das Wiederherstellung

'' Когда идёт дождь из баварского пива И снег из жареных колбасок, То мы просим Господа Оставить такую погоду. ,,

Баварская народная песенка

[НА ДНЯХ]        По истечении некоторого времени Ангел, как само собой разумеющееся, в один расчудеснейший момент обнаружил, что всеми конечностями (не считая небольшого нюанса), он начинал чувствовать. Юноша был в состоянии пошевелить пальцами рук, чуть-чуть дрогнуть коленями, но казалось ему, что шевелится механический протез, а не собственная плоть. Боль костей напоминала о себе тугостью марлевых повязок и холодом компрессов. Доктора с умным видом говорили, что это верный признак выздоровления. Уортингтон очень сильно в этом сомневался.        Господа Дрочестер, Дуолински и Вукербег в один из неприятных визитов заметили диспноэ и решили блеснуть своими знаниями перед Хэнком, записывающим любые замечания. Путём коллективного размышления был выявлен риск зачатия и развития пневмонии. Когда три высоких мужчины осчастливили мутантов своим отсутствием, Уоррену объяснили на пальцах, что такое воспаление лёгких, полностью развеяв его убеждения об этой болячке. В тот день Уоррен перестал считать, что «пневмония это, типа, кашель».        Он был из той породы людей, у которых одна проблема сменяется другой. Заболели крылья. Быстро смирив гордыню, на первых порах приказывающую молчать и терпеть, Уортингтон начал жаловаться Хэнку на эти боли. И жаловался с большим размахом! Его высокое, «аристократичное» нытье было не столько продуктом воспитания, сколько следствием режущего, растущего мучения. Крылья не шевелились, но Ангел чувствовал, как они терновым проклятием впиваются в его кожу. Холодная сталь вонзилась в мясо, срастилась с костью, а, погнувшись, угрожала оставить на спине лишь только мерзкие обрубки-лоскуты кожи при снятии. Мерзость.        Уоррен чувствовал, как под лопатками день ото дня сочится кровь, как она липнет к спине и кушетке, как она начинает вонять ржавчиной, — с недавних пор позорным символом его беспомощности и ничтожества. Процедура доставляла ему немало неудобств — над тем, чтобы разгрести всё его дерьмо, кропатели аж три человека. Позор.        Хейзер больше не приближалась ближе, чем на три шага, и потому заботились о нём только смурфики. Один брал его на руки, пока другой менял пелёнки, а девушка замачивала тряпки. Чаще лез под ножи крыльев Курт. Язык чесался переговорить об этом со Зверем, но что-то его постоянно отдёргивало. И однажды он попросил. Просто попросил (в пределах одной шутки про золотого мальчика). Никогда ещё три минуты не казались ему такими долгими — Вагнер, даже не глядя, морщился, когда что-то позвякивало вблизи головы Маккоя. Каким бы глупым не выглядела его морда, Уоррен не насмехался. Он знал, что после возвращения в объятья койки, руки его окажутся обагрены.        Обычно раны затягивались на нём не более, чем за неделю. Но почему-то воскресенье повторялось у Уоррена прямо на глазах.        — Хэнк... — завел унылую шарманку Уоррен, в бессчетный раз за несколько дней.        Ответа не последовало.        — Хэ-э-энк...        Собеседник молчал.        — Чёрт побери, Хэнк! Я истекаю кровью! Вонючая, синяя морда, сделай хоть что-нибудь!        — Мы уже сделали, что смогли.        — Вы положили тряпку на кушетку. Это буквально всё, что вы сделали.        — Если тебя перевернуть, твои крылья тебя раздавят. Пока кости не окрепнут, даже не начинай об этом.        — Мне больно! — настаивал. Уоррен очень странно произносил «стыдно».        — Если дать тебе больше морфия, ты станешь овощем. Норма и так превышена.        Под сильным обезболом Ангела утро сменялось вечером настолько незаметно, что только визиты прилипчивого беса помогали разделять дни. С того будто бы непримечательного случая прошло не так много времени, чтобы он мог стереться из мнемозины. Курт подошёл к обещанию удивительно ответственно: начал приходить всегда в одно и то же время, чтобы ни случилось, кроме выходных дней, когда он пытался приходить как можно раньше. 15:34. Всегда, когда начинала скрипеть дверь лазарета, Уоррен обращал взгляд на часы, обнаруживал стрелки в одинаковом положении, а потом, опуская глаза, замечал темную макушку с ярко-синими прядями. Ни минутой раньше или позже. Так же Курт Вагнер и уходил. За семь минут до начала тренировки, чертёнок вставал, скрывался за дверью, отходил на несколько шагов (Уоррен даже иногда из считал эти шаги, шикая то на Хейзер, то на Хэнка, чтобы те делали свои дела тише), а потом телепортировался. Сначала педантичность Змея вызывала приглушенную насмешку. Было сложно не предавать осмеянию решение Курта относится к минутному капризу калеки, как последней воле умирающего. Иногда он приходил запыхавшимся, иногда приносил старую, выцветшую сумку с кипой учебников, тетрадей и прочими школьными принадлежностями, а иногда он приходил запыхавшимся вместе с книгами и сопутствующим им барахлом. "Неужели прямо с уроков бежит ко мне? - думал он, - Не пора ли на каникулы?''.        Немногим позже Ангел привык. Просто привык к тому, что Курт все ещё спрашивает разрешения войти, к тому, что Курт всё ещё пытается быть весёлыми, к тому, что Курт все ещё желает ему доброй ночи. Уоррен ловил себя на мысли, что, глядя на настенные часы, он будто ждёт, когда от первой половины четвёртого часа пройдет чуть меньше пяти минут и демон поскребется в массивную дверь, а потом робко прошмыгнёт к нему. Уортингтон ощущал, как Вагнер ни то теплой едой, ни то неуклюжестью (а может быть, всем сразу), скрашивал его существование. Его обнадёживало не столько то, что перед его глазами был живой пример мутанта с не самой завидной судьбой, сколько то, что он каждый день мог видеть кого-то, кто хотел бескорыстно заботиться о нем. Благосклонность Архангела выражалась в том, что он теперь, чувствуя как разговорчики приближались к острым темам (настолько острым, что о них можно было пораниться), прикусывал язык, стараясь не обидеть чёрта.        Эта привычка мешала вести живую беседу: вот Курт картавит что-то непримечательное, а вот Уоррен «с нихуя» начинает нервничать, заставляя своим молчанием нервничать Курта. Впрочем, они теперь не торопились разговаривать по-настоящему, взаимно предпочитая рассказам о себе пустую болтовню. Бывший всадник не любил разговаривать при посторонних ушах, но если поговорить было не о чем, то и скрыть, соответственно, тоже. Они перебрасывались незамысловатыми репликами каждый день независимо от того, ходит ли Хэнк Маккой у них под носом или выражает ли Хейзер Хантингтон холодную обиду за случай с банкой.        Он когда-то видел, как террариумные рептилии медленно приближались друг к другу, вроде бы не делая ничего, что могло бы их сблизить. Ползли, но как будто не ползли навстречу. Ящеричные мысли отдавались дежавю.        Змей почему-то решил, что Ангелу интересна жизнь за стенами лазарета, оттого не без стеснения, тающего день ото дня, делился школьными новостями. Тот почему-то не давал понять, что ему наплевать на это. Больничная скука и бессменное спокойствие настолько приелись, что он, кажется, начал действительно интересоваться жизнью извне, жизнью Курта, людьми и мутантами, которые его окружали.        До сего момента он был решительно против знать, чувствовать и наблюдать за тем, что происходит извне, боясь с головой уйти в мир последствий и проблем любого принятого решения. На фоне светлых и безмятежных стен лазарета, смутная, пугающая перспектива быть найденным родителями, а потом нести ответственность за содеянное и то, что его обязует содеять фамилия (а именно стать преемником бизнеса Уортингтонов, будущим владельцем бессчетного множества акций, хозяином в своем доме), казалась мрачным и темным адом, в котором ожидают встречи с ним жадные, лживые, настоящие демоны. Уоррен не был готов к пласту мыслей, который ему предстояло обмозговать, лишь потому терпел духоту и монотонность больничного крыла: то было меньшее из зол. "Уж лучше Хейзер будет менять мне утку всю оставшуюся жизнь, чем я выслушаю хоть одну нотацию от отца," - думал угрюмо Уоррен. Его образ мысли помешал воспринять новости извне сразу благоприятно: когда Змей тихим, неуверенным голосом впервые рассказал ему про Питера Максимоффа, Уоррен впал в ступор.        — Моему др-ругу снимут гипс завтр-р-ра, — выдавливая из себя слова, нервно-радостно сказал Курт в какой-то из дней. Он стоял к Уортингтону полубоком, перебирая медикаменты и будто бы нарочно старался не показывать лица.        Уоррен нахмурился. "Пиздит..." - подумал он, глубоко уверенный в том, что если бы кому-то хотели снять перевязи с рук и ног, то он бы узнал об этом раньше Змея.        — Друг? — переспросил юноша тоном, которым обычно хотят уточнить оную деталь о чем-то, о чем, вроде бы упоминают вскользь, но вроде бы хотят поговорит основательно, — Какой друг?        — Питер-р-р Максимофф. Ты мог его видеть... Он заходил во вр-р-ремя смены Хейзер-р. Пару р-р-раз, — его хвост тревожно заметался из стороны в сторону.        — Не помню, чтобы видел кого-то кроме тебя. Наверное, я спал.        — Он был в Египте со всеми нами.        — Тёмный очкарик с кривой укладкой?        — Обычный пар-р-рень с седыми волосами.        — Обычный парень с обычными седыми волосами. Круто.        — Р-ртуть повредил ногу... Тогда... Когда хотел ударить его...        — Ясно, — отрезал Уоррен, предчувствуя, что Вагнер вот-вот начнет говорить о Апокалипсисе. Его фразочка прозвучала грубо, и на Змее увидеть понимание и тень благодарности было удивительно. Тот, видимо, тоже пока что не хотел говорить о случившемся.        А с какого перепугу они решили поговорить о друзьях? Он видел, как Змей нервничал, говоря про Питера. Что такого серьезного Курт Вагнер хотел донести до Уоррена? При чём тут какая-то хромая седовласка? Решив, что молчаливые размышления, раздуваемые из пустого места, будут равносильны холодному игнорированию, Ангел продолжил разговор:        — Почему «Ртуть»?        — Он сам пр-ридумал себе имя.        — Хэнк тоже сам придумал себе имя? — ухмыляясь, поинтересовался Уоррен, бросая хитрый взгляд на Хэнка в десяти шагах от них. Мужчина, дарящий свой чудесный почерк бесчисленному количеству белых листочков, головы не поднял. Но сжал шариковую ручку, красуясь голубым венами на тыльной стороне лапы. "Услышал," - злорадно понял мальчишка, когда несчастный стяжок с шумным остервенением заскользил по макулатуре. Внезапно светлую голову (увы, не полную светлых мыслей) посетила занимательная мысль.        — А этот... Ртуть сразу же пойдет на тренировки Людей-Икс, да? Ну, когда ему снимут гипс, — нарочито «повседневно» любопытствовал Уоррен. Его придушил стыд — он не звучал правдоподобно.        — Нет. Есть р-р-риск потянуть ногу.        — Да-а-а? И сколько он не будет ходить на тренировки?        Краем глаза он заметил, как на них обратил внимание Хэнк.        — Месяц, если не больше.        — Странно.        — Почему?        — Потому что парень, у которого дыра в руке, рвется на тренировки сразу же как ему сняли перевязь, — нарочно глядя в потолок, мнимо задумчивым тоном произнёс Уоррен.        — Цар-рапина – ещё не пер-релом... — заметил Змей, чья уверенность в том, что маленька рана - безвредное увечье, меркла тем быстрее, чем дольше он смотрел на собеседника.        — Я в любой момент могу это исправить, — ответил Уортингтон, прерываясь лишь на покашливание, смешанное с самодовольным смехом.        Как ни странно, Уоррен немного обиделся. Его задело то, что Курт Вагнер не считает порез от его крыла весомой причиной не посещать тренировки Людей-Икс, и то, что Курт Вагнер даже не пытался видеть в этом возможность уделять свободное время единственному жильцу лазарета. ''Если он решил рассказать мне про своего приятеля, то значит... он собирается таскаться с ним?'' - хмуро рассуждал парень, не радуемый возможностью провести период лечения в компании Зверя и Хезер. Он, конечно, понимал, что Курт будет приносить ему еду (надеялся на то, что колясочник и его мохнатый синий друг не найдёт другого дурачка на эту роль), но всё же надеялся, что Ночной Змей будет приходить не только для галочки над пунктиком «помочь чем-то». Курт словно развил в себе дар телепатии. Он присел на табурет, чтобы их глаза были примерно на одном уровне.        — Ты злишься на меня?        Тот приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, как-то защититься от этой проблемы, но сказать что-то внятное и содержательное он не смог. Уоррен готов был биться головой об заклад, что они говорили не про обстоятельства, связующие выздоровление приятеля Курта и посещаемость Куртом больничного крыла. Будь оно не так, Вагнер непременно спросил бы по-другому. Кадык Ангела дёрнулся, мгновение разделяло его от того, чтобы высказать большую часть своих размышлений по поводу их общения. Вдруг его глубокомысленный взгляд привлекла фигура сутулого Зверя, следящего за ними очень-очень тихо. Вот теперь Уоррен действительно раззлился. Кардиомонитор стал пищать чаще, и Змей спешно обернулся, чтобы увидеть, как Хэнк быстро опустил голову и притворился, что не подслушивал их разговор.        Потом Курт начал рассказывать ему о Людях-Икс, пока Архангел косо поглядывал на малосовестного гения. Представляя команду героев, состоящую из Фрэнсис Фишер, очкастой пародии на Элвиса, хромого Энди Уорхола, давнишней знакомой по фамилии Монро и него, циркового дурачка, которые даже драться не умеют, Уоррен не мог не улыбаться. "Им тупо повезло," - твёрдо считал Ангел, припоминая события Апокалипсиса. Он искренне пренебрегал идеей того, что в этих в руках мир будет в безопасности. Уоррен не брал в учёт то, что «отрядом самоубийц» руководит инвалид-миллионер, мохнатый говнюк и международная героиня, оттого лишь, что не знал ничего, кроме того, что позволяли знать о них СМИ. Где они — там Магнето, где Магнето — там и они. И на фоне почти всегда какой-то кошмар. И Уортингтону это ни о чем не навивало мысли. "Динозавры втянули в свои разборки пять хлюпиков, которые не умеют драться. Прекрасно. Совсем скоро у меня появятся соседи," - думал Ангел не без жестокой издёвки, предвкушая встречу с будущими потенциальными собратьями по несчастью.        В глубине души ему было до преступного наплевать на всех Людей-Икс. Почти на всех. Из этой лиги о нем пеклись три мутанта: один — преследуя собственные приоритеты, о природе которых Ангел знать не мог, другой — из под палки первого, третий — из чувства вины, что для Уоррена было практически равноценно жалости, презираемой всей душой. Было бы спорно утверждать, что в сочувствии Змея не было ничего полезного. У Уоррена Уортингтона III, чьи кости были передроблены с мясом в перемешку а, некогда прекрасные и сильные, крылья были свёрнуты в консервную банку, чьи стремления были разрушены лицемерной нетерпимостью родителей и завистливыми замыслами бывшего друга, впервые за несколько лет появилось что-то стабильное и неизменное. Как бы плохо Уоррен себя не чувствовал, Курт приходил; каким бы молчаливым Уоррен не был, Курт рассказывал обо всём; каким бы раздражительным и раздражающим Уоррен не был, Курт улыбался. Пробовал улыбаться, чуть приоткрывая вид на желтоватый клыки и почти сразу поджимая губы. Иногда Уоррен сам ухмылялся в ответ. Иногда, потому что Змей смешно шутил, иногда, потому что Змей был смешон, а иногда, потому что он был благодарен Змею за его жалость.        В предпоследнюю июньскую пятницу Уортингтону повезло остаться с Вагнером наедине, и случай тот можно было описать не иначе, как престранный.        Курт делился впечатлением о том, как вкусно готовят картошку здесь, в США. Ангел, в свою очередь, лежал на кушетке, не рыпаясь и не пререкаясь с демоном, чья бритва была в разительной близости от его лица. Ему больше нравилось положение, нежели страшило: трёхпалые лапы были очень аккуратными и мягкими, и по ощущениям, когда бес бережно проводил ладонью по щекам и подбородку Уоррена, его брили очень добросовестно. Хэнк сидел на своём законном месте. Всё было нормально.        В дверь постучали, но явили себя без приглашения. Мистик была в естественном обличии. Она заметила своего сына и, кажется, напряглась.        — Здравствуй, Курт, — сказала она, не заходя вглубь помещения.        — Пр-р-ривет... — ответил он, не отрываясь от лица Уоррена. Ангел заметил, как залегла хмурая складка на синей мордашке, — ... Р-р-рейвен.        Женщина выдавила из себя улыбку.        — Ох, Рейвен... Привет...! — повторил в обратном порядке вмиг расцветший Хэнк. Курт и ухом не повёл. Сквозь полуоткрытые глаза Уортингтон наблюдал за ними.        — Мне нужна твоя помощь с одним делом, — сказала она чётко и решительно.        — С делом ...? — переспросил робко Хэнк, окидывая горы бумаг, сулящие ему ничего лучшего, чем лёгкое искривление позвоночника. ''Он или не хочет этим заниматься или не знает, чем будет заниматься,'' - умозаключил Уоррен, вглядываясь в состояние Зверя.        Рейвен, мотнула головой в сторону Курта, сидящего к ней спиной. Она ловко притворилась, что зарывается рукой в красные волосы, когда полностью жёлтые глаза столкнулись с непримечательным лицом Уоррена, который лежал под лезвием и слоем пены тише воды и ниже травы. Он бы поверил ей, если бы не услышал, как Зверь произносит приглушённое и исчерпывающее: ''А-а-а''. ''Они оба что-то задумали,'' - мигом сообразил Уортингтон, как только дверь захлопнулась, унося с собой в глубины коридора двух синемордых мутантов.        Курт тем временем смыл с лица всё мыло, напоследок пробормотав себе под нос: ''Nicht schlecht''.        — Ты не назвал Рейвен мамой, — заметил Уоррен, глядя вопрошающе.        — Я просто ещё пр-р-ривыкаю, — пожал плечами Курт, — к ней, ко всему, что меня окр-р-ружает. Всё пер-ревер-р-рнулось с ног на голову, когда я пер-реехал сюда. Мне сложно общаться с людьми, котор-рые не хотят сделать из меня der Beefsteak, — Змей глухо усмехнулся, — Пр-р-роблема не только во мне, но ещё и в культур-р-ре. Тут всё иначе, и иногда... — Курт слегка наклонил голову, — иногда я fühle mich verloren.        — Америка не похожа не Германию. Я тоже долго привыкал к вашим особенностям темперамента, — самодовольно улыбнулся Ангел, рассматривая, как Змей расслабился. Ох уж эти сложности в межкультурной интеграции, о которых не принято упоминать, — Когда я приехал в Берлин, я думал, что увижу реки пива и горы из колбасок. Представить себе не можешь, как я расстроился.        Курт прыснул от смеха. Уоррен подумал, что это самая безобидная реакция на очень узкое и стереотипное заявление о том, что из себя представляет ФРГ. Он заметил, как Ночной Змей пытался спрятать свою кривоватую, но искреннюю улыбку за синей ладонью.        — Ты путаешь Гер-р-рманию с Бавар-р-рией, — бодро сказал юноша, — На моей Р-родине ты бы точно нашёл р-р-реку пшеничного пива.        — Я бы очень старался найти её. Люблю выпить, знаешь ли. Хотя, честно говоря, мне по душе что-то покрепче пива. Типа шнапса. Водки.        — Никогда не пр-р-робовал этого, — признался Змей.        — Хорош заливать.        — Это пр-р-равда.        — Да ладно тебе!        Курт пожал плечами, необычно улыбнувшись.        — Не может этого быть, — Уортингтон вмиг стал серьёзнее некуда. По крайней мере сделал очень солидное и возмущённое лицо, — Курт Вагнер, ты безбожно меня обманываешь.        — Клянусь! — с жаром возразил он, — Ни капли в р-рот не взял за всю жизнь!        — Немец, который никогда не пил! Звучит, как фантастика, — обращая нарочито мечтательный взгляд в потолок, сказал Уоррен скептически.        — Не фантастичнее ангела, котор-рый любит пить водку, — парировал демон настолько непринуждённо, что заставил Уортингтона посмотреть на себя удивлённо. Сразу же захотелось ему что-нибудь влепить, да по-обиднее. ''В его окружении есть кто-то, кто на него плохо влияет, - уверенно думал Архангел, в своём воображении уже представляя кое-кого конкретного в роли, - сто процентов это хромая седовласка''.        — Я не совсем понимаю вашу пр-р-ривычку не снимать обувь, — сказал внезапно Змей, — Мне кажется это таким наглым: заносить в уютную комнату гр-рязь с улицы, даже не извинившись. Я люблю уборку, и, наверное, ich sollte mich nicht über so eine Kleinigkeit beschweren. В конце-концов, что угодно лучше, чем сидеть в тесной и душной комор-рке. Я не злюсь; пр-р-равда, не злюсь... — прокартавил юноша, примирительно поднимая лапы, будто только что лично оскорбил Уоррена, —... р-ровно до того момента, пока кто-нибудь не заваливается на мою запр-р-равленную и чистую постель в пыльных кр-россовках. Это очень непр-р-риятно. Это заставляет меня чувствовать себя очень глупо.        ''Типичный немец,'' - подумал Ангел, улыбаясь. Он слушал своего приятеля внимательно, не оттого что ему была хорошо знакома горечь пусто растраченного уборкой времени (за ним прибиралась или прислуга, или совесть, позволявшая ему не марать барские руки подобной ерундой), а потому лишь что Курт жаловался. Раньше он никогда этого не делал, навещая его. А сейчас он заставлял Уоррена чувствовать себя не просто каким-то Уорреном, а Уорреном. Как смешно они выглядели со стороны! Перебинтованный везде, где только можно, ангел тактично выслушивал бытовые проблемы демона, по вине которого он, собственно, и был перебинтован! Каким бы ярким контраст проблем не был, Уортингтон III не думал возникать.        — Gott Sieht, когда-нибудь моё тер-р-рпение закончится, и Скотт вынудит меня постелить ковр-рик у двер-р-ри.        — Скотт это...?        — Тёмный очкар-рик с кр-р-р-ривой укладкой.        — Насколько я понял, этот Скотт у вас вроде заводилы. Не думал поговорить с ним на простом языке? Ну, знаешь, общедоступном.        Курт нахмурился, очевидно не понимая. Уоррен, борясь в неравной схватке с мышечной болью, согнул пальцы в кулак.        — Ох! — выдохнул он, быстро сообразив, что ему на полном серьёзе предлагают развязать конфликт, — Нет, ни в коем случае. Нет!        — Ладно-ладно, — закатил глаза бывший всадник, невольно вспоминая о заповедях. ''В некоторым смысле, прививание хороших манер - проявление любви. Своеобразное, конечно, но всё же,'' - подумал он спонтанно, — Безобидный, но весьма нравоучительный розыгрыш?        — Навер-рное, так не стоит делать.        — Наверное, тебе не слишком-то и беспокоит грязь.        Они оба замолчали. Курт выглядел немного раздосадованным. Уоррен почти начал сожалеть о небольшой резкости, вырвавшейся так случайно и совершенно не вовремя, как вдруг причина меланхолии приятеля вскрылась.        — Я, наверное, не смогу пр-р-рийти завтр-р-ра.        Уортингтон моргнул. Снова и снова, прежде чем повернуть голову в сторону Змея на птичий манер, прищурить взгляд и отправить левую бровь в изгибленном виде полсти вверх, стремясь преобразить всё своё лицевыражение до состояния краткого и лаконичного знака вопроса. Слегка революционное заявление со стороны пассивного и миролюбивого мальчика. Он знал, что с ним происходит; а потому стискивал зубы. Подумать только: какое невообразимое влияние на человека может оказать шесть слов, произнесённые робким, взволнованным и картавым тоном!        — Я пообещал Питер-р-ру, что схожу с ним в молл.        Ангел застыл в одном положении. Его духовное благосостояние достигло той отметки, когда в грудь вгрызается упрямое непонимание, тревожное волнение, тупая злость и смутный страх, сливаясь в единую, зыбучую, мерзкую смесь, которая вызывает не столько отвращение, сколько стыд одним лишь тем, что она существует. Уоррен попытался сосредоточится на том, что одна прогулка с другом в выходные - ещё не конец света, но, сам не зная почему, он видел в этом проблемку. Ладно, проблему. Хорошо-хорошо. Уортингтон будто в одних плавках и с каменным лицом смотрел на то, как к нему приближается цунами. И хуже всего было то, что эти воды не были незнакомыми ему.        — Мы не задер-р-ржимся до поздна. Я постар-раюсь пр-рийти. Честное слово.        Может всё это происходит не с ним? Может это не он чувствует себя тошно, потому что ему тошно от того, что завтра он, скорее всего, не увидит чертёнка? Уоррен не хотел думать над этим и боялся того, что впереди были целые сутки на то, чтобы об этом ни в коем случае не думать. ''Почему я должен стыдиться этого? Нет-нет... Не так. Почему я не должен стыдиться этого? Потому что... Потому что этого просто нет, — да, именно! — мне похуй. Мне похуй! Абсолютно!'' - рассуждал Уоррен торопливо, даже, можно сказать, лихорадочно.        — Ты ведь не р-р-растр-роишься?        — Я что, девчонка что ли, из-за ерунды расстраиваться?        Курт устало улыбнулся.        — Спасибо.        Уоррен грустно ухмыльнулся.        — Не за что.        Молчание окружило молодых людей. Они были неподвижны, как статуи, пока дверь лазарета не отварилась и их компанию не почтил своим присутствием Хэнк Маккой. Он окинул их умиротворённое и гармоничное существование слегка удивлённым взглядом и, прокашлявшись в кулак, прокряхтел что-то про тренировку. Курт засуетился. Уоррен как-то умоляюще взглянул на настенные часы, но его мимолётные надежды оказались тщетны — ровно без десяти минут наступал пятый час. ''Пидорские часы, - угрюмо подумал Уортингтон, - переведу стрелки, как только встану на ноги''. Вагнер засеменил на выход, неловко столкнувшись со Зверем, направлявшимся к изголодавшимся по его вниманию бумажонкам. Когда Вагнер оказался на краю коридорной тьмы и блеклого света лазарета, он обернулся пожелать обоим доброй ночи.        — Пока, Курт... — сказал Хэнк, не одаряя змеиный тыл и взглядом.        — Пока, Курт, — эхом повторил Уоррен, стараясь не выглядеть обречённым. Глаза Курта вспыхнули янтарной радостью в темноте, он улыбнулся по-настоящему, не пряча клыков. Вглядываясь в два ярко-жёлтых огонька не больше секунды, ангел почувствовал что-то. Когда Вагнер ушёл, тот прикрыл свои глаза, а потом нахмурился, зажмурился так сильно, что под веками вспыхнули фиолетовые круги.        Проморгавшись, он продолжил смотреть в то место, где только что видел демона. А потом он заметил, как на него изумлённо пялился Хэнк.        — Что-то случилось, пока меня не было? — спросил Маккой осторожно, как спрашивают опытные следователи у психически нестабильных людей, знали ли они погибшего и где были в момент смерти последнего.        — Иди нахуй, — огрызнулся Уоррен понуро. Он очень надеялся, что его его (не)беспричинная печаль вполне себе сойдёт за усталость после длинного дня, — Ничего не случилось. Всё нормально.        — Круто, — сказал Хэнк слишком демократично и равнодушно. Нарочно или стихийно он это сделал — непонятно; но, по правде говоря, это уже было неважно. Напускное безразличие стало последней каплей в неглубокой чаше терпения. Эмоции (преимущественно негативные) переполняли его нутро, рвались наружу, заставляли беситься на пустом месте. Уортингтону непреодолимо захотелось вскочить с койки и заехать кое-кому по морде. Взглянув на того ненавистно, он увидел, как тот за ним внимательно наблюдает. ''Хуев шпион...'' - презрительно подумал Уоррен, морщась.        Прошла минута. Прошла другая. Пошла третья. Мальчишка не выдержал.        — Меня променяли на какую-то хромую седовласку, бля! — заявил Уоррен Уортингтон III с выдранной из сердца обидой.