das Wiederherstellung

[СПУСТЯ ЕЩЁ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ]        Чарльз был мутантом, повидавшим многого да всякого, особенно если не забывать приключения с небезызвестным Эриком Леншерром. Дар телепатии стирал перед ним границы возможных для заурядного человечишки вещей, но ни боль от полученной в спину пули, ни пришелец из будущего, ни воспоминания Магнето не шли в один ряд с тем, что сейчас лежало перед ним на кушетке, обрамляемого множеством цветных проводов. После долгого, гнетущего всех окружающих молчания Профессор подал голос, развеявший тихую работу Хэнка, топтавшегося вокруг приборов и сверявшего показатели.        — На сегодня вы все свободны. Вам не стоит слишком задерживаться тут... Лишнее беспокойство мальчику ни к чему, — с ощутимым трудом высказал своё мнение Ксавьер, отворачиваясь от спящего к присутствующим, — Элизабет, останься. А вы... постарайтесь не распространятся о том, что Уоррен здесь, ладно?        — О, так Уоррен здесь? — своевременно ввалился в монолог профессора Икс Максимофф, ковылявший от дверей лазарета к скопу ровесников. По тону его слов было ясно, он знал, кто такой Уоррен, но особенного интереса к нему питал. Никто не заметил ни его тихого прихода, ни Джубили, скакавшую за его спиной. Но не замечать уже прибывшего скорохода и девочку-фейерверк равносильно тому, чтобы стоять рядом с горящим сараем и чувствовать себя едва ли не превосходно.        — Сейчас не подходящее время, Питер, — заметил Чарльз, обречённо смотрящий на решительно ковылявшего спидстера. Если Ртуть знает то, чего знать не следовало, то уже завтра утром об этом будет знать чуть ли не весь особняк, при том, что Джубилейшн Ли будет тому смиренно свидетельствовать.        — Да, я понял. Мне нужен Курт. Ну, типа, срочно, — сказал он, мгновенно разыскав глазами синюю морду, которая, как ему показалось, даже при падении метеорита во дворе не перестала бы трагично смотреть на крылатого воина, прикрываемого больничным покрывалом. Спидстер был безмерно благодарен Скотту, дернувшему Курта за руку. Змей встрепенулся, поморгал и без вопросов пошёл за Питером. Вагнер обернулся, чтобы посмотреть на ничуть не изменившееся за десять минут наблюдения лицо. Сделать это сквозь спину Хэнка, облачённого в белый халат, который некстати загородил ему обзор, было не так-то просто. Люди-Икс, за исключением Чарльза и Бетти, быстро направились к раздевалкам, в то время когда Ртуть решил перемолвиться словечком другим со своим другом.        — Хей, — Питер щёлкнул пальцами у Курта перед носом, — Я чертовски проголодался, пока вы тусили в Египте. Если ты думаешь, что обогнать сам знаешь кого очень легко со сломанной ногой, огорчу. Этот грёбаный муходрочер... — под осуждающим взглядом Профессора Икс юноша неохотно исправился,— ... мой любимый сосед Оливер обчистил весь буфет.        — Вообще-то там остались булочки с изюмом, — добавила Джубили, — и бискотти, и...        — Ненавижу, — перебил приятельницу Максимофф, растягивая гласные, — бискотти.        — Мне нужно пер-реодеться, — вдруг сказал Курт. Он присоединился к команде, оставив Питера попрощаться с временным поводырем.

***

       Раздевалка была длинной и чистой, особенно, для двух не слишком больших ребят. Курт отметил, что если долго смотреть на настенную плитку, то скоро маленькие холодные квадратики перестанут различаться — перед лицом окажется широкая синяя полоса в клетку, которая протянется прямиком до двери в душевую. Удивительно, но пока он раздевался, он ни разу не подумал об ассоциациях к слову «клетка».        Лицо было невыразительным, но Вагнер не чувствовал в себе тревоги. Ничего не скручивалось в животе, ничего не копошилось в животе, но почему-то не улыбалось. ''Всё хорошо... Мы спасли их...'' - убеждал себя демон, перебирая все воспоминания на предмет правильности своих действий. Теперь Ангелу ничего не грозит, ему обязательно помогут. И всё будет хорошо. Курт нерешительно представил, что будет после того, когда закончится это приятное, смутное, но полное надежд «хорошо».        Саммерс складывал свою форму в шкафчик уверенно, отрывисто, радуясь прощанию с ней; Вагнер делал то же самое, но делал это так, словно комбинезон для него был парадным костюмом. Он не собирался оставлять её здесь. Когда вдруг захлопнулась железная дверца, Змей вздрогнул.        — Ты норм?        — Да... Да, всё нор-р-рмально, — пробормотал он, тупя взгляд в пол.        Они зашли в душ. Заскрипели краны, зашипела вода.        Вагнер с опаской посмотрел на товарища. Скотт, не снимая очки, как ни в чём не бывало шагнул под тёплые струи. Он тёр руки, грудь и шею так, будто никого рядом не было. Это было совершенно естественно. Курт подумал, что ему тоже следует поступить так же.        Он просто закрыл глаза.        Съёжился. Всё липкие, тягучие мысли волнами откатывали от Змея, как только вода коснулась лица. Мурашки пробежали по спине. В голове промелькнуло: душ вызывает в нём такие же ощущения, как и поход в ванную. В настоящей ванне с чистой, горячей водой он успел побывать дважды, и оба раза запомнились. Как ни удивительно, оба эти раза случились в Школе. Не очень давно. Вчера и позавчера. Было нечто непредаваемое в том, чтобы мыться, когда и сколько захочется. Он чувствовал, что его никто не тронет. За шёпотом воды ему казалось, что никого рядом нет. Тепло разливалось по плечам, груди и ногам — хвост дрожал от удовольствия. Курт хотел бы простоять так весь день. Он глубоко дышал. И хмурился, улыбаясь.        ''Боже мой...'' - думал он. Вагнер не мог представить, что водные процедуры могут быть приятными. Нечто бросало тень на его открывшуюся слабость. У него возникло ощущение, будто если он хоть на секунду тронет краник или бутылку геля — случиться непоправимое. Он выпал из мокрой, тёплой нирваны, чтобы обернуться: никого. Никого, кто мог бы ошпарить его ледяной водой из шланга. Даже малейшего намёка на того человека в душевой не было.        Ему чудилось, что это всё — не для него. Что чистая, горячая вода, которую можно было в любой момент выключить или вкрутить на максимум, — не для него; что мягкое и свежее полотенце за дверью — не для него; что самый настоящий гель, стоящий в корзинке с витьеватой мочалкой, прикреплённой к стене, — не для него. Это всё предназначалось кому-то, кто не был уродливым бесовским отродьем.        Курт украдкой взглянул на Скотта.        Тот просто мылся, не обращая на него и капли внимания.        Кажется, Змею одному было здесь не всё равно на разницу между ними.        Он рискнул взять гель и выдавить немного на лапу. ''Странно... - подумал, заметив, что Скотт уверенно орудовал мочалкой, - Может так принято?''. Змей нерешительно потянулся к корзинке. Мочалка оказалась вовсе не жёсткой, и растираться ей оказалось... не больно. Курт не чувствовал ничего отвратительного. Он был удивлён.        Быть «не на своём месте», вопреки собственным домыслам, было замечательно. Курт побаивался (но в глубине души искренне хотел) привыкнуть к этому. [ЧУТЬ ПОЗЖЕ]        Ночной Змей рылся в верхних ящиках кухни. Коробки из какого-то неизвестного Вагнеру дорогого тёмно-красного дерева, изукрашенные изящной резьбой умельца, плотно примыкали друг к другу на приличной высоте от кухонных тумб; и каждую из них воздушному акробату предстояло исследовать на предмет чего-то настолько невероятного и фантастичного, что могло бы прийтись томно кряхтящему Питеру, катающемуся на стуле при одной здоровой ноге, по вкусу. Демонёнок, к большому удивлению спидстера, успешно фыркавшего в комментарий этому трюку, изумительно держался на кафеле против всяких законов физики. Курт вовсе не походил таракана, прилипшего к стене под потолком, опирающегося руками на шкафы, а ногами на плитку. Он скорее напоминал мрачного демона из тёмных глубин ада, вылезшего из Преисподней чтобы проклинать нечестивых и грешных землян. Это, безусловно, было бы жутко-красиво и готично, если бы на нём не была надета умилительная персиковая рубашка с рукавом в три четверти и тёмные брюки, лишь немногим выделявшимся на фоне синих икр. Воплощение средневековых кошмаров выглядело повседневно и добродушно, особенно, когда через хвост подавало Максимоффу поближе вкусняшку-другую.        — Нет, они на вкус, как бумага, — сказал Питер, когда Курт предложил ему коробку сухих завтраков, отличавшихся излишней цветастостью маленьких хрустяшек в форме звёздочек и колечек и приторно-радостным выражением лица девчушки на обложке, жутко скалящейся над миской молока.        — Нет, они пахнут кошачьим дерьмом, — сказал Питер, когда Курт зашуршал перед его носом пухлым пакетом с толстыми сырными шариками.        — Фу, Боже, — брезгливо сказал Питер, когда Курт с любопытством посмотрел на его серебристую макушку, протягивая стильную упаковку каких-то нежных пастилок пестрящих цветным разнообразием от очаровательно-розового, продолжаясь убаюкивающе-голубым и невинно-лимонным, наконец заканчиваясь бледно-зелёным. Они могли бы понравится Джубили, но никак не эксцентричному в вопросах гастрономических полуфабрикатов Питеру Максимоффу. Вагнер без всяких вопросов отправил пакет с цветастым зефирками обратно в ящик; он понимал, если товарищ говорил "Фу, Боже" какой-нибудь сласти было свидетельством полного и невосполнимого провала по всем фронтам, — Не стоит ни единой монетки, а в магазине у моего дома берут за эту бездарность пять долларов. Пять. Пять!        Курт не подал виду, что удивился его избирательности. Он почти не помнил, когда держал в лапах что-то подобное: яркое, странное и съедобное; совершенно точно не помнил, что когда-либо клал себе в рот что-то такое. ''Неужели можно всё это однажды перепробовать?'' - меланхолично вопрошал Вагнер, глядя на закрытый шкафчик. Змей не мог представить, как люди могут позволить себе вкушать сухие завтраки, сырные шарики и зефир едва ли не каждый день. Курт привык к излишней умеренности, но почему-то призрачная возможность съесть что-то «новое» крепко засела в его голове. ''Даже если я съем чуть-чуть и оставлю — будет плохо... Если кто-то увидит уже открытую еду, подумает ли этот кто-то, что доедать остатки за другим низко? Наверное, он побрезгует. Не стоит так делать; да, точно, не стоит... Будет лучше, если я оставлю эти угощения кому-нибудь. Другим они нужнее,'' - размышлял он над возможностью в один прекрасный день так же просто зайти на кухню и просто распробовать какую-нибудь вкусность.        — Ты вор-р-руешь, р-разве нет? — тихо поинтересовался юноша. До Змея слух о некоторой наклонности Питера дошёл случайно.        — Да, но я же должен знать, что и за сколько я ворую. Повышает самооценку, знаешь ли.        — Ах, самооценка, — посмеиваясь, повторил Курт, слезая со стены и усаживаясь на тумбочку. ''Всё хорошо. Это всё просто сплетни,'' - успокоил себя он. Не станет же порядочный молодой человек, живущий в достатке, шутить про кражи?        — Ну да. Я не только, красив как бог, но и ещё и ужасно скромен.        — Я не сомневаюсь.        — Я знаю.        И после непродолжительного молчания оба пропустили смешинку сквозь зубы и клыки. Ртуть хотел было хлопнуть себя по колену, но опомнился слишком поздно — тогда, когда уже зашипел ругательства сквозь сжатые губы. Курт резко замолчал и взволнованно согнул свои руки, готовый сделать хоть что-то.        — Агрх!.. Какой-то нескончаемый кошмар! Боже, скорей бы эту фигню с меня сняли! — в очередной раз по затёртому до дыр за последние сутки сценарию изнемогал от досады и собственной немощности мутант, рождённый бегать чуть медленнее, чем свет, но много быстрее, ежели пуля. Ночной Змей, ни то свыкшийся с жалобами гарантией в ближайший месяц, ни то думал о чём-то другом, что скрыться от бронзовых глаз скорохода не могло. Наверное, Вагнер предчувствовал очередной задушевный разговор шерстинками на загривке, потому и поспешил принять стоячее положение и, потерев лапы, предложил альтернативу муке и сахару.        — Моя мама... — начал он, приближаясь к холодильнику, — ... Считает, что когда тебе хочется чего-то, нужно есть яблоки.        — А если не хочется яблок?        — Нужно есть яблоки.        — А если не нравятся яблоки?        — Нужно есть яблоки.        — А если под рукой нет яблок? — резонно спросил Ртуть, ловя брошенный плод неустанного роста какой-нибудь яблони на юго-западе страны.        — Лучше ничего не есть.        — В самом деле?        — Моя мама стр-р-ранная. И ещё она очень любит яблоки. И сигар-р-реты.        — Моя тоже любит покурить. Чтобы не случилось, она сразу же начинает, — свободные пальцы тут же подскочили к губам, зажав между указательным и средним невидимую папиросу; Питер пару раз качнул этой рукой, надувная щёки, и с протяжным свистом отпустил затяжку, пародируя источаемый курильщиками табачный дым, — и так минут по пять. Ужас, да?        — Ja, — хохотнув, скромно согласился Курт, надкусывая свежую мякоть.        Питер отбарабанил свободной рукой незатейливую мелодию, пока в другой держал завораживающе-зелёное яблочко. Он совершенно не понимал, как его ровесник, мутант, обладающей способностью в мгновение ока очутиться на другом конце дома, едва ли не на краю города, так безмятежно переносил тишину и тормознутость уходящих секунд. Для скорохода, обременённого калеченной ногой, обычный поток времени был утомляющей пыткой из всех самых естественных и закономерных пыток, которые изобрела природа. Справедливым то покажется, или нет, но для самого медленного студента Школы одарённых детей Ксавьера сей день, склонивший голову-солнце за тонкой полоской горизонта показался самым долгим из всех, которые ему доводилось прожить за свою жизнь.        Для Курта всё было наоборот: перелёты туда-сюда заполнили весь короткий день; он не заметил, если бы Питер тотчас не указал синей морде на окно, что уже стемнело. А произошло это с четверть часа позже тому, что было до этого.        — Скоро отбой. Надеюсь, Оливер потеряется где-нибудь в коридорах и заснёт на ковре.        — Нельзя так говор-р-рить.        — А запирать соседа в камере с шершнями можно?        — В Библии не сказано, что нельзя.        Курт резко замолчал, ловко сообразив, что сморозил глупость. Для Питера было нестерпимым общество Оливера, а демон без зазрения совести над этим посмеялся! Вагнер сконфузился, но вот Максимоффу это пришлось по душе: сквозь приподнятые щёки грозился вырваться искренний смех. Спидстер захохотал, а когда заметил робкую улыбку на вымученной гримасе приятеля вовсе перестал себя граничить, — от всего сердца рассмеялся и заразил Курта своей весёлостью, как будто не было на земле ничего более увеселительного, чем запирать Питера Максимоффа в камере с шершнями.        — Она огонь, скажи? — игриво улыбаясь, бросил Максимофф, уверенный на все сто в том, что Змей знает, о ком речь.        — Ты о чём?        — О ней, чувак.        Непонимание не угасило искорку скорохода, наоборот, распалило его любопытство.        — Я о девушке!        — Ох... — он гадал, о какой девушке-икс говорит его приятель, — Ты об Элизабет?        — Ну, типа да. Смуглая такая, брюнетка, с классными буферами, которой Профф сказал остаться. Она тебе нравится?        Он растерянно мял губы, кривил хвост. ''Как можно о таком думать сейчас?'' - размышлял Курт, отбрасывая всё варианты понимания этого вопроса, не подразумевающие симпатию между кем-то мужского пола и девушкой. Может быть для Питера говорить о достоинствах загадочной незнакомки, которая потворствовала Судному день назад, было вполне естественно, но он сам оставался в смятении. Мысли о чьих-то «буфферах» казались ему неуместными, нелепыми, ненужными.        — Я с ней не р-разговаривал, — он выбрал самый «правильный» ответ, который только пришёл в голову и не предполагающий перехода разговора в иную, незнакомую самого себя плоскость.        — Но ты же считаешь её секси?        — Я... не знаю, — растерянно ответил он. ''Как мы вообще пришли к этому?Неправильно говорить так свободно... о личном,'' - звучало в голове.        — В смысле?        — Питер-р, — на языке вертелось много слов, которые Змей очень сильно хотел сложить в что-то такое, что открыло бы приятелю глаза на его отношение к отношениям, — обычно Fraeuleinnen обр-ращают на меня не больше внимания, чем на гр-р-рязный башмак.        — При чём тут это? Ты что, никогда не думал о хорошеньких девчонках? Есть же у тебя какой-то типаж, который тебе нравится?        — Ты считаешь, гр-р-рязный башмак думает о хор-р-рошеньких девчонках?        — Ты вовсе не грязный башмак! Ты Курт Вагнер; и ты имеешь полное право думать о девчонках, как я, или Скотт, или дубина-Сэмми, или даже муходрочер... Хотя нет, Оливеру это противопоказано. Фу... Ни в какие ворота! Не хочу думать о том, как Оливер думает о девчонках.        Змей прикусил губу и неспокойно закольцевал хвост. Он не чувствовал, что хочет говорить об этом. Ему казалось, будто он сам думал о девчонках прямо здесь и сейчас, — и от того ему становилось жутко стыдно. При мысли, что они развели здесь разговоры о блуде, Курт поёжился. ''Это просто разговоры... Они никому не вредят... Разговаривать не грешно...'' - взволнованно подумал Вагнер, сжимая лапы в кулаки.        — Кажется, Скотт вместе Джин. Р-разве он может думать о др-р-ругих? — почёсывая шею, неохотно спросил он.        — Ты прав, не может, но Скотт вместе Джин, потому что у Джин нет вкуса.        — А у кого есть вкус?        — Я думал, у тебя.        — Я думал, я гр-р-рязный башмак.        — Ладно, представим, что ты не грязный башмак. О каких девчонках ты бы думал тогда?        И тут Курт-Не-Грязный-Башмак задумался, что больше всего может привлечь его в ровесницах, не столько в девушках его возраста, а сколько во всём прекрасном поле. Змей не мог сказать, что не думал о девочках до того, как перебрался в особняк Ксавьера, это было бы неправдой. Курт думал. Думал, когда, будучи совсем ещё мальчонкой, прятавшимся за деревом, видел девочек, играющих с у пруда. Думал, когда, скрючившись в углу клетки, боялся взглянуть в глаза проходящим девчушкам, которые видели за позолоченной решёткой уродливое чудовище. Думал, когда, паря под пёстрым шатром, мельком глядел на восторженные лица чуть девушек, сражённых на повал его ловкостью. Курт не знал их имён, но запомнил много лиц, особенно глядящих на него сурово и невыносимо злобно.        — О добр-р-рых и честных... — сказал он, — Спокойных и хр-р-абрых...        Он попробовал представить такую девушку. Каким бы было её лицо? Не было бы хмурой складки меж бровей. Глаза бы смотрели на него по-особенному. На губах цвела бы улыбка. Не злая, не наглая и не весёлая. Трепетная и чувственная. Ему не было важно, какого цвета её кожа, какой длины волосы, есть ли у неё родинки. Змей грёзил о лице, которое бы скромно улыбалось ему, синему бесу с когтями и клыками. Вдруг неприятная дрожь пробежалась по телу. Курту стало не по себе при мысли, что это лицо не имеет никаких очертаний, что это лицо он никогда не увидит в толпе. Курту стало не по себе при мысли, что такого лица не существует.        Есть ли на свете человек с таким лицом?        — Я бы думал о тех, котор-рые понимают меня, котор-рых понимаю я. Мне бы понр-р-равилась сильная и вдохновляющая девушка, — удручённо заметил Змей, рассматривая свои ноги.        — Ого... Да, ты настоящий романтик. Ты уже видел кого-то такого?        — Душу нельзя увидеть, её можно только встр-р-ретить.        — Окей, ты встречал?        — Nein. Мне интер-ресно, о ком думаешь ты.        — Мне как-то неловко говорить о своих загорелых фифочках после этого.        Питер всё ещё мял в руках жёсткое яблочко. Каким бы увлекательным для двух молодых парней не был разговор о предпочтениях, он не мог оставить или хотя притормозить тиканье тонкой стрелочки на циферблате.        — Профф по башке настучит.        Немного растерявшись, Вагнер грустно охнул, и меланхолия его дыхания с головой выдала собеседнику всю правду о демоне: он витал в облаках. Или думал о том, кто когда-то витал в облаках. Когда мальчик потянулся к рукаву Ртути, перенести того в спальню, Змей уловил неотвратимость злополучной темы в шоколадной радужке глаз Питера, оттого его рука замерла на полпути. Спидстер повёл плечом.        — Чел, ты правда не хочешь поговорить о чём-то кроме девчонок? — с небрежностью подростка, изображающего небрежность только в случаях крепчайшей заинтересованности, спросил юноша.        — Сейчас мне сложнее говор-р-рить об этом, чем кажется... — очень тихо и робко ответил Курт Вагнер, точно знающий, что скороход имеет ввиду. "Питер, я знал, что он жив, я видел его, держал на руках!.. - хотелось сказать ему, - Ему больно, очень-очень больно, и я не могу с этим ничего сделать!..".        — Сложно говорить о том, кого у тебя не было, — блистая арабским акцентом, заметила Ороро, понявшая нить разговора совершенно неправильно. Она не возникла из воздуха, словно гроза: половица в коридоре скрипнула минуткой ранее. Беглый, от того немного виноватый, взгляд проскочил товарища, у которого всё ещё была сломана нога, и зацепился за синюю щёку Змея, у которого, кроме душевных невзгод, всё было прекрасно. Было ясно, как день без шторма, что следующие слова Шторм предназначались самому большому страдальцу на кухне, — Всё в порядке?        — Ich wäre gerne allein...        — Да, — сам не понимая с чем согласился Питер.        — Это хорошо или плохо? — спросила Шторм, изучавшая немецкий язык так же усердно, как и Ртуть, посему обладавшая равноценным багажом знаний в этом вопросе. Питер Максимофф, к слову, не знал немецкий.        — Да, — сказал Питер.        — Всё в пор-р-рядке, — не оголяя клыков, улыбнулся Курт. Нельзя было сказать, что он врал умело, но ради справедливости во всём мире стоит сказать, что при огромном желании ему можно было поверить. Две серебряные головы хотели ему поверить, но было то, что было, а была на черничной морде лишь тоска. Безмолвие окружило всех троих, и природа этой тишины колебалась от неловкой до немного гнетущей. Скороход смотрел на Попрыгуна, Повелительница бурь смотрела на Попрыгуна, Попрыгун смотрел в пол. Ночной Змей запоздало понял, что нужно было быть прямолинейным, пусть даже эта прямота могла задеть за живое приятеля.        — Хэй, Шторм, не проводишь меня до комнаты? — спросил спидстер, весьма и весьма убедительно взглянув на седовласку. Только он заметил, как на её лице за одну лишь секунду недоумение сменилось подозрением, а то задумчивостью, а сё пониманием.        — Да, конечно, — пожала она. Курт будто не слышал этого и только лишь похлопал глазами, когда Питер безмятежно бросил ему: "До завтра, чел."        Хлопок и дым рассеяли серный след по кухне, принудив Шторм в соображениях здравого смысла подойти к окну и приоткрыть его. Они оба молчали, будто думая, что их хороший друг сейчас возникнет из ниоткуда, повиснет на люстре, озорно скаля зубы, прокартавит что-то, что заставит их уверовать — всё классно, никаких проблем. Если быть честным, хорошими друзьями никто из них друг другу не приходился, да и всё остальное тоже истинностью не отличалось. Им просто хотелось думать так.        — Он реально так... пугает?        Ороро скверным делом подумала, что он говорит о Курте, но не прошло и года, как она смекнула, кто поверг их товарища в вежливую и наисветлейшую угрюмость.        — Да, Питер... Он выглядит ужасно... Всё сломано с ног до головы... И кровь, её очень много...        — И крылья?        — Это при всём желании нельзя назвать крыльями.        Питер промолчал. Он не пытался представить себе металлический ужас, кровожадно снедающий спину паренька, лежащего в лазарете. От первых рассказов Вагнера до топтания у дверей Церебро, он решил, что ни за что на свете не станет думать об этом. Он боялся вообразить эту боль, ещё больше боялся увидеть это. Было бы очень тупо сравнить то, как старый знакомый вытягивал костяные когти из костяшек пальцев, и то, как его ровесник корчится от того, что на его спине прямо на лопатках ржавеют огромные металлические перья.        — Не любишь яблоки?        Максимофф взглянул на неё исподлобья и хмыкнул.        — Не люблю, — он перекинул ей кислый зелёный плод.

***

       Снова сон, снова страх, снова соперник.        В вихре криков, воплей и визгов демон услышал вой. Одинокий, безумный, долгий стон, который доносился будто из другого мира. За его спиной не было кровожадного чудовища — грустный дикарь, не похожий ни на борца, ни на зрителя.        — Du bist verrückt...! Das... Du bist nicht normal...! Du bist es...!        Курт чувствовал, будто смерть дышит в затылок. Оборачиваться не было нужно — а он и не мог. "Этого не должно быть! Этого не может быть!" - зачастил он, разглядывая ходившие ходуном лапы. Чья-то рука надавила на плечо и развернула. У Ночного Змея сердце подпрыгнуло до самого горла.        — Du bist an allem schuld...! Du bist allein...! — кричал жуткий бледный человек. Больной мордой походил на птицу: глаза на выкате были широко посажены, нос гнулся клювом, зубы были мелкими, почти черными – как у гуся. Вторая рука легла Курту на плечо, и ноги начали проваливаться в доски. Бледный не смотрел на Вагнера – проливал обиду на какого-то злосчастного, которого видел только он сам.        Змей не чувствовал своих сил. Лапы сами собой вцепились в тощие ручонки, сам Курт совсем не шевелился. Его как будто пронзили тысячи ледяных пик. Он видел его перед собой и нисколько не верил в то, что он есть. Мертвецы не разговаривают, не цепляются живых. Так не бывает. Курт смотрел на него, сдерживая в себе бушующее и холодное нечто. "Это мой брат, и он стоит передо мной... " - забиваясь, как в припадке, думал он.        — Es tut mir leid, es tut mir leid, es tut mir leid! Bitte... Bitte! — опомнившись, всхлипывал Вагнер.        Лицо бледного на миг закривилось и застыло. Он смотрел на Курта в упор, его ноздри раздувались. Взгляд был ненасытным, яростным – как у зверя; зрачки тряслись.        — Ich habe dich um Hilfe gebeten... Ich habe dich doch angefleht, Kurt... Du hast alles getan... Du hast alles ruiniert, Kurt. — шипел этот человек. Секунда – он уже не был безрассудно взбешён. Он видел Курта ясно и ненавидел его. Щеки надувались от злости. Ладони тяжело скользили с плеч до рук, вдавливая в пол.        Разве это было ненастоящим? Разве может это ненастоящее говорить, держаться и быть настоящим? Он не знал, не понимал.        — Stefan, das wollte ich nicht... Ich wollte es wirklich nicht... — осторожно прохрипел Ночной Змей.        Стефан вторил напуганному тону, строил мученическую гримасу. От того, что он хныкал и брюзжал что-то невразумительное, демону вовсе не было не по себе.        — Wozu? Wozu-u-u? Ich verstehe nicht... — бездумно выл ненормальный.        — Du warst krank... Du warst nicht in deinem Kopf, weißt du...        — Ich?! Ich... Nein! Oh, oh, oh, nein, nein! Ich nicht! Ich kann nicht krank sein... Ich kann nicht, ich kann nicht, ich kann nicht... "Ich" und "krank"? Undenkbar... Nein, nein... Nein... Du brechst aus, du Monster... Ja, ja, genau! Du brechst aus, du Arschloch, du brechst aus! Wenn du es verwirrst, willst du es mir überlassen... Bei dir... Du wirst es nicht schaffen: Ich lasse es nicht zu! Du kannst mich nicht mitnehmen, okay, Monster? Sag, verdammt noch mal: Willst du mich verwirren? Willst du?! — закричал.        Курт давил в себе улыбку. Ему было больно. Он плакал.        — Stefan, ich bin dein Bruder – erinnerst du dich nicht? Ich bin kein Monster, du hast es selbst gesagt... — прошептал Вагнер. Он смотрел на своего брата и верил, что он кричит на него, что он безумен, что он живой.        Стефан мерзко, прерывчато загоготал, похлопывая его по щеке.        — Ha, ha, ha, ha..! Mein Bruder... Mein Bruder ist kein Monster..! — заявил он уверенно, — Und du...! Du bist ein Monster... Du bist ein Schädling... Du bist ein Peiniger...! Du hast getötet!        Все померкло кроме Стефана. Тьма ворошилась, скрипела и шипела; голос расстраивался и теперь уже не казался человеческим. "Ты мучитель! Ты убивал!" - шумело в ушах, и чем сильнее Курт пытался отвернуться от этого, тем громче становились приговоры. Змей твердил себе, что он – не изверг, что он не пытал ни людей, ни животных. Но «судья» был неумолим, несмолкаем: "Убивал! Убивал!". Взгляд метнулся к Стефану. В этом человеческом существе будто никогда и не было Стефана. Он высох, кожа стала голубой. В глазах что-то тускло мерцало, меж зубных щелей сочилась гущь с пеной. Голову обвила паутина, по которой тут же заворошились плотные черные жуки, пушистые сороконожки и бледные личинки.        Вагнер несмело дотронулся его щеки. Лапа прилипла, замерла на вязком и незримом.        Голова Стефана затряслась, но Курт не чувствовал дрожи. На секунду он перестал дышать – понял, что сейчас произойдет что-то нехорошее. Безжизненное зловещее лицо мотало всё сильнее и сильнее, пока в один момент шея, обвитая поганым жучьем, с треском не переломилась и не замерла. ***        Курт дёрнулся и с шумом вдохнул. Это было похоже на сомнамбулический спазм: одно колебание – и весь жуткий мираж растаял. Темнота. Пустая, тихая, уютная.        Змей открыл глаза так, будто не спал совсем. Никакой арены, никакого противника. Перед ним стояли четыре тонкие ножки в мягкой, некромешной тьме. Шатко держась на ногах, встал, прощупал себя на синяки и ушибы. Без особой грусти он предположил, что уронился на левый бок, плечом одной руки, предплечьем другой. Было неприятно трогать эти места, но неприятнее было чувствовать неприятности и давить, гладить, сжимать их.        Обернувшись, сильного беспорядка он не увидел. Одеяло было в непонятном положении, подушка на полу.        Без особого вострога он заправил постель снова. Сон не брёл в голову, как бы Курт не приглаживал кровать. Ничего было не изменить. Всё стало таким, каким было раньше, и потому ему не было так тяжело осесть на пол.        Ветер, как слепой котёнок, тыкался в оконные стёкла, заставляя тех немного дребезжать. Это и далёкий скрип половниц, доползавший до тёмной спальни из недр коридора были на подпевках у мерного и источающего надежду шёпота.        — Allmächtiger ewiger Gott, ewiges Heil der Gläubigen. Höre meine Gebete für den Verwundeten und zeige ihm deine Barmherzigkeit und Hilfe, damit er sich nach seiner Genesung mit dankbarem Herzen an dir, der Quelle des Lebens, erfreuen kann. Durch Christus, unseren Herrn. Amen, — шептал Курт, стоя на коленях. Он кончил молитву, уперев взгляд в потолок, словно через него хотел посмотреть кому-то в глаза.