das Wiederherstellung

[ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ]        Ему доводилось и раньше чувствовать, как время неравномерно проходит через всë тело: когда он предвосхищал долгожданное кино или поездку, оно длилось мучительно долго, а когда ему было нестерпимо весело и счастливо, время будто исчезало. Это было всегда странно, но не всегда плохо: думая о минутах неудержимого страха или сильной злости, когда, например, не случалось желанного, он успокаивался от того, что эти тревоги оказались совсем недолгими.        Уоррен будто растворялся в безвременьи. Он чувствовал, как вокруг него ничего не собирается меняется, и лежал, бессмысленно переглядываясь с потолком. После осмотра ему поплохело как-то необычно, не смертельно, но небезопасно: температура скакала высоко даже для него, горло заволокла грызущая жаба, лицо обсыпали дикие охровые пузыри — доктора решили позаботится сперва об этом, нежели о каких-то там лëгких или крыльях. Хэнк объяснил, что с решительными действиям придется повременить из-за острой реакции.        Дни сплелись в один сами собой. Всë начало казаться каким-то противно-тусклым, бесполезным. Всë было едино — белый потолок, холодные стены, тощие лица докторишек в масках, мелькавшие над ним. "Как в морге," - думал юноша огорчённо; не потому, что опять морочился загробьем, а потому, что не с кем было поделиться этой глупой шуткой. Его никуда не возили, не собирались: лазарет обещал стать ему домом надолго. О настоящем доме он хоть из вредности запрещал вспоминать, но изредка думал. Его съедало любопытство, что будет белее: потолок в лазарете или физиономия родителей, если бы тем посчастливилось увидеть любимого сына в таком виде.        В перспективе всë было не таким уж и кошмарным, не считая крыльев. Уортингтон думал о том, что не умер ни вчера, ни сегодня, почти не страшился подумать о том завтра жизнь тоже не ускользнëт от него; и его почти это радовало. Он в самом деле мог бы быть счастлив, думая о том, что всë внутри него одолевает раны, но, к печали, эти мысли ни оставляли головы, ни уступали место другим.        Его не покидало чувство глубинного, невероятного голода всë это время. Засыпалось плохо, просыпалось тоже — он каждый раз чувствовал, как рот покрылся противной слизью, как из желудка пасло вязкой желчью, как кишечник сплетается в Гордеев узел. Уоррен говорил о том, что хочет есть, зверски хочет что-то прожевать и проглотить, всегда, когда с него снимали аппарат искусственной вентиляции легких. Его голос больше походил на жестяной скрежет, и все заставляли себя не морщится, внимая его требованиям.        Огромный синий зверь и ласковая медсестричка быстро приелись. Ангел про себя называл их чудовищем и неумехой: Хэнка за то, что тот был деспотически ответственен и методичен, Хейзер за то, что та была нестерпимо жалостлива.        Хэнк был то ли действительно глухим, то ли издевался. Его внимание было таким непостоянным и избирательным, точно у слабоумного: Уоррен мотал головой, пытаясь его привлечь — фиолетово, у Уоррена нашли странную родинку на тазовой косточке — интереснее этого ничего на свете, как будто не было. Зверь выискивал рак, игнорируя сломанные через каждые три дюйма кости. В глазах Уортингтона гений так не выглядел.        А Хейзер дышать нормально не могла, зная, что он холодит ей спину взглядом. Она трясущимися ручонками кормила его почти остывшей, жидкой овсянкой каждую свою смену. Ему не нравилось, что девушка могла задеть зубы железной ложкой, а Хейзер не нравилось, что ей могло сильно влететь из-за того, что снимает с него маску. Хейзер Хантингтон не говорила этого вслух, но ясно давала понять: ей влетит, если он задохнëтся в еë смену. В сердцах Уоррен грыз еë и за то, что она боялась только выговора, и за то, что каша была ледяной.        Он не то, чтобы хотел или требовал общения с ними, с докторами, с кем-либо ещë... Но всë-таки хандрил.        От волдырей его быстро избавили. Никто не подносил ему зеркал, но все уверяли: выглядит он совсем не дурно, что, разумеется, правдой не могло быть ни в коем смысле. Мазь, которой его старательно протирали, напоминала чей-то жир, и особенно неприятно было чувствовать эту грязь под компрессом, который прикладывали от ссадин. Ангел чувствовал студëнный мокрый след на коже даже когда «амуницию» снимали. Уоррена будто толкнули в сугроб — щеки нещадно щипал мороз, а лоб прошиб пламень, и даже в груди, словно от настоящей обиды, роилось что-то неприятное, уязвлëнное. Это чувство становилось особенно сильным, когда кто-то смотрел на него.

***

       Никто его не предупреждал, не готовил. Просыпаясь в ту субботу, он думал, что сейчас веки поднимутся, мимо проскользнут пара знакомых морд, его покормят и подкормят, а потом всë повторится. Уоррен был готов преследовать все отклонения от распорядка суровым, высокомерным взглядом.        Но опустел лазарет. Но скрипнула дверь. Но пришла она.        Ангел не обращал внимания на что-то присутствует, пока не услышал, как необыкновенно незнакомо стучат к нему каблуки. "Кто-то наконец-то сменил имидж," - недовольно подумал мальчик, явно расчитывая, что каблуки носят женские ножки, что теми обладают обыкновенно женщины, что единственная женщина, обитающая в его Чистилище, отзывалась на имя «Хейзер».        Сочувствием не пахло, пришедшая была окружена гробовой тишиной. Уоррена подгрызало любопытство — он потянул голову, чтобы приглядеться.        — Вау, — сказано с отвращением, — Я думала, ты выглядишь лучше.        Его лицо никак не изменилось, он ни дрогнул, ни вдохнул. В белой рубашке Бетти походила на призрака — на саму себя, когда они были младше.        Не мигая, Уортингтон смотрел, как она, смущенная неуместностью, ставит на прикойечную тумбу поднос с едой. Девушка замерла и отвела взгляд.        — Теперь-то языком никак не почесать? Жаль, я ведь хотела услышать твой голос.        Элизабет старалась спрятать руки за спину и до трещи смять пальцы. Но легче Уоррену от еë неловкости не стало. Он наотрез отказывался воспринимать еë строгое лицо, смотрящее в упор, еë холодную тень, тянувшуюся бледным шлейфом за ногами, еë голос, низкий и надменный. Она оказалась перед ним так просто и легко... "Просто взяла и пришла? Просто так? - думал Уортингтон сбивчиво, нервно, - Херня... Полная херня... Ей что-то нужно. А что я могу ей дать? Если ей не что-то нужно; если это действительно так... За чем же она пришла..?".        — Выдохни, милый. Терпеть твою злость мне совсем совсем не хочется.        На миг его стопа дрогнула.        Молчание слипило еë губы.        — В тот миг, когда они исчезли, я подумала: всë, конец. Это чувство было таким оглушительным; прямо как взрыв. Между прочим, похоже на паничку... — проговорила она грустно, — Но вот что меня больше всего удивляет — только из-за этих несчастных мы вроде как даже вышли сухими из воды. Вроде хочется сказать «спасибо», но как-то даже смотреть на них тошно... У тебя есть такое?        Псайлок медленно вырастила на костяшках шипы. Смуглую кожу накрыл фиолетовый свет — она стала точно сказочная, фантастическая тварь. Уоррен любил смотреть на неë, но сейчас никакой вид, даже самый чарующий и загадочный, не смог бы напитать его прекрасным. Душило бессилие: он не мог спрятаться от еë жестокого взгляда, как бы сильно того не хотел.        Она почувствовала, как в нëм взбурлила обида.        — Мы живы, а значит, победили. Пусть это не так очевидно для тебя.        Ангел знал — теперь она почувствует раздражение. Уортингтон совершенно еë не понимал: причем здесь чья-либо победа? Она пришла к нему— она вернулась — неужели есть что-то значимее в его положении?        — Не помню, когда чувствовала себя так спокойно. Такое хорошее место... Этот чудак тратит столько сил, чтобы оно не превратилось в гадюшник. Вокруг все такие счастливые... Аж блевать тянет. Знаешь, я ведь даже на секунду представила, как мы могли бы здесь учиться.        "Если бы не Кэмерон..." - скрипя зубами, подумал Уоррен. Он был убежден, корень зла и всех его проблем были человеческое и демоническое отродья. Юноша впервые отвëл взгляд. Не окажись друг последним подлецом, Уортингтон не лежал бы здесь, не ненавидел себя за слабость, а других за сострадательность.        Его наполнили дикие мечты, которые больше походили на жестокие догадки. Что случилось с Кэмероном Воджем с их последней встречи? Он жив? Он подыхает в трущобах? Его забили где-то под мостом? Какие низины он покорил от голода, холода и нищеты? Ангел был преспокоен, воображая страдания гнусного предателя: совесть не препятствовала мысленной расправе над несомненно повинным.        — Всë могло бы получиться... Обидно, что мы просрали что-то по-настоящему особенное, — она как-то странно посмотрела в сторону, отчего сердце Уоррена сжалось. "Ненавижу это..." - промелькнуло в голове взволнованно, слишком окрылëнно, будто бы даже не ненавистно. Ему казалось, будто секунда — и она без увиливаний скажет что-то важное.        Элизабет Брэддок травила его душу таинственным молчанием и необыкновенно элегическими взглядами. Архангел почти не помнил, чтобы видел еë такой.        — Задержимся здесь на какое-то время, да? — вдруг улыбнулась совершенно искренне и радостно.        Уоррен лежал, отуплëнный еë необъяснимым поведением. Ангел по еë вдохам предчувствовал — сейчас она скажет это; то, что принудит его грудь тяжелеть дыханием что бы ни случилось. Так ли сложно сказать самое главное? Юноша на миг всерьëз этим задумался: так ли всë просто, как он воображает. Неужели Элизабет может не дать ему сейчас повод жить? В такие отчаянные вековые минуты он всей душой ненавидел в Псайлок малосговорчивость. Она как будто наслаждалась его треволнениями.        Вдруг потянула руки — сейчас тронет! Смотреть на то, как еë ладони перекладывают с подноса миску и стакан, было очень обидно. "Зараза," - подумал он обделëнно.        — Ладно, жестянка, отдыхай, — прикрыла глаза, взяла поднос и ушла, как привидение.        Неспроста же она пришла и говорила так — это точно какая-то загадка, которую он обязан был понять. Ангел скверным делом ставил свой ум над еë, а потому был убеждëн, что она, конечно, ещë любит, что она, конечно, ждет его извинений, что она, конечно, понимает, что он всë понимает. На мгновение Уоррен задумался, за что он должен корить себя перед ней; но его сразу охватили мысли о том, что именно он должен был ей сказать, чтобы всë кончилось лучшим для него образом. Ему жаль? Он всегда хотел быть с ней? Он жить без неë не может? Такие слащавые, несамодостаточные мысли снедали его полночи и вскоре так умотали, что Уоррен начал думать о том, почему Бетси говорила так косноязычно. "Вроде бы всегда была прямолинейной... С чего бы так юлить?" - спрашивал себя юноша постоянно. Может, всех девушек в каких-то странных и неестественных обстоятельствах охватывало подобное настроение? Почему же раньше с ней такого не случалось? "То есть, когда наша обеспеченная и счастливая жизнь пошла под откос – это херня, а когда появилась угроза для этого гребанного мира – это повод раскиснуть," - умозаключил Уортингтон озадачено и мрачно. Хотелось верить, что ростки противоречий в ней пустил Апокалипсис господскими перспективами, что это просто такой период, что это пройдет. Ведь его же не проняла вся эта муть — значит, и еë не должно. У него не получилось обманывать себя подобными надеждами. Может, Бетти была такой и до случившегося? Может, Элизабет Брэддок совсем не такая, какой Уоррен еë представляет...?        К двум Ангел совершенно запутался в собственных мыслях и наконец-то уснул.

***

[НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ]        Было без четверти два часа дня. Путём общей усердной работы Уоррен уже был переодет в противно голубую рубашку, из особых черт которой юноша отметил только крошечную эмблему «х» в кружочке. На прикроватной тумбочке стояла железная миска с остывающим бульоном. Иногда сидящий напротив него Зверь скрипел бумагой на планшетке и шуршал ручкой.        — Точно ничего? — спросил Хэнк, внимательно взглянув на своего пациента через окуляры очков.        — Я не настолько тупой, чтобы молчать о противопоказаниях, — буркнул Уортингтон. В ответ Маккой только с тихим протяжным звуков ровно одной полоской зачеркнул что-то.        — Как ты чувствуешь себя под обезболом?        — Охрененно, — закатил глаза Архангел. Было бы неправдой абсолютно уверенно сказать, что наркоз действительно не давал ему загибаться в три погибели от мучительной боли, сковавшей непосильно тяжёлыми миллионами игл каждый дюйм мышц. И от того, что Уоррен, собственно, подобного не говорил, становилось легче — его мучил незначительный дискомфорт.        — Голова кружится?        — Раскалывается на части.        — Сердце болит?        — Обливается кровью.        — Пожалуйста, — в терпеливом-вымученном «ж» очень красочно отражалось всё Хэнкосвкое благородное упрямое намерение не отключать покалеченного от жизненно важных аппаратов, которое подавляло слабенькое, менее благородное, но соблазнительное желание это сделать, — будь серьёзнее. Это правда важно. Как дышится?        — Грудь как будто... В цепях. Я пытаюсь дышать, и не получается вдохнуть нормально, — признал мальчишка, вцепившись в светлую стенку позади Зверя бледно-зелёными глазами, — если я пытаюсь, то меня, кажется, изнутри рвёт. Кровью прям.        Чудище взглянуло на него очень внимательно, голубая радужка глаз Хэнка оттеняла жалость, и заметно сочувствие заставляло Уоррена считать себя по-настоящему жалким и немощным. Парень нахмурился.        — Не вздумай опять нацепить на меня какой-нибудь сранный намордник.        — Я сделаю это, если твоё состояние того потребует.        Красноречие, чьи недостатки сполна возмещались подростковой вредностью, желчью сочившейся из слов, пауз и интонаций, вонзило нож в спину Уоррена, потому что с ответом он не нашёлся, от того фыркнул и отвернул голову. Зверь тихо поднялся с насиженного места.        — Но, знаешь, ты оказался не таким... восприимчивым к травмам, как мы думали, — старательно избегая слова «слабый» заметил Хэнк, откладывая планшетку с листами бумаги на стул. Мужчина пошёл к небольшому белому деревянному столику у противоположной стены, служившим ему рабочим местом, и, потрепав какую-то папку по торчащим у страниц закладкам, вынул оттуда желтоватую бумажонку, с которой слегка бодро возвратился к единственному постояльцу лазарета, — Со слов Элизабет, ты продержался после крушения несколько часов, а потом целую ночь без серьёзной помощи; на это не способен не каждый одарённый ребёнок. Подробный анализ крови показал, что у тебя есть исцеляющий фактор, это здорово, очень хорошо.        Не смотря на триаду положительных слов, юноша нашёл, какую претензию высказать пусть и мысленно: «не такой восприимчивый к травмам» подразумевает обратное — иксы думали, что он уязвимое и слабое звено в четвёрке Всадников. ''Мы, конечно, не судим по обложке, но по умолчанию чувак с крыльям самый бесполезный. Никакой предвзятости, мы же Люди-Икс,'' - поморщившись, подумал Уортингтон. Воспоминания склонили разум к Берлину, где ему не так мягко давали понять, что думают о его «выдающихся» способностях.        Крылья. Они возносили его выше пуховых и расплывчатых облаков, обгоняли буйный и свободолюбивый ветер, заставляли врага склоняться пред ангелом в поражении! Это было так давно... Он сожалел о старых сожалениях: родится таким — вовсе не счастье. Уоррен смог уложить на лопатки профессионала по рукопашному бою? У него такие большие и мощные крылья... Уоррен смог выследить воришку, который был на другом конце футбольного поля? Какие у него большие и мощные крылья... Вчера Уоррена была глубокая царапина на щеке, а сегодня она уже покрылась корочкой? Вот это да, его крылья очень большие и очень мощные... Разумеется, аристократично воспитанному мальчику, вроде Уоррена Уортингтона III, претила дискредитация в мутантских кругах, но сейчас, когда он лежал на больничной койке, будучи заложником побитой туши и злосчастных крыльев, острое недовольство и жгучая обида чуть-чуть поугасли.        — ... Твоя особенность очень нам пригодится, когда мы будем... — речь Хэнка, сопровождаемая незамысловатой жестикуляцией голубых волосатых лапищ, прервалась. Он замялся, и Ангелу это было видно так же хорошо, как последняя строчка таблицы Снеллена, стоявшей далеко в углу.        — Когда мы будем что? — в очередной раз за день нахмурился Уоррен. Вот чего он теперь не терпел, так это недомолвок.        — Когда приятели Чарльза осматривали тебя, они заподозрили не только перелом двух рёбер. Правильнее будет сказать, что это сейчас перелом — двух рёбер проблема, о которой нужно думать в первую очередь.        Реплика Зверя ввергла подростка в размышления. Когда, словно приговор от Матери Терезы, прозвучали слова Профессора Икс о состоянии грудной клетки, Уоррен не устроил полемику, только потому что ослаб, и бережно хранил в душе осадок от встречи с незнакомыми людьми, задачей которых было глазеть не на Крылатого-Воина-Ангела-Смерти-И-Проч., а Уоррена, который разбился. Но сейчас были и силы и желание разобраться в том, как странно прозвучали слова про рёбра.        — Я думал, крылья — это проблема, о которой нужно думать в первую очередь после марафета... — заметил Архангел скептично.        — Ребра могут задеть жизненно важные органы. Хирургия сталкивается с переломами часто, поэтому специалисты почти всегда знают, что делать и как. Полуорганические конечности — не такой случай, нужно очень серьёзно подумать.        — Что-то я не заметил серьёзных размышлений, когда Чарльз сказал, что придётся от них избавиться.        — Профессор не совсем точно выразился. Пока что мы видим только два варианта развития событий: или мы удаляем (с твоего, разумеется, согласия) из крыльев весь металл, оставляя сустав и кости, или мы полностью ампутируем тебе крылья. Решать только тебе.        Начиная с альтернативы, тон синегривого изменился: Хэнк не хотел говорить об этом. Парень почти не удивился, когда переварил услышанную информацию. ''Наверное, всё к этому шло...'' - пусто и нисколечки не эмоционально подумал Уоррен.        — О'кей, ещё успеем разобраться с этим дерьмом... Но что значит «подозревают»? Они получали степень, чтобы приходить и «подозревать»?        Маккой недолго молчал, подбирая слова, которые наиболее точно отразят его сложную мысль, сложность и замороченность которой отражалась в сползших к переносице синих бровях.        — У тебя перелом, это точно. Он закрытый, это тоже точно. Они подозревают, потому что не могут сделать томографию и знать наверняка смещён, не смещён, задевает лёгкие или нет; томографию не могут сделать, потому что в МРТ тебя не засунешь, даже если крылья будут сложены. Нельзя ни в коем случае делать снимок с металлом, поэтому они будут... открывать (если можно так выразиться), смотреть и делать на месте.        — Но у меня же не только рёбрам крышка! Как же всё остальное?        — Пожалуйста, не волнуйся. Как только наладится работа лёгких, мы возьмёмся за всё остальное. Когда ты восстановишься более чем наполовину, тогда уже можно будет думать о крыльях. У тебя будет много времени на подумать, и когда ты примешь решение, риски... они будут минимальны.        Спорить о Уоррена было причин немерено, но даже если бы ангел и вступил в дебаты, спорил бы он без особого для себя удовольствия. Действительность опять медленно утягивала его в состояние, когда ему было не до всего, и всё, что требовалось от его приземлённой натуры — закрыть глаза и свято верить, что все сложности не более, чем тень зыбкого кошмара. "Пиздец... Просто пиздец..." - думал он, нестерпимо хотя закрыть лицо руками. Описать его чувства «волнением» было бы очень скупо, Уортингтона терзал ураган чувств: печальный страх неизвестности, что происходила у него внутри, сухое равнодушие к успокаивающему тону Хэнка, подавляемая острая тревога от того, что будет с крыльями. Ангел не знал о чём думать, и всё, чего касался взгляд неживых глаз, казалось ему каким-то эфемерным и бессмысленным.        Треволнения, донимавшие его до этого, тоже незаметно померкли и стали для него не важнее, чем цвет стен. Узнает или не узнает чета Уортингтонов, что он снова в Америке? "Какая разница?" - подумал парень, глубоко уверенный в том, что решения Уоррена Уортингтона Младшего сведутся к тому, чтобы его единственный сын загнивал подальше от блестящей и безукоризненной репутации самого себя и своей жены. Едва ли Ангелу станет лучше от созерцания отвращения на их лицах, если их благородство изволит явиться в Уэстчестер. О том, что будет завтра, послезавтра, через неделю или спустя месяц, представления у Уоррена не было, он избегал мук предположений.        Хэнк зачем-то начал шевелить своим ртом, и Уоррен, поняв, что звенящая тишина была лишь плодов его никакущего настроения, догадался, что чудище о чём-то хотело с ним поговорить.        — Круто, — не задумываясь, ответил он.        — Кхм, — Маккой кашлянул намеренно. Сквозь стекла очков на Уоррена смотрела пара голубых глаз, которым не было понятно, как «круто» связуемо с тем, что он, Зверь, сказал мгновением раньше, — Я спросил, как ты смотришь на то, чтобы мне кое-кто помогал?        — Хейзер тебе не помогает?        — Я говорю не про Хейзер, — слишком мягко подводило к, очевидно, немягкой теме чудище. Уортингтон сжал губы в тонкую полоску, отыгрывая слабый интерес, — Нашёлся доброволец и он...        — Синий и хвостатый? Как неожиданно. Он уже достаточно помог, большое ему спасибо.        Синегривый зверь хотел сказать ему что-то возразительного характера, но ни то забыл английский язык, ни то передумал. Маккой собрал всю макулатуру, которую он показал до этого, и засеменил к белому столику. После того как захлопнулся ящичек с документальным очерками Хэнка, он снова предпринял попытку продекламировать пользу от пары лишних трёхпалых рук:        — В том месте у вас не было выбора...        К несчастью Зверя, навеваемые им воспоминания сказались на Уоррене разительно, бледный юноша слегка побагровел от возмущения, вспыхнул неприязненным восклицанием:        — Бес знал, что клетка под напряжением! Он обжёгся! И всё равно бросил меня на неё! — без задней мысли рявкнул Ангел.        — Он сделал это не специально.        — Ну да, конечно, не специально! Разумеется, как он мог? Он же такой хороший и добрый чёртик! Любит помогать нищим и собирать цветочки, я угадал? Он попал на подпольные бои по ошибке! — сквозь тяжёлое дыхание и паническую трель кардиомонитора негодовал Уортингтон, читая на голубой морде собеседника едва ли что-то большее, чем беспокойство. Хэнк собирался хранить молчание до посинения. Уоррен чувствовал, как собственный тон стискивает ему грудь, перекрывает горло. Не стерпев мук удушения, своенравный мальчишка был вынужден оборваться. Сквозь приоткрытый рот слетали страшно хрипящие вдохи-выдохи, и Уоррен закрыл глаза, борясь с болью, беснующей меж рёбер. Унимать самого себя потребовалось ещё пару минут, чтобы и дыхание не казалось суматошным, и пульс не танцевал румбу, разгоняя кровь.        Тёмные брови, как улитки, поползли к носу, сделав выражение лица настолько ядовито-равнодушным, что даже представить себе сложно. Он жмурился так сильно, что вот-вот должен был смять веки. Когда стало легче, Уоррен очнулся. Зелёные глаза улавливали каждое изменение на морде Хэнка: ресницы затрепетали, словно он сожалел о том, что завёл этот разговор, губы сложились в черту, как будто его башку не покидала мысль приплести к своей работе беса. Зверь был неправ, в том Уоррен был уверен железобетонно по одной причине — Хэнка не было в Берлине, он вообще ничего не мог знать.        Уоррен уже не помнил, что тогда он крикнул Змею, сжавшемуся на балке, считал, что это не имело значения. В клетке было предостаточно места, куда можно было опрокинуть его тушу, не покалечив крылья. В то же время мальчик не мог спорить с тем, что вина демона в случившемся частична. Это не он дёргал за рубильник напряжения. Просто бес оказался нужен кому-то извне. Они оба хотели выжить, как и каждый из девяти незнакомых ему мутантов в том месте. "У него была такая испуганная морда... Он ничего не понимал..." - вспомнил юноша, чью голову сиюминутно начали одолевать сомнения. Уортингтон медленно и неуверенно подводил самого себя к виденью того боя так, как сказал Хэнк. На одно мгновение он допустил, что всё, что случилось меж ними было случайностью, нечаянной шуткой судьбы. Они встретились случайно, потому что Уоррен попал на бои случайно, потому что цирковой дурачок попал на бои случайно. Был бы у него тогда повод радеть за то, чтобы чёрт был от него как можно дальше? Об этом Уоррен размышлял безрезультатно. Какие ещё были причины гнобить? Синий? Хэнк тоже синий, у Уоррена нет неистовых претензий к синему цвету, нормальный цвет (хотя Уортингтон и подозревал причинно-следственную связь между голубизной кожи и градусом дебильности). Похож на животное? Очень странно думать об этом, когда из-за спины растут два крыла по два с половиной метра. Ангел поморгал. У него не было причин ненавидеть его.        Ангел подумал ещё раз. Если считать происшедшее в Берлине ошибкой, то был ли какой-то смысл обвинять его в том, что было в Каире? Это не черт дал ему эти ужасные стальные крылья. Демон не просил прыгать ему на спину и бить лбом о стену. Это не он сидел у штурвала падающего самолёта. Он всё время был по другую сторону баррикад. "Почему?.." - бездумно спрашивал себя Уоррен. Почему чёрт сражался под знаменем слабости? Почему защищал гонителей? Неужели ему не надоело быть зверушкой, запертой в клетке, в которую люди, проходя, тыкают пальцем?..        Уоррен не задавал себе главного вопроса: почему он так много о нём думает. Наверное, потому что сейчас ни о чём другом увлечённо думать целых двадцать с лишним минут он не мог, не замечая того как фигура в белом халате волочится с бумагами по десятку раз из одного конца лазарета в другой. ''Всё таки он безвольный мудак,'' - решил Ангел, надеясь покончить с этими дурацкими рассуждениями. Возвратился в реальный мир он тогда, когда Хэнк потребовал этого учтительным покашливанием.        — Дай ему шанс, — всего-навсего попросил Зверь.        Уортингтону было противно сдаваться слишком быстро. Его желчная конституция не позволяла ответить мохнатому приятелю простым «да» или «нет» — мальчик вывернулся бы наизнанку.        — Пошёл нахуй.

***

[ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ]        На то, что бес стоял за дверями, указывало много объективных причин. Во-первых, фраза Зверя, прозвучавшая через несколько часов после их последнего разговора, когда уже топот свободных от бремени уроков детей начал сходить на нет, дала ему вполне определённый намёк — кое-кто (не Профессор Икс) посетит их ближе к вечеру. Во-вторых, Ангел лежал не слишком далеко от входа, чтобы не услышать, как приятели демоненка применяют колоссальные усилия, чтобы сподвигнуть его открыть грёбаную дверь и войти. Смешно было не содержание их разговора, а то, что Хэнк Маккой сидел за белым столиком, что-то подписывал и тоже их слышал.        — Вперёд, Курт! У тебя получится! — звонко щебетала незнакомка.        "Значит, Кёртис... Гейское имечко," - подметил Уоррен, изгибая бровь.        — Прекрати трястись! Он не сможет тебя укусить, даже если очень сильно захочет! — бойко заверил некто.        — Я знаю! Я знаю! — его голос дрожал, — Я пр-р-росто...        — Забудь про ту девчонку, окей? Вы поговорите, как парень с парнем, и...        — Я пр-р-росто хотел взять ещë что-нибудь... — мялся он, не поддаваясь на поддержку друзей. Кто-то произвел неразборчивый шум, и ручка скрипнула.        — Просто иди! Всё будет хорошо! — чирикнула девука, прежде чем протолкнуть затрепыхавшегося демона через приоткрытую дверь.        Пока чернявый бес обмякал у входа, видимо, понимая, что обратной дороги не будет, судьба предоставила Уоррену возможность лицезреть его спину. Белая рубашка и короткие тёмные штаны представляли не синего демона, а самого обыкновенного паренька, его выдавал только хвост, качающийся маятником. Так называемый Курт казался Уортингтону незнакомым, совершенно отличным от того человекоподобного существа в пёстрых цирковых обносках, лягушкой в большом аквариуме. Тот медленно повернулся, дав обнаружить не только своё дьявольское лицо, но ещё и тарелку в когтистых лапах. Уоррен мерил его пренебрежительным взглядом: перед ним стоял совсем жидкий хлюпик, который едва ли не боялся его, Уоррена, сильнее смерти. Когда юноша думал об этом, диафрагма начинала гореть. В голову ударила ярость — крыса наверняка думала, что страх его тронет. ''Какой сладкий и глупый...'' - скрипя зубами от бурлящего гнева, думал он. Но это не Курт жертва! Жертва прямо сейчас лежала на больничной койке и смотрела в глаза ублюдку, который похоронил её заживо! Тот тушевался под напором Ангела, что только подливало масло в огонь. ''Гнусный, подлый, бездушный...'' - Уоррен не мог подобрать правильного слова. На нём закончилась вся грязь, несправедливость и уродливость жизни, и вызывал чертёнок только гремучую смесь ненависти и презрения.        — Я... совсем забыл про тесты..! Я пока сбегаю, а ты... Побудешь здесь немного, да? Спасибо, — прокашлялся Маккой, «нечаянно» забыв про способность Курта мгновенно перемещаться из одной точки в другую. Зверь в белом халате ретировался из лазарета, оставив двух молодых людей на попечительство самих себя. Тишина окутала каждый кубический миллиметр пространства, громкой ей не давала казаться темнота вечера, сочившаяся сквозь окна. Ни ангел, ни демон ни проронили ни слова.        — Так и будешь стоять? — холодил Уоррен. Змей напрягся и потрусил к нему.