das Wiederherstellung

       Курт слегка боязливо положил тарелку с кашей на прикроватную тумбочку. Он пытался сосредоточиться на хороших мыслях, но что-то в Уоррене изводил его душу. "Он ненавидит меня... Он ненавидит меня..." - испуганно думал Змей. Он ждал, что вот-вот Ангел начнёт проклинать его самыми жестокими словами, которые только есть на свете. Прийти сюда было огромным подвигом после долгих часов размышлений над словами Элизабет, но вот что делать дальше, Вагнер не продумал. Мальчик знал, что следовало первым что-то сказать, но вот что? Курт очень хотел извиниться, хотел всё объяснить, хотел, чтобы всё изменилось. Одно дело — говорить с Богом, который молчаливо наблюдает каждый чёртов шаг, другое — говорить с настоящим человеком, которому демон, изрядно подпортил жизнь. Легче от того, что дюжина, если не полсотни проводов цеплялись к груди, рукам и голове Уоррена, заставляя приборы вокруг пищать и шуршать, не становилось; положение, в котором находился Ангел, угнетало беса, он чувствовал большую причастность к случившемся, к сломанным рукам, ногам и многому другому. Он мялся, как ему казалось, вечность.        — Мы... стр-р-ранно познакомились... — начал с самого очевидного наблюдения Курт, запинаясь отнюдь не по вине картавого немецкого акцента.        — Мы не знакомы, — запоздало, но от того не менее холодно ответил ангел.        Сам не зная от чего именно, Вагнер немного запаниковал, и волнение не покидало его до конца разговора.        — Меня зовут Курт. Курт Вагнер-р-р, — сказал он, едва ли не протянув собеседнику, на котором не было живого места, лапу для рукопожатия. Кажется, раненный это заметил, заставив одним взглядом съежится на месте. "Теперь он думает, что я идиот!" - стыдливо думал Курт, желая провалиться под землю больше, чем быть сиюминутно депортированным из Америки.        — Уоррен Уортингтон Третий, — это было сказано сухо и как будто из-под ножа.        — Я р-р-рад знакомству, Уор-р-рен...        А промолчавший Уоррен видимо рад не был. Официоз и преследующая тишина напрягали Змея, он чувствовал, будто бы за лишней чёрствостью Уоррена кроется ни то злая издёвка, ни то попытка закрыть глаза на всё, что успело произойти меж ими, и, понимая это, Курт ощущал, какую глубокую неприязнь питает к нему человек напротив. Мальчик тревожно сглотнул — его уверенность рассыпалась, как песок.        — Что тебе нужно, Курт? — с налётом усталости спросил ангел.        — Я хотел... Я хотел помочь тебе, — немного осипшим от голосом признался демон. Судя по помрачневшему лицу, такой ответ Уоррен слышал едва ли не в десятый раз за день.        — Тебе это реально нужно? Помочь мне и всё?        Курт побоялся, что кивая чрезмерно часто и искренне, он выставит себя легкомысленным, достойным осмеяния, простофилей. Голова грузно опустилась и поднялась.        — Чем ты, — желчно выплюнув «ты», поинтересовался Архангел, — можешь помочь мне?        Хвост нервно задергался, и никакие усилия не могли его унять. Змей подумал, что искренняя готовность исполнять любые поручения или задания от Хэнка — ответ, который Ангела не устроит. Он даже не попытался открыть рот, парень знал, что ничего путного он всё равно сказать не сможет.        — Оно и видно, — хмыкнул, смешав усмешку с задушенным стоном, Уоррен.        — Я... Я много падал и сломал много костей..! Я знаю, как пер-р-ревязывать р-руки и ноги..! В Бавар-р-рии я ухаживал за... За неспособными, и я... могу помочь... — поспешил заметить Вагнер, которому издёвка, словно нож, резанула по груди. Он бы продолжил разубеждать ангела в своей бесполезности, но был беспардонно перебит.        — Кр-руто. О-о-очень кр-р-руто, — довольно прохрипел Уортингтон.        Ночной Змей стоял, как столб. Это было хорошим знаком? Или это был сарказм? Курт был растерян, у него самую малость дрожали лапы. Он старательно гнал от себя мысль о том, что им решительно было не о чем говорить.        — Так... Ты не будешь пр-р-ротив, если я буду помогать Хэнку... помогать тебе?        Уоррен едва ли что-то сказал. Его брови немного подпрыгнули вверх, словно что-то в словах беса смогло пошатнуть его беспристрастность. Демон был в смятении. "Элизабет была права, я делаю только хуже!" - отчаянно думал Курт ежеминутно; но, во имя торжества добродетели, он не мог сказать, что было бы лучше, сиди в он в углу, словно бедная церковная мышь, и не приди он сюда сейчас.        — Не буду, — легко и просто ответил ангел, словно воздух не был пропитан напряжением и неловкостью, словно не было ни одной заминки или издёвки между ними, словно они были старыми приятелями. Его странный тон нельзя было назвать ни весёлым, ни грустным. С плеч Курта будто упала гора, он был несказанно рад думать о том, что ангел пойдёт ему навстречу. Он заулыбался криво и нелепо, стараясь лишний раз не показывать своих клыков, и эта лыба так же неуклюже очень быстро исчезла с его лица. Вагнер задавался вопросом, что так повлияло на Уоррена, но заподозрить себя в паранойе не позволил.        — Ох, danke schon... Я буду стар-р-рательным...        — Если я буду против, ты уйдёшь? Сразу исчезнешь? — он сказал это очень быстро, так чётко и внятно, что если бы Курт закрыл глаза, то даже не подумал бы, что его надежды подсекает тяжело изувеченный раненный.        Вагнер снова трусливо кивнул головой, понимая, что какое-то время от понимания их будет разделять толстый слой льда. Он думал, что Уоррен скажет ему убираться отсюда прямо сейчас, но ангел ни слова не проронил и будто вернулся в искомое состояние. "Кажется, я ему противен," - решил Вагнер сильно сконфуженный всем тем, что он успел уже сказать. Змея пожирали два озверевших страха; один из них очень хитро и маняще шептал ему на ухо, что Курт не был отвергнут сиюминутно, считая это добрым посылом, а другая тень рокотала: "Он ничего не сказал! Он не хочет тебя видеть!".        — Я сожалею...        Курт увидел блеклость зелёной радужки глаз: Уоррен посмотрел на него. Это был пустой, не выражающий ни ненависть, ни презрение взгляд. Он был вялым и измождённым. Ангел не собирался оклеветать его сочувствие. И к печали, и к радости Вагнера им двигало не понимание, не что-то, о чем мальчик мог хотя бы догадаться.        Он бы и дальше вглядывался в туман, нависший над душой незнакомца, если бы ему было что сказать ещё. Ангельский взгляд терял напористость, таял и ледяной рекой протекал сквозь него, сквозь стены, куда-то далеко-далеко. Курт обернулся и никак не ожидал увидеть, как из приоткрытой дверцы осторожно на них смотрит Хэнк Маккой. У Зверя в руках не было никаких работ, словно он никуда не уходил. И Вагнеру всё стало ясно. И Вагнеру стало очень грустно, но не столько оттого, что их разговор был подслушан, а скорее потому что Уоррен вёл себя так сдержанно не перед Куртом, а перед Хэнком.        — Добр-рой ночи, Уоррен, — тихо сказал Змей, приближаясь к выходу, — Добр-рой ночи, Хэнк.        — Доброй ночи, Курт, — ответил ему кто-то в спину. Змей даже не задумался о том, кто бы это мог быть, потому что знал наверняка, что это был не Уоррен.        Чуть только щелкнул замок, с губ слетел дрожащий вздох. Курт потер переносицу, взъерошил брови, почти выдавил глаза и впился когтями в лоб. Разве это был разговор?        Мальчик представлял, как Уоррен будет вести себя, когда Хэнка рядом не будет, как он начнёт зверствовать, когда наберëтся сил. "Он имеет на это право," - почему-то подумал Змей. Ему выпало столько горестей и несчастий, что просто нельзя было не позволить ему сердиться, быть подавленным, говорить обидные слова.        Уже в комнате его накрыла волна разочарования. На столе лежала та самая записка, о чьем существовании напрочь забыл против воли. Курт зашипел от обиды — Профессор снова это сделал!        В запасе перед тренировкой оказалось неожиданно много времени. Мальчик чувствовал, что если не займется прямо сейчас чем угодно, то обозлится вообще на всë. Курт рухнул в упор лëжа. Сперва решил десять раз, но мысли о поступках Чарльза Ксавьера ушли очень далеко и заставили его отжиматься дальше. "Это не поступки, это уже поведение..." - решил он, морщась. Его бесконечно сердила наглость Профессора; именно, что не доброта, а наглость, ведь если он регулярно занимается «чисткой», то должен был заметить, что Курт не остается в восторге от этого. "Я могу со всем справиться сам. Мне не нужна такая помощь... " - твердо считал он. Чарльз не должен решать за него, чему есть место в голове. Мышцы стали каменными — он не имел на это права! Курт никогда не опускался до клеветы, но в ту минуту был уверен, если Чарльз путал мысли других, то за ним был значительный грех, который Змей колебался замолить.        Он хотел отжаться, но вдруг заметил, как руки дрожат и ноги тяжелеют. Как так? Вроде только начал. Хвост потряхивало и выгибало неясным, неприятным чувством. Воздух горел — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Откуда у него отдышка?Вагнер растерялся — он не мог просто взять и отпустить это. Дорога, которую Профессор Икс вымащивал благими намерениями, не приведет в хорошее место. Курт чувствовал, как руки сейчас же подкосит бессилие, а потому разрешил себе упасть небольно: медленно ничком распластался на холодном полу и выдохнул одолевшую всë тело тугую боль.        "Если это во имя добра, то я не должен обижаться..." - рассуждал он с большой неохотой. Его снедала стыдящая обида, которая сдерживала привычку замолить чужое. Как можно простить удар по самому сокровенному, где еще никого, кроме себя, никогда не было? "Если мы поговорим, то мне будет проще с этим смириться," - подумал мальчик обнадеживающе. Он очень хотел, чтобы Чарльз тоже это почувствовал.        Вагнер полежал немного в тишине, наслаждаясь тем, как холодно пол целовал его щеку. Расставаться с ним было тяжко.        Юноша позволил себе ненадолго отвлечься от всего мира: посидеть на своем паркете, подышать своим воздухом, побыть в своей темноте. Дверь была закрыта на замок, и только время могло пустить трещину в его гармонии. Следовало убраться, постирать постельное бельë и проветрить комнату — нужно было многое сделать, но Курта настигла лень, ему даже доставляли и пыль, и запах.        Комната так надежно спрятала Вагнера от всех забот, что он опять умудрился опоздать на тренировку.

***

[НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО]        — Мда уж... — не отрывая глаз от макушки Вагнера, чьё лицо было спрятано в ладонях, прискорбным тоном умозаключила о рассказе приятеля Джубили, которая сидела напротив. Она выглядело особенно обеспокоенной, когда расчёсывала свои волосы забавной зелёной расчёской.        — Я очень сильно хочу помочь ему, но он, кажется не понимает...        — По-моему, он немного привередничает, — наперебой пробормотал Питер, который запихивал себе в рот седьмой по счёту кусочек картофеля, обжаренного во фритюре.        — Я просто потор-р-ропился и поэтому...        — Я считаю, — сказала Джу, заставив Курта угрюмо смолкнуть, — У Уоррена было очень мало времени, чтобы понять, что произошло. Будь я на его месте, я бы всё ещё была в шоке.        — Если Джубили не хочет сказать: ''Уоррен достаточно взрослый, чтобы попытаться тебя убить, но недостаточно взрослый, чтобы смириться с тем, что он стал паштетом'', то я не знаю, что наша любимая Искорка хочет сказать.        — Искорка хочет сказать Дорожному бегуну не перебивать её, — недовольно заявила девушка, решительным образом взяв одну особо длинную картофелину фри и указав ею на Курта, — и хочет пожелать Попрыгуну набраться терпения. Рано или поздно даже такой крутой парень, как Уоррен, поймёт, что ты классный, и вы подружитесь!        — Уоррен крутой? — спросил Питер, в чьём личном Крутометре, очевидно, не было уровня «просто парень с крыльями».        — Бетти так сказала, — пожала плечами Ли.        Демон и спидстер не так легко, как ожидалось, начали переваривать три очень простых слова, каким-то невообразимо лёгким способом связанные между собой. Они недоуменно захлопали глазами. У Вагнера было очень простое оправдание своей заторможенности: его не так сильно волновало состояние Псайлок, как состояние Ангела. Он знал, что она могла стоять на ногах и в последнюю их встречу была вполне живой. Питер Максимофф был тормозом в последнее время не только в силу своих физических особенностей, но это не помешало ему предпринять попытку проанализировать услышанное:        — Бетти сказала, что Уоррен крутой...        — Да, Бетти так сказала.        — Ты... часто говоришь... с Бетти..? — полюбопытствовал парень, который пребывал ограниченным в своём безграничном воображений. Разговоры милашки Джубили, у которой из ладони сыплются блёстки, искорки и иногда вкусняшки, и опасной Элизабет Бреддок, у которой рука становилась убийственно обжигающим лиловым оружием, решительно ему не представлялся.        — Ну, да, мы, типа, живём в одной комнате. Уже успели поболтать, она такая, ну... немного замкнутая и...        — Sind Sie Nachbarn..? — случайно спросил Курт, чем приковал к себе непонимающие взгляды.        — Мы соседи, или типа того, — открыто сказала Джубилейшн.        — Почему ты не сказала об этом раньше?        — Раньше вы об этом не спрашивали, — легко ответила девушка, — Да, и вообще Бетти перебралась ко мне вчера. До этого, ну, то есть, в тот день, когда они сюда прилетели, Бетти спала вместе с Майлзом Буком, вы, наверное, его видели, тот челкастый гот из шестнадцатой комнаты...        — Погоди, из шестнадцатой? — перебил её Питер, который со скрипом отпил из трубочки газировку в кирпично-красном бумажном стаканчике, — Боже, рыжий очкарик живёт в комнате напротив!        —... Ну, так вот, Майлз попытался познакомиться, она его отшила, он захотел ей рассказать о бренности мира или что-то типа того, она сказала, что устала, он предложил послушать его депрессивно-глубокие стихи, и она наорала на него. Майлз на следующий день поныл об этом своему другу-готу Брэду, тот рассказал об этом своей девушке Линде, она сплетничала об этом на физ-ре с Джин, Джин рассказала мне об этом перед обедом, а когда я сказала об этом Рейвен, она настойчиво предложила Бетти перебраться ко мне. У меня-то нет соседа, ну, не было, потому что доклад Эммы Макки случайно сгорел в марте этого года. Вас тогда ещё в школе не было, но это не важно, она закатила истерику и бла-бла-бла... Бетти наорала на Рейвен, потом на меня, потом, когда он поспала, она ещё раз на меня наорала, а потом мы поболтали и узнали друг друга получше! Я дала ей свою рубашку, попросила у Джин юбку и колготки, а потом кое-как попыталась найти ей обувь. Никогда бы не подумала, что тридцать девятый размер ноги есть только у Эммы Макки, которая со мной не разговаривает, у Кэтти Майерс, которая уехала к предкам, и у Линды Сэлтон, и, тем не менее, я достала для Бетти туфли. Мы поболтали, ну, как девчонки, и в один прекрасный момент речь зашла об Уоррене. Бетти сказала, что он настоящий козёл, но пару лет назад был терпимее. Почти дословно её цитирую, кстати. Потом мы чуть-чуть поговорили про нашу Школу, Бетти сказала, что в Англии общежитие не находится в школе (я так обалдела, когда узнала, что она выросла в Ливерпуле!), а потом сказала, что приехала учиться по обмену в Америку, тогда же она и познакомилась с Уорреном. Вот именно в этот момент она сказала, что он был самым парнем крутым в школе.        Оба внимательно её слушали. Питер завидовал тому, что рыжий придурок Дирк жил ближе к Бетти нежели он, а Курт не хотел останавливать увлекательную повесть приятельницы, где-то глубоко внутри надеясь, что из этого монолога он сможет узнать что-то новое об Уоррене. ''Он американец и, очевидно, крутой парень...'' - подумал демон, попытавшись представить себе типичного крутого американского парня. Но как он попал в Германию, тем более в подпольные бои? Для Вагнера это оставалось такой же загадкой, как и то, как разговаривать с ним. Брови Максимоффа подлетели вверх, когда он заслышал слово «крутое». Фри поднялась, плавно провелась его рукой по воздуху от Змея до Джубили, от Джубили до Змея, и Питер сказал следующее:        — Я знаю таких, капризные типы. В моей школе были такие, ну, типа очень крутые парни. Всякие там чёрные шипастые кожанки, узкие джинсы... Вели они себя так, будто на каждой перемене развлекались с Брук Шидлс в сортире, и это было так тупо, вы бы видели. Постоянно грубили и толкались.        — В Старшей Школе в Беверли-Хиллз, — продолжила эту чудесную ноту Ли, — были очень важные мальчики. У них была одинаковая форма, одинаковые стрижки, мне казалось, будто их даже зовут одинаково! Считалось престижным тусоваться с ними и говорить вот так: «Клёво» или «Очуметь». Родители этих мальчиков были нефтяными магнатами, ну или типа того, вообщем, очень богатые и крутые были ребята. Богатые, крутые и злые.        — Злые? — Курт поднял голову.        — Да, очень, — убедительно закивала она, — Однажды парень из моей школы, его звали Энтони Льюис, не дал этим ребятам списать домашку по химии. На следующий день он не пришёл в школу. Бедняжка! Когда я позвонила ему, трубку взяла Миссис Льюис, сказала, что он простудился и побудет дома недельку-другую. Его не было целый месяц! А когда он пришёл у него все рёбра были лиловые! Энтони шарахался от тех ребят, как от огня!        Змея всё это не очень воодушевляло. Ему было сложно представить себе Ангела, которого он видел прошлым вечером, израненного, уставшего и сломанного в строгой, символичной и стильной форме какой-то супер академии. Мальчик помнил, что в клетке на Уоррене был в чём-то колючем и чёрном точно. Значило ли это, что он подходил под питерово описание крутого и был безнадёжно несносен и неумолимо чёрств? Уоррен пока что почти не грубил ему, пока что почти не глядел свысока, и пусть Курт понимал, что никакой расправы тот учинить не сможет, его это оне слишком радовало: ангел всё ещё питал к нему хорошо скрываемую ненависть и, очевидно, не собирался менять своё мнение.        — Что же мне делать...        — Не парься, чел. Я знаю, как с такими типами общаться, — положив тёплую ладонь другу на плечо, уверенно произнес Питер, — Просто не пасуй перед ними. Крутые, они типа как крысы, чуют страх, и если ты дашь слабину...        — Вообще-то страх чуют собаки и волки.        —... дай им только повод, они начнут тебя гасить, и это будет кошмар. Тебя будут травить просто потому что ты такой, какой есть. Можешь себе это представить, чел?        — Unwahrscheinlich...        — Что-что?        Курт махнул лапой.        — А ты пасовал у себя в школе?        — Нет, я просто привязал их изолентой к стене в спортивном зале, когда они наступили на мой плеер. Мне его мать, между прочим, подарила на Рождество!        — Знаешь, — наконец сказала Джубили, которая до этого глянула на настенные часы, которые указывали на высокую вероятность опоздать на урок, — я уверена, что всё как-нибудь устаканиться само, и тебе просто нужно подождать.        — Я останусь при своём своём. Если ты ему поможешь, никому от этого хуже не станет. Но всё-таки постарайся не стелиться перед ним. Сейчас литература, да?        — Ja,— потерянно сказал Курт, взяв друзей, которые прибрали сумки к груди, за руки и исчезнув в серной занавеси.

***

[СПУСТЯ ЧЕТЫРЕ СКУЧНЫХ УРОКА]        Школьное расписание не стращало Курта огромной загруженностью. Он не понимал горестей окружающих, которые случайно подслушивал в коридорах. Что сложного в том, чтобы семь часов просто сидеть за партой и делать маленькие заметки в тетрадях? Для Вагнера в том не было особой сложности: когда другие за час химии исчёркивали по несколько листов, он со спокойной душой ограничивался скудной, «но очень полезной» страничкой одному Богу понятных каракуль.        Начало второй учебной недели почему-то ощущалось так, словно кто-то положил на шею тяжёлый канат и забыл снять. Мальчик не знал, откуда у него рождались такие странные ассоциации, ведь канат, школьный спортивный зал и физкультура в целом, стали тем немногим, что он действительно понимал, в чём преуспевал. Змей даже себе не признавался, как ему нравились поражённые взгляды одногруппников, когда он вставал на мостик, затем плавно пролезал через ноги. Гибкость, определённо, была его талантом.        Мальчик прислонился к закрытой двери. Надо было что-то делать с поганым настроением.        Взгляд упал на огрызок штор под окном, старый и одинокий. Он положил злосчастную тряпку на стол, рядом с запиской, пообещав больше не забывать о ней. Ему вдруг стало ещё грустнее.        Он снял наволочки с подушек, собрал все простыни с пола и сложил в аккуратную стопочку, будто не собирался сбрасывать всё позже в барабан стиралки. Зрительная баталия с одеялом была проиграна — Курт подумал, что если он принесёт в прачку ещё и его, то точно будет считаться транжирой. ''Даже не пахнет почти,'' - резюмировал Змей, прочесав носом покрывало от края до края.        В дверь постучали. Мальчик поднялся, повернул ручку и оторопел.        — Я могу зайти? — голос её был вкрадчивым, но на пороге она стояла как-то напряжённо. Казалось, она зайдёт в любом случае, не зависимо от ответа.        — Да-да... — он решил не обижать ни её, ни себя обращением.        Она проникла в его спальню, как кошка — тихо, озираючись. Курту не понравилась морщинка, что залегла на лбу Рейвен, когда та посмотрела на голый матрас, упакованное бельё и распластанное одеяло. Он совсем не ждал, что гости объявятся так скоро и притом будут такими осмотрительными. Хвост вился кольцами от неприятного волнения.        — Warum bist du... Э-э-э... Что-то случилось?        — Я хорошо знаю, каким надоедливым он может быть. Это не всегда плохо, просто знай это, ладно? Я не буду убеждать тебя в том, что он никогда не ошибается, — женщина говорила сама с собой, совершенно не замечая потерянного взгляда собственного сына. Он стоял, как вкопанный, гадая, о чём она говорит и кто же этот загадочный «он».        Сесть на кровать у них получилось синхронно. Пока Даркхолм молчала, собираясь с мыслями, Вагнер рассматривал её профиль. Было маленькой радостью обнаружить неочевидные сходства. ''У меня, наверное, папины уши,'' - подумалось ему.        — Не впускать его кажется трудным, но это вполне реально. Я не смогу показать наглядно, что делать, поэтому запоминай: надо на чём-то фиксироваться. Всегда. Это не должна быть эмоция, потому что через них проще всего проникнуть в разум. Лучше всего думать о чём-то материальном, что ты можешь взять в руки или что можешь сделать прямо на месте...        Озарение пришло спонтанно. ''А! Он! Его я знаю!'' - почти сказал бес, когда понял, что речь идёт о телепатии. Но даже догадавшись, что Мистик учит его противостоять Профессору Икс, Курт не слишком расслабился — его не покидало строгое чувство, будто ему навязуют какую-то чушь.        Он попробовал представить, как будет интенсивно выжимать из каждой извилины мысли о чем-то повседневном, обыденном и скучном (на ум приходил охровый простой карандаш без ластика), Чарльз почувствует это и очень быстро передумает лезть к нему в голову. Странная картина. Отмахнуться от этих бессмыслиц было проще некуда, но вот, что странно: стоило ему перестать думать, о том, что говорила Рейвен, в голове поселялась очень удручающая пустота и беспокойная тишина. Кто-то взял канат за хвост и начал неторопливо отдаляться от Курта.        —... Нужно самодисциплинироваться, чтобы укрепить разум. Когда я была в твоëм возрасте, мне помогали расписания. Я всегда знала, кто я и что делаю, — она так увлечённо орудовала руками, что Курт переживал за себя — ещё чуть-чуть и заденет.        К собственному удивлению он понимал значение каждого отдельно взятого слова, но целые изречения совсем им не переваривались. Дисциплина и карандаши было сложно связать, но мальчика впечатляло старание Рейвен донести недоносимое.        —... Тобой не может управлять кто-то другой, потому что ты целостный, понимаешь? Некто в голове – лишний. Ты должен всегда помнить это, — Мистик положила руку на плечо и наконец-то замолчала.        Змею показалось, будто её немного напугал его взгляд: она нахмурилась, хотя и погрустнела. Впервые за весь визит, как ему показалось, Рейвен посмотрела на не ученика, не подопечного, не жертву. К горлу подступила горечь. В яркой апельсиновый радужке отражался большой синий напуганный ребёнок.        Курт сглотнул, почесывая занывшую шею.        — Спасибо. Думаю, мне это пр-р-ригодится.        Мистик, не разлепляя губ, улыбнулась. Она берегла «идиллию» — даже её дыхания не было слышно. Хвост заметался, врезаясь в деревянный каркас. Демон стиснул зубы, сцепил руки.        Женщина что-то сказала перед уходом, но бес и ухом не повёл. Когда дверь со скрипом закрылась, он уже смутно помнил, о чём нужно думать, о чём нет. В кожу впилась металлическая булавка, которая собрала вокруг себя весь ток, скопившийся в воздухе; она нестерпимо чесалась, и чем усерднее Курт старался от неё избавиться, тем глубже игла заталкивалась. Так спонтанно прийти, так неестественно двигаться, так упёрто говорить на каком-то своём языке... Отвлечься другими мыслями не получалось. ''Она даже ничего обо мне не спросила... '' - думал он снова и снова. Разве это было так сложно?        Курт сделал вдох.        Она спросит в следующий раз. Может быть, ему стоит заговорить первым?        Не дойдя до стола, мальчик споткнулся. Не упал.        Змей сожалел о том, что написал записку. Как никогда раньше ему хотелось заново обрести порядок небезгрешной головёнке.        Змей сожалел о том, чего он не делал. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Рейвен Даркхолм не приходила к нему в комнату.        Курт сел за письменным столиком у себя в комнате, склонившись над домашней работой. Лампа развеивала мрак четырёх стен, а тиканье секундной стрелки на часах, стоящих на полупустом шкафу, будто бы разбавляло тишину. "Как уютно и спокойно!" - сказал бы кто угодно, если бы увидел Вагнера в такой обстановке. Но пусть у Змея и все штаны опрятно сложены, а рубашки вывешены в чулане, порядка в голове больше не становилось. Он совершенно не думал о том, что было написано в строчках раскрытой книжки, почти не глядел на чёрно-белые картинки и совсем забыл про то, как связаны между собой английские буквы.        По прошествии двух часов осадок растаял и всё как будто снова вернулось в прежнее русло. Опять воскресли старые проблемы, и не могло не радовать одно: Курт остался с ними один на один. Никто кроме него не попросит Профессора не вмешиваться в естественный ход мыслей, и тем более никто не решит вопрос с Уорреном. Юноша был уверен, что Ангел решительно не хочет, чтобы помощь шла от мерзкой твари, чтобы воздух приходилось делить с ним. Ему почему-то эти чувства были знакомы. Вагнер вздохнул и со стуком положил ручку на стол. Он написал две короткие строчки — вид работы и дата с ошибкой. Мальчик чувствовал себя опустошённым, глупым.        Вагнер свято верил в то, что бескорыстная помощь — дело благородное, но почему-то со своими поступками связать это высокое слово не получалось. "Он наверняка хотел отказаться... Выходит, я навязался Уоррену?" - безмолвно рассуждал Змей. Это было похоже на то, как помощь причиняют насильно. Он встал, подошёл к кровати и рухнул лицом вниз. Как всё к этому пришло?        Он был заложником страха, знал, нападёт — изуродует. Даже если Уоррен не был искренним, светлым созданием, он такой же сын божий, как и сам Курт. Они оба заслуживали право на жизнь. "Это была случайность... Я ошибся, когда доверился незнакомым людям... Я ошибся..." - понял Вагнер. Один маленький дьяволёнок не мог предугадать последствия вынужденного поступка. Не он успел додумать это, как вдруг его охватило очень гложительное чувство.        А можно ли пока что исправить рок судьбы...? Курт медленно сел. Он не спрашивал ни у Хэнка, ни у Хейзер, в каком именно состоянии находится Уоррен, не читал его карту, не он не знал, сможет ли божье чудо прожить ещё день, неделю или хотя бы месяц. А успеют ли они сделать хоть что-то? Хвост окаменел. Его сердце забилось, как тогда, в клетке... Уоррен мог умереть в любую минуту, оставить этот бренный мир и вернуться на небеса, к Создателю... Бес нервно начал что-то искать, бегая глазами по комнате. Часы! Время "Он ещё не должен спать!" - отчаянно подумал Курт, вскакивая.        Он одёрнул себя в последние мгновения перед прыжком: серный дым, его извечный спутник, очень вреден для больных. Телепортироваться было опасно, если сера просочится сквозь дверь, то точно злу не миновать. Сглотнув, Вагнер решительно подошёл к двери, скрипнул позолоченной ручкой и столкнулся в дверном проёме с лбом с Ороро. Он охнул и, растерявшись, и пошатнулся к косяку. Монро тоже не блеснула грацией, неловко потирая ушибленный лоб. "Прости," - сказали они единовременно, сконфузившись.        — Вижу, ты занят.        — Очень спешу... — взволнованно ответил Курт, пытаясь обойти решительную Ороро стороной.        — Кое-что случилось, — вцепившись ему в плечо, сказала она, — Это важно.        — Ох... Очень..? — нетерпеливо спросил Вагнер, которого снедало плохое предчувствие. Он аккуратно снял тёмную руку со своего плеча и, держа её в синих ладонях, проговорил, внимательно глядя в карие глаза, — Я помогу, обязательно помогу, но сейчас мне нужно в лазар-рет... Пожалуйста, Штор-рм... Пожалуйста...        Она открыла рот, чтобы убедить Курта пойти с ней, но слова прилипли к языку, и Монро, решив, что против безмерной тревоги в янтарных глазах она не скажет ничего достойного, молча проводила его исчезающий в коридоре силуэт.        А Курт, гонимый одной лишь верой в лучший исход, мчался на двух пеших, рассеивая тишь глухими и быстрыми шагами ступней об отполированный паркет. Кто-то крикнул ему в след «Эй!», кто-то в ужасе прижался к стене, не желая быть им затоптанным. Змей ничего не видел и чувствовал, как время ускользает от него, как песок, сыплющийся сквозь пальцы. Ему казалось, что если он не окажется в больничном крыле сиюминутно, случится что-то страшное. Он взлетел по лестнице парочкой прыжков, словно полёт с пелёнок был его стихией. Пару раз подскользнувшись, Вагнер миновал последний коридор, с глухим звуком прижавшись горячей грудью к двери. Его душил холодный ужас; он никак не мог попасть рукой по двери, то ударяя слишком тихо, то скользя ладонью в по дереву. Сквозь взбесившийся пульс, рокочущий в ушах, он умудрился услышать шаги. Отворённая дверь заставила его выпрямиться, загнанно проглатывая воздух, и увидеться Хэнка.        — Ist er am Leben..? Er ist... er ist... не умер?... — почти позабыв английский, хрипло прошептал Змей.        — Что? — осторожно взяв паренька под руку, он затащил того в лазарет.        — Engel... Er ist okay...? — голос дрожал.        — Не понимаю... Ты про Уоррена? Ох, — Хэнк тяжело вздохнул. Сердце упало в пятки, — С ним всё хорошо. Ты пришёл очень во время...        — Was..? Worüber redest du... — бормотал Курт, дёргая хвостом. Почему вовремя? Почему так скорбно?        Демон увидел его. Он лежал на той же кушетке, на которой он был прошлым вечером, отличие заключалось в том, что одежда куда-то пропала. Уортингтон дышал. Курт ничего не понимал. Не понимал, чего от него ждут, не понимал, почему Хэнк все ещё смотрелся взволнованным, и почему ангел смотрел на него очень угрюмо, уже нисколько не высокомерно.        — Завтра будет операция на груди, — сказал синий зверь, потирая шею, — Нужно обмыть Уоррена.