи, но так различны душой.       — Для того, чтобы использовать тебя и твою залётную... — начинает отец, но Тэхёну плевать на любые приличия — он тоже всё ещё сын, так что он прерывает:       — Она не залётная.       — ...подружку, что странно, потому что я был уверен, что ты любишь члены, мы с Тэяном решили, что ты уйдёшь ему под крыло — для надёжности. Не пойми меня неправильно, Тэтэ, — и отец разводит руками. — Я крысам не доверяю.       — Я исполнял твой приказ.       — Но ты ведь лгал всем тем людям, которые тебя приютили. Что тебе помешает продолжать врать уже мне?       Тэхёну не больно.       Больно — это когда человек, который наперекор злому року стал тебе фактически братом, невзирая на всю сложность ваших характеров, даёт понимание, что при вашей следующей встрече живой уйдёт только один.       Больно — это когда понимаешь, что не попрощался с тем, кого любишь, потому что струсил, не зная, что говорить.       — Тэян присмотрит за тобой лучше всех.       А это лишь очередная отцовская блажь.       Его всё равно можно теперь записывать в трупы.