Малика с восточного побережья: Хогвартс AU: Пятый курс

Меж тем интервью начало давать свои плоды. Один из завтраков начался с того, что Гермиона выступила от имени учащихся, зачитав коллективное письмо Дамблдору с просьбой вернуть в уроки защиты практическую часть. Письмо отсылало к программе ключевых экзаменов, а также к «потенциальной угрозе» и «прошлогоднему инциденту нападения на учеников Хогвартса». Само письмо было коротким, зато список подписей состоял из шестидесяти трёх пунктов, причём, по словам Гермионы, включал только имена учеников не младше четвёртого курса. Малика, чья подпись стояла одной из первых, не могла даже подумать, какую работу проделали люди, эти подписи собиравшие. Самой ей поучаствовать не предлагали — должно быть, помиловали за тот раз, когда она организовывала встречу будущего Отряда. Дамблдор после зачитывания письма зааплодировал, и к нему присоединились все преподаватели, кроме покрасневшей от злости Амбридж. Затем директор встал и сказал, что всячески поддерживает подписавшихся и удивлён, что потребность в письме вообще возникла. — Что скажете, Долорес? — спросил он у Амбридж с мягкой улыбкой. Та вылезла из-за стола, попросила у Гермионы свиток и начала изучать — точнее, должно быть, сделала вид, что изучает, потому что не прошло и десяти секунд, прежде чем она спросила у Гермионы: — Это очень мило, мисс Грейнджер, но почему же я не вижу здесь подписей студентов Слизерина? — Вы не очень внимательны, профессор, — ответила та, — поглядите, вот подписи мисс Трейси Дэвис и мистера Гана Гяалониан. — (Малика отметила, что фамилию Доры Наткович, подруги Луки, Гермиона не назвала.) — Однако же, — продолжила Гермиона, — если студенты Слизерина проголосуют за то, чтобы не добавлять практику в программу, можно сделать для них исключение. Зал засмеялся. Малика покосилась на стол Слизерина и увидела, что посреди их гробового молчания Трэйси Дэвис не слишком хорошо скрывает саркастическую улыбку за ладонью. Дора Наткович явно пыталась перебороть собственную ухмылку, и Малика подумала, что, должно быть, та не оставила подписи, боясь, что издевательства софакультетников усугубятся. Вряд ли дружба с гриффиндоркой давалась ей бесплатно. Меж тем Амбридж попыталась перекричать смех студентов: — Это всё, конечно, очень мило, но, как я уже говорила, министерство считает... Далее она толкнула речь, которая моментально стала притчей во языцех. Дело было в том, что за пару минут она успела упомянуть министерство не менее десяти раз. Уже в тот же день, ещё до обеда, можно было услышать фразы вроде «извини, мне нужно в туалет, пока министерство не запретило» или «это всё, конечно, очень мило, но министерство считает, что у меня полно домашней работы». И, пока Амбридж, должно быть, страдала от невозможности издать указ о поминании министерства всуе, Малика вспоминала, о чём ей говорила Динка: саму Амбридж в этом самом министерстве давно уже никто не ждёт. Однако практику в уроки защиты в итоге не ввели. И тогда Гермиона, к удивлению тех, кто об этом узнал — а спустя короткое время узнали все, — направила то же самое письмо в, собственно, министерство. Результатом стало то, что Амбридж решила высказаться на очередном завтраке: — Доброе утро, дети. Меня уведомили, что коллективное письмо, которое ранее было прочитано здесь же, перед вами всеми, было также направлено в министерство магии. Более того, его прочёл лично министр Фадж. И он полностью не согласен с содержанием. Так, в министерстве считают, что усилий авроров более чем достаточно для того, чтобы... Главной проблемой этой речи было то, что каждый раз, когда Амбридж произносила слова «министерство» или «министр», зал заполнялся сдавленным смехом. А Гермиона отправила письмо в третий раз — в «Ежедневный пророк». В сопроводительной пометке она представила всё так, будто лишить учеников практики было инициативой лично Амбридж, и — что было уже правдой — что Дамблдор противостоял ей. Кроме того, она приложила к письму программу экзаменов СОВ и ЖАБА. Заметка об этом появилась в «Пророке» через день на всё той же второй странице. Автор её выражал неудовольствие студенческой самодеятельностью и самим письмом. Письмо он называл лживым, настаивая на том, что министерству, очевидно, виднее, и не зря оно послало Долорес Амбридж; а также — что Амбридж, запрещая практику, полноправно действует от имени министерства. Под статьёй стояла скромная подпись: «Аника Тори». Динка и Малика оказались в проблемной ситуации: их смех, который они не смогли сдержать, быстро перетёк в ту стадию, когда остановиться вовремя могло помочь лишь чудо, — и этим они, безусловно, привлекли к себе нежелательное внимание. Парочка слизеринцев даже что-то вякнула на этот счёт, однако, похоже, лишь немногие понимали причину. Тяжело дыша и утирая выступившие слёзы, Малика оглядела зал в поисках тех, кому тоже было весело, и обнаружила смеющуюся в кулак Соломку Анитян из Ревенкло. Разумеется, на губах Рачёна тоже играла улыбка. Больше никто, похоже, не знал. Малика немного расстроилась, что настоящее имя Аники Тори несправедливо не открыли Гермионе, старавшейся больше всех, — но было понятно, что она в таком случае поделится с Уизли, а позволить себе правдивые сплетни королевская семья пока не могла. Кто-то спросил Динку, почему они с Маликой так смеются; Динка же многозначительно посмотрела на Малику и сказала: «Это личное». Малика снова прыснула, и Динка, не удержавшись, за ней. Пытаясь понять, насколько их истерический смех выделил их из других студентов, Малика повторно оглядела зал — на них уже не обращали внимания; зачем-то она скользнула взглядом по столу преподавателей и обнаружила там совсем иную картину. Ей-то казалось, что хохочущие пятикурсницы — событие не особенно редкое и примечательное; однако некоторые профессора, включая Макгонагалл, Снейпа и Дамблдора, смотрели прямо на них, и явно не случайно. Макгонагалл и Снейп, будучи обнаруженными, отвели взгляды (Макгонагалл спокойно, Снейп же источал презрение, — хотя, возможно, это просто было его обычное лицо), а Дамблдор только улыбнулся Малике, и взгляд отвела уже она. — Ставлю на то, — поясняла Динка Малике, — что Фадж просто сказал ему что-нибудь в духе «разберись с этим». Фадж же не знает, что в его окружении есть искренние люди, которые верят, что творят добро. В итоге Уизли и проболтался — он-то считает себя хорошим человеком, который не лжёт другим. — Теперь его уволят? — Наверняка. Ну, он заслужил небольших... трудностей. — Ага, вряд ли его кто-то в ближайшее время наймёт. — Почему это? Наймут, ещё как. — Кто? — «Ежедневный пророк», конечно.