Aut viam inveniam, aut faciam: Destruam et aedificabo (Или найду дорогу, или проложу её сам: Разрушу и воздвигну)

      ...— Уже всё? — вскинув брови, интересуется. — Быстро ты, — и, напоровшись на полный немого отчаяния взгляд, добавляет поспешно, выставляя перед собой ладони в примирительном жесте: — Ладно-ладно. Для целителя очень даже неплохо. Но до идеала далеко. Сколько кругов ты пробежал?       — Пять, — отзывается Чимин, с блаженным стоном откидывая голову на тёплую зелень и вытягиваясь по земле, заставляя кровь пробежать по усталым мышцам. — Завтра утром пробегу семь. А послезавтра — все десять.       — Ну, ты не ставь себе таких сложных задач, — удовлетворённо хмыкает Юнги, повторяя его позу и раскидывая руки в стороны, прикрыв глаза. Чимина током прошибает, когда он видит худую бледную руку с длинными пальцами в непосредственной близости от своего лица.       Это невозможно — любить кого-то так сильно. Ненормально — привязаться к человеку настолько, что без него невозможно дышать, и это пугает, страшит своей нереальностью, а также смутным ощущением, что что-то здесь всё же не так.       Но пока же юноша просто позволяет себе повернуть голову в его сторону и изучать эти черты, что оказываются несколько плавными, мягкими, когда Юнги просто вот так вот лежит, наслаждаясь единением с природой, похожий на хищную крупную кошку, прекрасную в своей смертоносности. И сейчас рядом с ним очень уютно, согревающе и даже как-то… Безопасно, что ли. Обманчиво хрупкое, но гибкое тело, что таит в себе немыслимое количество энергии, абсолютно не вяжется с тем парнем, что бросает ругательства злым шипением или же хладнокровно убивает неугодных. Рядом с ним очень комфортно и спокойно — редкое ощущение, которое юноша ловит за хвост и нежится, пока есть такая возможность.       У Юнги чёрные волосы, и они такие прекрасные.       — Ты пялишься, Чимин, — бормочет Мин даже как-то сонливо. — Опять.       — Я не пялюсь, — радуясь, что собеседник не видит его красных щёк, упирается тот, переводя упрямый взгляд на голубое небо над их головами.       — А как это назвать по-другому? — слышит ленивую ухмылку в этом голосе.       — Я ищу. Изучаю.       — И что же ты нашёл такого в моей уставшей и невыспавшейся роже? — с неподдельным интересом спрашивает брюнет.       «Неописуемую красоту» — лениво думается было разморённому Чимину, но Юнги неожиданно резко садится, заглядывает ему в лицо внимательным взглядом тёмных глаз, что наводит на определенную мысль, что ни разу не радует.       — Я сказал это вслух? — даже не пищит робко, вопрошает с мрачной обречённостью.       — Ага, — медленно кивает собеседник в ответ, а потом вздыхает и продолжает: — Чимин, я хочу кое-что прояснить.       И эта вот фраза, она ощущается им как миллионы маленьких острых иголочек, что впиваются прямо под ногти. Ничего хорошего не сулит, но он заставляет себя спокойно смотреть, не разрывая контакта.       — Проясняй.       — Хочу сразу тебе дать понять, что нас никогда и ничего не будет связывать, кроме отношений «наставник-ученик» или «боевой партнёр-боевой партнёр», — говорит Юнги спокойно и твёрдо, — Я не завожу никаких отношений, даже дружеских. Это не значит, что я к тебе плохо отношусь, если что. Ты хороший человек и имеешь все шансы стать очень талантливым целителем, поэтому в своё время я решил тебе помочь, а сейчас несу ответственность за свои поступки. Просто, чтобы ты был в курсе. Никогда и ничего более. Хорошо?       И застывает, глядя недвижимой куклой, провоцируя появление миллионов мурашек. Чимин садится, нахмурившись, но Юнги не двигается, как если бы правда умер внезапно.       — Хорошо?.. — неуверенно разбивает Чимин пустоту, но вокруг ни сквозняка, ни пылинки, и даже солнце не греет.       Юнги продолжает смотреть, всё столь же застывший, а сам Чимин внезапно улавливает боковым зрением что-то неясное: взявшееся из ниоткуда свечение светло-зелёного цвета.       Привычка, что сформировалась за годы, вынуждает его обернуться быстрей, чем подумать; повернуться и ахнуть, подле увидя полупрозрачную копию себя самого, но только... добрее. Светло-зелёный Чимин смотрит с мягкостью, лаской и безграничным теплом: такой взгляд обычно бывает у тех, кто в этой отвратительной жизни всё давным-давно понял, а сказать ответы прямо не в силах.       Настоящий Чимин, злой, эгоистичный Чимин-некромант к нему руку протягивает, но пальцы ожидаемо проходят насквозь, неловко мазнув прямо по воздуху. А силуэт, вдруг улыбнувшись ему до бескрайнего нежно, наконец, произносит:       — Ты просил когда-то о помощи, но тебе было неоткуда ждать её. Просил помочь тебе с пониманием себя в этой жизни, просил научить тебя жить одному, — и даже голос его звучит мягко, по-доброму, когда продолжает: — Посмотри на него. Ты любишь его?       — Разумеется, да, как бы мне ни не хотелось признавать это вслух.       — Уверен, что любишь? — и копия нежно касается чёрных волос того, кого Чимин привык видеть белокурой фарфоровой куклой. — Ты ради него готов сделать всё, что угодно?       — Я...       — Не нужно слов, дорогой. Я помню, что когда ты был ребёнком, то просил лишь о том, чтобы не быть одному. Всё, чего тебе когда-либо хотелось — это иметь рядом кого-то, с кем можно разделить жизнь и эмоции. Но вот он, рядом с тобой, а ты делаешь всё совершенно не так. Такого, как этот молодой человек, нужно уметь любить правильно: настолько, чтобы и в этой, и в следующей жизни, если таковая имеется. Подумай, что для тебя слово «правильный». Пылкий ли? Или, быть может, отчаянный? Он не откроется такому тебе. И, невзирая на глубину своих чувств, будет стараться от тебя убежать.       — Такому — это какому? — ответ звучит заносчиво, резко и грубо, но силуэт не обижается:       — Эгоистичному. Грубому. Он любит в ответ. Разумеется, любит, но каким было начало? Ты разбил его мир лишь потому, что тебе было скучно и ты привык получать то, что хочешь. Подумай, правильно ли так поступать с тем, кого ты можешь вдруг полюбить. Думаю, ты и сам знаешь ответ, Чимин. Просто знай, что несмотря на истоки, чувство, что поглощает вас в этот период, можно выровнять в нужное русло эмоций. Если ты не станешь добрее, всё пойдёт крахом. Если не научишься разговаривать с ним, он никогда не научится любить тебя правильно. Нас. Нынешний ты обречён, но ты эгоист и так же обрекаешь других на страдания, потому что сам с собой справляться не можешь. Дай шанс себе самому и повзрослей, наконец. Дай нам с ним шанс когда-нибудь встретиться, потому что если не ты, то никто, мой Силуэтный Чимин. Ты целитель по воле Всевышнего. Так будь им. А теперь просыпайся, ты достаточно здесь, в императорском корпусе, уже насмотрелся.       ...И он просыпается, шумно хватая ртом воздух, и резко садится на жёсткой циновке, растерянно глядя на предрассветное небо в палаточной щели и не понимая, что вообще происходит.       Но слыша отчётливо, что кровью набатом в ушах:       — Ты целитель по воле Всевышнего. Так будь им.

***

peter gundry — lilith

      Спустя две недели так получается, что маг огня Мин Юнги, за этот срок ни разу не пересёкшийся со своими друзьями, стоит в центре просторнейшей, но забитой толпой людей комнаты дворца самого Короля и понимает две чертовски неприятные вещи.       Вещь первая: человек, минутой ранее вошедший сюда, потрясающ во всех отношениях. Даже с учётом его худобы и нездоровых синяков под глазами, что делают взор карих глаз холоднее, глубже и злее. Даже с учётом того, что у него от колоссальной усталости военного толка обескровлены губы, Чимин волнует его куда сильней, чем Юнги бы хотелось. В бархатном чёрном плаще, явно подаренным монархом, как и всем гостям здесь, со слегка растрёпанной копной шелковистых волос некромант держится одновременно привычно и совершенно иначе. Руководящая роль, которая претит Чимину столь сильно, всё же его изменила: если раньше он был уверенным в себе и самодовольным, то сейчас смотрит на каждого здесь с высоты полёта орлана, а держится холодно, подчёркнуто вежливо и, как сказал бы Чонгук, совершенно по-сучьему. Притягивает взгляды к себе, даже лишь поздоровавшись, да и то — с королём без какого-либо поклона.       — Не каждый может позволить себе держаться на равных с монархом, — это отец, которого личная боль одного Мин Юнги не удостоила даже секундного взгляда, намекнуть постарался, однако Чимин ничего не ответил. Лишь только замер посреди комнаты собраний Совета, глядя Хелликсу Третьему прямо в лицо — без прямолинейного вызова, но с холодной готовностью отвечать за каждое действие. — Юношу такту никто не учил.       — Не помню, чтобы это было предписано в учебном плане Башни столицы, — чеканит Чимин, глядя на советника самого Короля сверху вниз с лёгким оттенком насмешки. — Хотя занятия прогулял всего один раз, а причина была уважительной.       — Это когда Вы, юноша, экспериментальным путём решили впустить в себя одно из призываемых Вами отродий?       — Я смотрю, господин Мин хорошо знаком с моей биографией. Я в восхищении, не каждый послушник может этим похвастаться, — вскинув чёрную бровь, незамедлительно говорит тому некромант.       — А Вы, уважаемый, и не являетесь обычным послушником.       — Об этом и речь. И на Вашем месте, советник, я бы не называл свои души отродьями. Поверьте, Вы не хотели бы столкнуться в бою даже с самой слабой из них.       — Характер у него, конечно, ужасный, — шепчет на ухо Юнги мастер над монетой, не выдержав.       — Я предупреждал вас всех, господин, — негромко отзывается Мин.       — Он не боится колко перечить Вашему родному отцу! Он либо отчаянный, либо безумец!       — Сдаётся мне, господин Рузольд, что он колко перечит Советнику лишь потому, что тот и есть мой отец.       — Что Вы имеете в виду? — вскинув бровь, живо интересуется королевский вельможа.       — Не так уж и важно, — осознав, что сказал много лишнего, отвечает Юнги.       Вещь вторая, которую он понимает, довольно проста и, быть может, эгоистична. Несправедлива, терпка послевкусием и хорошего ничего не сулит, однако является той самой истиной, которой Юнги не в силах противиться.       Как ни старался бы он оттолкнуть этого юношу, что сейчас позволяет монарху вовлечь себя в обсуждение формирования элитного подразделения, у него это никогда не получится. И адекватно, здорово любить его — тоже. Так, как это могло бы зваться хоть немного, но правильным.       Может быть, дело в том, что сейчас в стране развернулась война, успокаивает Юнги себя внутренне. Все чувства обострены и лишены здравого смысла.

Может быть, не так уж я сильно влюблён в него, как мне сейчас кажется? А если даже влюблён, то безысходность такого масштаба навязана мне возможностью сдохнуть в любом из сражений?

      В любом случае, это именно то, чего Юнги боялся так сильно: сейчас ему тяжело ощущать такой острый спектр эмоций, почти больно физически. Из наказания, которое он когда-то решил выбрать сам, Чимин превратился в небесную кару. Возмездие, что ниспослало муку такой разрушительной силы, что иногда сложно дышать. Ведь даже сейчас, когда Чимин на него даже не смотрит, чем явно нервирует всех собравшихся здесь — и Чонгука, и Намджуна с Сокджином, и Тэёна с Хосоком, — как никогда понимается ещё одна истина.       Чувство неравнозначно, и это... случается. Чимин может любить его сильно и пылко, но так, как внезапно для всех окружающих смог его в ответ полюбить Мин Юнги — жертвенно, — у него никогда не получится, потому что он того сорта людей, что позволяют рассудку всегда преобладать над эмоциями. Вот и сейчас Чимин, некогда отчаянно плачущий в объятиях мага огня, выбирает себя и свою задетую гордость — и это абсолютно нормально с учётом того, как они в тот день с Юнги разошлись.       Да, это абсолютно нормально.       Проблема заключается в том, что от понимания этого факта больно не меньше.       Как бы Юнги ни старался его отпустить, он всегда будет пытаться тянуться на пламя, которое его неумолимо сожжёт. И, может быть, захватит обоих в свой плен, здесь загадать уже не получится — неясно, чем закончится эта война и когда она изживёт себя.       — Господа, — привлекает Король внимание вкрадчивым голосом, — довольно полемики. Насколько я помню, все мы здесь собрались не для пересмотра учебного плана магических Башен, а для постановки конкретных военных задач.       Чимину хватает такта и понимания промолчать и, на Юнги даже не глядя, он переключает внимание на Хелликса Третьего — однако же с таким видом, будто не готов подчиняться к приказам, а пришёл слушать варианты.       — Юнец заносчив, — шепчет Юнги на ухо мастер над монетой. — Это его и погубит.       — А Вас погубит слишком длинный язык, — неожиданно говорит ему некромант, прожигая ледяным взглядом.       Не смотря на Юнги.       И это так предсказуемо ранит, но боль этого чувства столь непривычно сильна, что Мин почти задыхается — и всё разом прослушивает. Хорошо, что уже слышал всё то, что говорят: и о создании усиленной группы из них семерых прямо на фронте; и о том, что для эффективной работы, пусть и под единым командованием, будет сподручнее работать по парам, и...

«Ты боец по воле Всевышнего. Так будь им»

      — Ему нужны трое, — вскинув голову резко, перебивает Юнги короля, что в любой иной ситуации могло бы быть оскорбительным, но не сейчас, когда вся комната изначально шумела, а после его изречения — стихла.       И все взгляды впились прямо в него. Даже Чимин повернул черноволосую голову в сторону юноши, который разбил его чёрное сердце, сам того не желая.       — Что ты имеешь в виду? — интересуется Хелликс.       — Только то, что сказал, мой король, — отвечает Юнги, запретив себе нервничать. — Чимин и Чонгук отлично работают в паре, что уже не раз доказали. Однако ситуация в разведке и на передовой различается, и кому, как не Вам, это знать. Чонгук гениальный целитель, но он никудышный боец и чаще всего держится подальше от места событий до нужной минуты. Чимину нужен товарищ по бою, — подчёркивает. — Тот, кому он сможет довериться.       — Проще говоря, кандидат только один, — негромко хмыкает Тэён из другого угла.       — Ты мне льстишь, — кривит некромант в ухмылке полные губы. — Кандидаты отсутствуют.       — Он льстит, а ты врёшь, — заявляет Чонгук. — Мой повелитель, я полностью согласен с изложенным. Чимина не слушайте, он слишком самонадеян, но как его личный целитель я подтверждаю необходимость назначения третьего. Вы можете посмотреть мою характеристику и увидеть в ней высший балл по стратегии ведения боя. Её писал сам мэтр Авильнюс.       — У тебя есть претендент? — задаёт монарх нужный вопрос.       — Да, — кивает Чонгук. — Основываясь на моём опыте с каждым в этой комнате магом Башни столицы, я могу смело дать Вам необходимые характеристики каждого: Намджуну будет комфортно работать в паре с Сокджином, Тэёну — с Хосоком, Чимину — с Юнги.       В комнате повисает молчание.       Король обводит всех перечисленных задумчивым взглядом, а после, бровь вскинув, уточняет у всех:       — Вы согласны с тем, что он сейчас произнёс?       — Так точно, мой повелитель, — не глядя ни на кого, кроме Хелликса, произносит Юнги.       — Да, Ваша милость, — склоняет голову в поклоне Сокджин.       — Да, Ваша светлость, — вторит Намджун.       — Так точно, Ваше Величество, — не отстаёт Хосок от первых двоих.       — Солидарен, Ваше Величество, — произносит Тэён.       — Я ни хрена не согласен, — плюёт ядом Чимин.       — Тебя никто и не спрашивал, — спокойно отвечает Чонгук, к нему развернувшись, однако всё же решает продолжить, красноречиво распаляясь в процессе новой тирады: — Тебя послушать, так ты своими руками войну остановишь, всесильный, как Бог, могучий гадё!.. Приношу извинения, Ваше Величество, — кашлянув, обрывает себя.       — Эх, молодость, — король только отмахивается с доброй усмешкой. — Так вот, раз уж все здесь согласны...       — Могу ли я высказаться? — всё же вставляет некромант веское слово.       — Нет, Чимин, ты не можешь, — шипит Чонгук, почти что замахиваясь для подзатыльника.       — Владыка хочет сказать, — спустя долгое время замечает советник, — что для таких случаев есть пункт Устава.       — Устава? — раздаётся неуверенное намджуново блеяние.       — Всеобщего магического Устава Кноссанта, — глядя на него, как на больного душой, поясняет Сокджин.       — Именно, молодой человек, речь о нём. Устав предписывает, что в случае чрезвычайного положения допустимо формирование малых магических групп, однако есть нюанс.       — Можно ближе к делу? — стоит ли уточнять, чей высокий голос с хриплыми нотками, вновь пропитанный самодовольством и холодом, совершенно невежливо раздаётся в стенах?       — Если бы ты был моим сыном, я бы тебя высек плетью до мяса, — игнорируя даже намёк на приличия, спокойно сообщает Чимину советник и, кажется, зря, поскольку в глазах некроманта начинает мелькать то самое плохо скрытое бешенство той категории, когда чувство настолько доходит до всевозможных пределов, что отдаёт лихорадкой с весельем:       — О, не сомневаюсь. Наслышан о Ваших методах воспитания. Жаль, что не из первых же уст, иначе бы разговор у нас с Вами был немного другой.       — Уверен, что рано или поздно тебя разденут до пояса и хорошо отхлещут у всех на глазах, помяни моё слово.       — Вышлю Вам приглашение, — ледяным голосом не медлит с ответом Чимин.       У Юнги обмирает сердце в груди.       ...Чимин прямо за него заступился? Прилюдно и не сдержавшись?..       — Устав, Джанги, — напоминает Король, явно уставший от этого цирка.       — Приношу извинения, мой повелитель, — поспешно отвечает Мин-старший. — Нюанс заключается в недопустимости дезертирства, которое может повлечь за собой потерю двух и более магических ресурсов казны.       — И что это значит? — подаёт голос Тэён. — То, что магический ресурс казны — это мы, я осознал, а что включает в себя эта самая недопустимость?       — Клятву Дуэта, — сообщает советник.       — И что это за клятва такая? — это уже встревает Сокджин. — Я знаю Устав наизусть, господин, однако уточнения указанной в нём недопустимости ранее мне не встречалось.       — Верно, поскольку эта информация является строго секретной. Двое боевых магов, кои и образуют упомянутую малую группу, на собственной крови обязаны друг другу поклясться в верности общему делу, не более.       — Но есть подвох, — хмыкнув, отмечает Чимин.       — Подвоха здесь нет, есть цена, — вдруг произносит Юнги, сильно нахмурившись. — Цена нарушения клятвы — жизнь обоих ресурсов. Подобная плата позволит каждому в паре пристально наблюдать за товарищем.       — «На двоих — одно чувство, одна жизнь и эмоции», — цитирует старший Мин. — Слова очень красивые, но на деле, да, всё то, что сказал мой уважаемый сын. Естественно, никто из вас не будет друг друга чувствовать, но судьбы будут переплетены до тех пор, пока ситуация, при которой Клятва была вами дана, не разрешится.       — А если погибнет кто-то из нас? Не от трусости, а просто в бою? — задаёт Чонгук верный вопрос. — Что тогда будет с другим?       — Ничего. Он останется жить, потому что концепция уставной Клятвы Дуэта — измена.       В комнате вновь повисает молчание. Которое нарушает Король:       — Церемония будет проходить завтра с утра, аккурат в тронном зале. За вами зайдут. До той поры вы свободны и можете распорядиться оставшимся временем, как пожелаете. На этом собрание повелеваю закончить.

***

      Юнги видит его со спины. Под тяжёлым свинцом небосвода на широком балконе из серого мрамора замершим — скинул, наконец-таки, плащ, которые подарил всем приехавшим Хелликс, но остался и впредь в подаренном.       Чёрный камзол с серым узором, наплечники на острых плечах с серебристой тесьмой — король учёл предпочтения норовистого юноши, которого собрался делать своей военной опорой, и одел его так, как тому наверняка очень нравится. Приметно, но тёмно; броско, однако со вкусом.       Юнги видит его со спины, потому что и сам хотел подышать свежим воздухом, однако вдруг понимает, что не готов к разговору. Однако некромант, услышав шаги, медленно поворачивает голову через плечо, чтобы окинуть его взглядом, полным равнодушия и откровенной надменности.       — Здесь уже занято, — произносит предупредительно.       — Вижу, — говорит ему Мин. — Присоединиться желания не было.       — И хорошо, потому что от перспективы такого соседства меня сильно тошнит, — ставит точку в их разговоре Чимин и отворачивается.       Юнги не обижается: понимает всё абсолютно, но не знает, как выразить — да и едва ли он стал бы слушать все объяснения. Может быть, позже. Или, наверное, лучше всё-таки совсем никогда.       А потому, вздохнув, разворачивается и идёт на соседний балкон, размышляя, как дела у отца. Не потому, что ему интересно его самочувствие, а из-за того, что он характер родителя знает: Мин Джанги привык всё контролировать, а то, что Король отдал приказ не трогать ретивого ввиду его ценности, наверняка его ущемляет. А если так, то, стало быть, отец сильно не в духе — и не стоит попадаться ему на глаза, это негласное правило Юнги уяснил с самого детства.       Однако фортуна сегодня ему не благоволит: на соседнем от Чимина балконе (некроманта не видно за обильной лепниной, но Юнги хорошо ориентируется в королевском дворце и знает, что тот слышал даже шаги, когда Мин сюда выходил) советник своего отпрыска всё же находит.       И он действительно в ярости.       — Ты должен был трахать его, чтобы он был посговорчивее! — Джанги произносит это повышенным тоном и сильно толкнув сына в грудь. — Какого чёрта он ведёт себя, как сын преисподней?!       — Потому что, отец, я не хочу, как ты говоришь, трахать кого-то лишь потому, что тебе бы хотелось, чтобы кто-то терпел твой характер, — спокойно отвечает Юнги, и сам толком не зная, откуда в нём вдруг нашлись силы перечить. В принципе силы нашлись, и дело даже не в том, что Чимин сейчас слышит этот грязный скандал, а в том, что Мин-младший правда так думает. — Чимин — не вещь, он живой человек. Да, у него тяжёлый характер...       — Будь моя воля, я бы отрубил ему голову!       — Но как хорошо, что сейчас ты безвольный. Потому что я не собираюсь использовать чьи-либо чувства в твоих интересах. В том числе свои собственные, — цедит сын, глядя отцу прямо в глаза и ощущая, как закипает в нём праведный гнев, который не может разбить даже пощёчина, которая прилетает от родителя незамедлительно.       — У щенка прорезались зубы? — шипит Джанги в ярости, схватив Юнги за грудки. — Понахватался от этого?! Забыл, каким тяжёлым может быть мой кулак?! — и сильно замахивается. Юнги же, против собственной воли, против своего невероятного гнева враз вспоминает все те разы, когда отец лупил его даже за то, что он громко дышит — и жмурится, не в силах с собой совладать.       И неожиданно... случается странное. Вернее, ничего не случается, потому что удара не следует, и Мин-младший слышит странный сдавленный звук, будто родитель давится собственным словом. А после, глаза распахнув, давится сам.       Чимин, перехвативший со спины руку советника, что к нему обернулся, прекрасен и одновременно ужасен в своём проявлении. Эту картину Юнги уже видел — разбитый пополам лик, что искажён серостью струпьев; яркий красно-оранжевый глаз, — однако отец свидетелем такого проявления силы стал в эту минуту впервые, а потому...       Пугается.       Мин Джанги, советник самого Короля, откровенно пугается некроманта Чимина — главного алмаза Башни магов столицы, который пришёл защитить то, что ему, сука, дорого.       — Повторите, советник, — даже в высоких нотах хрипловатого голоса будто слышится низкий, потусторонний отзвук, словно кто-то говорит с юношей одновременно. — Что бы Вы со мной сделали?       — Отрубил... — отец с ужасом смотрит на то, что и пальцы, что перехватили широкую кость его запястья, покрыты всё теми же струпьями. — бы... тебе... — и замолкает.       — Дальше, — с улыбкой, что ничего хорошего не предвещает, просит Чимин.       — ...голову, ты, мерзкий паршивец и выродок! — восклицает Джанги, попытавшись было метнуть в него огненный шар всё ещё схваченной в плен правой рукой, однако Чимин без усилий отводит ту в сторону и огонь срывается с балкона вниз, во внутренний двор.       — Правда, что ли? А я думаю, что у Вас кишка тонка, папенька, — и Юнги видит, как сжимаются на запястье сильные пальцы. — Только и можете, что избивать родного ребёнка, который не может дать вам отпор... — запястье отца начинает медленно выгибаться под странным углом, а некромант выглядит так, будто причинение подобной боли другому для него не выглядит тяжёлым трудом. — ...что в детстве, что сейчас — настолько Вы его искалечили. Просто подумайте: Ваш сын делает всё, чтобы себя наказать за то, что он жив. Даже влюбился не в того человека — ради того, чтобы он его всё же разрушил.       — Не ради... — начинает было Юнги, но осекается, прижавшись к мрамору массивного ограждения всё того же балкона — сейчас его слова никому не нужны, потому что Чимин, наклонившись к отцовскому уху, шепчет достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми присутствующими:       — Однако и здесь Вам не повезло, господин Мин, потому что люди имеют свойство меняться. Так поменялся Ваш сын, и так поменялся тот, в кого он влюбился — и если изначально объект столь сильной симпатии и правда видел в нём то, что можно разрушить, то теперь же... — и смеётся негромко, — ...разглядел прочный фундамент, чтобы воздвигнуть. Мне не плевать на Вашего сына, как мы все здесь уже знаем, — отец от боли белеет, но не произносит ни слова. — Но наплевать на Вас также, как Вам наплевать на него. Хочу, чтоб Вы знали: я не подчинюсь никому, кроме себя. И если Вы будете представлять угрозу для тех, кто мне дорог, я Вас не пощажу, как и всех здесь.       Рука Мин Джанги громко хрустит, ломаясь под натиском силы души, которую Чимин впустил себе в помощь.       Советник самого Короля истошно орёт и падает на пол, когда некромант, вернув себе привычный всем облик, с некоей брезгливостью отпускает его. И продолжает орать, прижав сломанную руку к груди, когда Чимин, глядя Юнги прямо в глаза, произносит негромко:       — Пойдём. Есть разговор.