das Wiederherstellung

[ДЕНЬ ПЕРВЫЙ]       Не успев ступить за порог 313-ой, Уоррен понял что встанет в списке его обиталищ между липким корытом – давно почившей сели́кой, и ветхим продуваемым чердаком, набором удобств не отличающимся не сильно. Душок стоял не из приятных. С занавешенным окном стены казались грязноватыми. Расправив крылья, Ангел делал два шага и упирался. ''Есть крыша без дыр – уже хорошо,'' – мужественно поставив крест на своей планке, подумал он.       Комната напоминала картонную коробку, где на одной половине в беспорядке и ворохе белых линий неизвестного материала разместилась чья-то жизнь. Над подушкой гирляндой висели листовки и парочка скучных фотографий. Мусор (в основном, обёртки от еды) заметён под койку, а салфетки – нет, лежали рядом. Обиталец явно не часто приводил сюда гостей. Стол был богат на подозрительные пятна, не оккупировавшие только ровные башни комиксов, стоящие на полу. Лампа убрана наклейками, часть из них слезла с фруктов. Часы равнялись со стаканчиками – в одном зубная щетка, похожая на ёршик, в другом сплошь обглоданные ручки. В груди кроме недоверия всколыхнулось что-то старое: в его комнате тоже время от времени появлялись одёжные изваяния и неаккуратные стопки книг. «Исчезали» они скоро, не успевал он к ним привыкнуть. А напротив словно вырвали все признаки жизни: узкая кровать-близнец, тощий ящик для личного пользования, пустое рабочее местечко и надзирающая над ним тощая полка.       Содержимое чулана отбивало настрой казаться дружелюбным. Стеснённые на один край вещи источали запах плесени. И хотя набор унылого прилизанного щеночка Уортингтон не мог назвать одеждой, сердце сжималось от того, что эти дурацкие хлопковые рубашки (которые Хэнк успел перекроить для крыльев) провоняют.       Когда Уоррен разместился, его половинка не особенно изменилась. Как будто переехала невидимка. Значительным его следом было открытое окно.       За день он и думать забыл про своего сожителя. Вокруг него были люди. У этих людей был мир, который он понимал, самое главное – в котором хотел оказаться снова. Они говорили о музыке, о встречах, о странных новых предметах... Это взволновало его гораздо сильнее, чем чьи-то причуды. Они протягивали руки, зачастую даже обходились вежливо; может, не слишком искренне, но тоску по церемонностям это вполне унимало.       Чем больше Уоррен старался понравиться окружающим, тем скорее он вспоминал, как делал это раньше. Слава Богу, мало кто стремился выведать его прошлое или в деталях рассказать своё: местные показывали невероятную терпимость к секретам. Так за обедом его окружила стайка новеньких, таких же потерянных, – ему было приятно думать, что это была его заслуга, а не стечение обстоятельств. Казалось, они проговорили бы ещё с десяток таких же обедов о всяком и не устали бы. В унисон критиковать Апокалипсиса, самую свежую и понимаемую новость в этих стенах, вынуждали взгляды – Ангелу совсем не нравилось, как смотрели на крылья и уж тем более на лицо. Он и сам не брезговал исподтишка пялиться на других, в особенности, на зелёного юнца, чем-то напоминавшего ему...кое-кого.       Во время уроков зачастую не было идеального деления пространства на голову, не было ощущения непроницаемой стерильной закрытости от всего и вся, к которой он привык. Дело было не только в том, что аудитории были отделаны под глухую старину и партами работала любая поверхность на ножках. Уоррен часто не ощущал дистанции между теми, кто вел урок, и теми, кого вели по нему. Естествознание, экономика и история больше напоминали беседы, и знакомые чувства будила в нём только алгебра – в том кабинете не приходилось выглядеть идиотом, не знающим на какой пуф или кресло можно уронить зад. Три ряда по пять столов в каждом. Просто. Красиво.       Впрочем, юноша не ощущал прочного интереса к наукам (хотя и соврал бы, сказав, что преподаватели давали ему заскучать) и, мысленно апеллируя «комфортным рамкам времени», разрешал себе местной учёбой пренебречь хотя бы для вида. Он был настроен резко негативно к перспективе ещё раз дебютировать как умник. ‘’Должны же у меня быть и хорошие секреты,’’ – оправдывался перед собой он.       В остальном игра в снежинку веселила. И не только его.       — Я думала, здесь будет что-то вроде обязательной особой подготовки, — негромко сказала девушка, поправляя белые волосы. Она чем-то напомнила ему Кэтрин, по крайней мере не худшую её часть.       — Мне тоже казалось, что я подаю документы в военный лагерь. Так обидно.       Её зубы сверкали, как бриллианты.       Они пересекались почти на всех уроках; в общем-то, не считая курсов телепатического этикета, расписание у них оказалось одинаковым. И хотя Ирма сказала, что может читать мысли только сестёр, он почему-то был убеждён, что она чувствует его притворство. У неё было умное лицо без малейшего недостатка.       Уоррену нужен был только один случай, чтобы захотеть заручиться ей. И он произошёл – когда какой-то маленький бульдог неторопливо перешёл им дорогу. Она была так же удивлена, как и он.       — Не знал, что сюда пускают с питомцами.       — Не будь так жесток. Каждый студент одарен по-своему.       Уортингтон не мог поручиться, что верно уловил ход её мыслей, но даже был слегка обворожён этим. Возможно, им понравилось друг в друге одно и то же. Светлые волосы, светлые глаза. Удобоваримое чувство юмора и немного не слишком прозрачного фундамента, чтобы чудо быстро не рассеивалось. Он не хотел узнать, что Ирма была, например, из какой-нибудь мутантско-масонской ложи, и подозревал, что она тоже была бы не в восторге от его бэкграунда.       Осёкся он не только не спрятав татуировки и стрижку. Во время прогулки во дворе он разглядел номер машины, что стояла через дорогу от ограды. И дал заднюю.       В лазарете не хотелось оставаться долго. Там не было его медсестры, его дурачка, и даже Хэнк был не тот. Стопка одинаковых папок с подписью «Ф___Т» казалась неприкасаемой, заброшенной. Зверь предлагал предыстории попадания в Институт, и единственное, что цепляло, так это их авторство, поделенное с Профессором Икс. Хотя все равно верилось с трудом.       В тот раз Уоррену также сообщили, что следующие бинты – последние. Он представил, как тонкая кожа встретит колючие глаза или как он будет смотреть на потупленные, стыдливые взгляды, ищущие что угодно не за его спиной. Вышел из больничного крыла он ещё мрачнее.       Сосед пришёл как раз в тот миг, когда Уоррен Уортингтон III наконец-то справился с постелью. И хотя Ангел не напрягал воображение, почему-то ему казалось, что никак иначе выглядеть его сосед не мог. Неряшливый, невзрачный парнишка со специфичным парфюмом смотрел на него с высокомерием – так он подумал, пока сам смерял его одёжки оценивающе; на самом деле соседа, как и всех, цепляли длинные белые культи.       — Ах, да... Постараюсь не стеснять.       — Больно?       Первый после «Как это случилось?» и, честно говоря, более полюбившийся вопрос, потому что врать было приятно. В этот раз Уоррен сказал «нет» – он не хотел показаться нытиком.       — Тебе нужна аптечка или вроде того? Ну, если вдруг они…       — Всё в порядке. Ты очень заботлив, спасибо, — к собственному удивлению, прозвучало даже не брезгливо.       — Моё имя Оливер.       — Уоррен… Просто Уоррен. Давно живешь здесь?       — Последние года два, но прямо здесь пару месяцев. А ты?       — Последние пару месяцев, — признался Уоррен, — но здесь меньше дня.       И опять – улыбка. Ангел ответил ей с неохотой. Губы отяжелели. Как давно он так же уставал просто строить из себя очаровашку?       — Предки выгнали?       — Вроде того.       Оливер был предельно доволен этой сухостью. Он сел за уроки и слегка позабывал про его существование. Вдруг убогий, перхотный затылок показался смутно знакомым: Уоррен видел что-то похожее рядом с забавно остриженной головой в окне. Замечания об общих с девчонками темах Ангел приберег.       — Хоть какие здесь правила скажешь?       — Какие что? Он рассмеялся. С таким чувством юмора сосед обещал быть сносным. [ДЕНЬ ТРЕТИЙ]       Это была не шутка. Это не могло быть смешным, потому что когда Уоррен зашёл в душевую, обнаружил на своих вещах их. Когда он сорвался в свою комнату, то и там наконец-то разглядел их в своей половине и особенно в его. Руки подрагивали, когда он переворачивал всё его пожитки, по-настоящему дурно ему стало, когда под кроватью он нащупал липкую картонку и, вытащив, увидел рыжие и чёрные полчища мелких тварей, среди которых – муравьи, мухи и худенькие клопы. Лист был покрыт сиропом, и Ангел мог бы подумать, что это ловушка; если б в обёртках не обнаружились объедки. Ему захотелось сжаться от отвращения и стать гораздо меньше куколок.       ''Я спал на этом. Я спал на этом злоебучем термитнике две ночи,'' – кувалдой било прямо в мозжечок. Он подорвался к зеркалу в шкафу – волосы оставались неприкосновенны. Уоррен сдёрнул свои вещи и без малейшей заминки начал вытряхивать их о матрас, откровенно выбивать из них души (из кроватей в том числе); участь миновала только кожанку. Охватившее его чувство было горьким и щиплющим, как будто одна мелюзга через укус впрыснула в артерию яд. И то, что на курточке почти не оказалось букашек, его нисколько не успокоило. Плевок, рассчитанный на лужу, попал ему прямо в лицо. Уоррен запрятал всё в тесный ящик, где расположился Акаи – туда ещё ни одна тваринка не пробралась.       Соседняя комната ни на что не жаловалась, не считая шума от его «зачистки», того более – в правой, что замыкала коридор, ему вообще не открыли.       Спасительным маяком стал лазарет. Ему почему-то показалось, что новая медсестра должна что-то знать о вредителях, тем более школьная. Он был готов посмотреть в глаза НедоХейзер и назвать её по имени – мисс Аллен, – и умолять о койке. Женщина принесла сокровище из подсобки, даже два: высокие полные баллончики. И, хотя он чуть не рассвирепел от того лишь что ему настоятельно посоветовали принять душ со снятыми бинтами, всё же к ней Уоррен был благодарен.       Кипящую злобу он нес вместо инсектицидов и был уверен, что раскатает любого, кто прицепится. Ангел так же сильно боялся увидеть за поворотом Оливера, как и хотел этого – ему живо представлялось, где окажутся нагретые ладонями баллончики.       — Пр-р-ривет, — они едва не выскользнули.       Это всего лишь персиковая рубашка, мятые штаны и никакой обуви. Это всего лишь он. Всего лишь желтые глаза, и синие уши и хвост. Уортингтон тут же забыл, ответил он что и как – а это, судя по всему, было важно. Он был рад.       — Замечательно выглядишь.       Это ведь не относилось к тому, что он дрожал?       — Хотел бы сказать «взаимно» – да тебя не видно. Геройствуешь между уроками, да? А я пока что планирую подвиги. Надо спасти себя и соседа, собственно, от соседа.       Не слишком много слов в секунду, правда же? И хотя Курт был явно сбит с толку, Уоррен услышал смех, мягкий, вкрадчивый, заразительный. Кто бы мог подумать, что вспыхнувшая тоска, о которой он даже не подозревал, отзовётся настолько приятной теплотой внутри. До него можно было дотронуться, не вытянув полностью руки, и всё же как это было далеко…       — Ты ведь не сделаешь ему плохо?       — Думаешь, если я что-то замышляю, то признаюсь?       — Пр-р-ризнаешься, — в нём блеснула игривость. — Или мне пр-р-рридётся тебя остановить.       — Меня в любом случае придётся остановить, если я задумал пакость.       — Тогда ты не захочешь, чтобы я делал это недовольным.       — О, ты в гневе страшен. И что же ты сделаешь на этот раз?       Уортингтон соврал бы, сказав, что растерянным он очаровывает меньше. Но Змей взял себя в руки:       — Пер-рекар-ртавлю тебя.       Теперь настала его очередь кривить ртом от удивления.       — И у тебя язык дрогнет напасть на безоружного?       — Др-р-рогнет. Ещё как.       Ладони вспотели сильнее. И лучше б от испуга.       — Забыл, какой ты крутой парень.       Он поправил волосы (давно синие пряди выцвели?), смущенно поморщившись.       — Зачем тебе это? — он бросил взгляд на баллончики.       — Этот…одарённый разводит всякую ползучую гадость. Я бы не злился, если б меня предупредили. Хотя нет, я бы всё равно злился.       — Навер-рное, я знаю его. Оливер-р Тоинби? — Уоррен кивнул. — Он какое-то вр-ремя жил с моим др-р-ругом, и я наслышан о его… хобби.       — Значит, удивить тебя новой жалобой будет сложно.       ‘’Это ж как тесен должен быть мир, чтобы в школе не нашлось ещё одного такого,’’ – подумал Уоррен. Меж тем к ним вернулась неловкость – немного нервная и липкая. В тишине ему было особенно неудобно пялиться.       — Не обижай его, — это не прозвучало, как совет или шутка. Ангел поёжился.       — Такое чувство, будто тебе одному на него не плевать.       — У него очень мало др-р-рузей. Не увер-рен, что они вообще есть.       — Из жалости у него их больше не станет.       — Мне кажется, что лучше быть одиноким без непр-риятелей.       Ангелу словно указали на некрасивое пятно на собственном теле, некогда бывшее гнойной опухолью. Крылья дёрнулись. Но Курт не дал ему волноваться долго, он и сам зазвучал неспокойно, как будто в мгновение ока оказался всем существом и разумом где-то не здесь:       — Я должен идти.       Глупую шутку было проще проглотить чем три этих слова – и даже воображение, подбросившее мысли о внезапном происшествии, не смогло его задобрить. Оставшаяся после него сера отдавала тоской.       Что-то с ним, определённо, было не так.

***

      Больше чем переборщить с дезинфекцией, Уоррен боялся оставить хотя бы кубомиллиметр безопасного для насекомых пространства. Распылялся он над всем и единожды, потому горький, удушливый запах обещал остаться на матрасе.       На последний вздох мошкам было дано полчаса. Он и не думал отходить от порога. Ему казалось, он метнись за тряпкой и шваброй, хотя бы омойся – случится Оливер, нашествие саранчи или удар метеорита и насекомых станет больше. ‘’Нельзя отпускать поводья,’’ – плотно стиснув зубы, думал Уоррен. Войдя в комнату снова, сквозь пелену слёз и накатывающий кашель он следил за мельчайшим шевелением. Вместе с чистым воздухом его внутренности покидали и отвращение, и натуга: Уоррен посмотрел под кроватями, перекопошил все вешалки (из чулана разило сильнее всего), прошёлся ураганом по столам. На последнем издыхании, когда перед глазами в ряби и кислых слезах поплыло всё, он откинул створки. Горячая щека оставила след на стекле. Оторваться от него – от чистого воздуха с улицы! – и пойти в душевую этажа было задачей непосильной.       Оно того стоило. Не незнакомо, но странно. Ангел почему-то надеялся, что встретит воду перьями, но не рад не был. Он чувствовал, как гудит от напряжения запястно-пястная мышца. Кожу обсыпало крупными мурашками. Он мог шевелить пальцами крыльев. После долгих дней в мучительно тесном железе ощущения были впрямь сказочными. Покалывающими, холодными и притекающими. Наверное, всё дело было в воде – во время перемотки бинтами ничего и близкого Уоррен не испытывал.       Мысли о перьях на миг перестали казаться невероятными. Они будут. Они уже есть где-то глубоко под дермой.       Очищение, наверное, стоило всего на свете – даже того, чтобы потерпеть нежданную компанию. На его удачу, это был всего лишь зеленый парнишка, замеченный ранее. Их взгляды раз пересеклись. Парень понадеялся, что незнакомец пожалел об увиденном не больше него – скользнув по невыразительному торсу, Уортингтон высокомерно отвернулся.       ‘’А вот у кое-кого с формами проблем нет,’’ - подумал он почему-то с гордостью.       Это, чистый воздух и блаженного одиночество свалили юношу на кровать, заставив позабыть о всех мелочах. [ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ]       Завтрак обещал пройти плохо. Их столик (вернее, его столик) был одновременно не самым крайним и не центральным; каким-то чудом Уоррен не заметил его раньше, и проклятьем обнаружил сейчас. Курт не улыбался. Было столько слов, что могли бы вернуть его лицу беспечность и лиловый тон, и ни одно из них не могло исправить одного – все места, даже те, что не рядом, были заняты. Уортингтон четко понимал, какая это лига и что с его послужным списком он впишется со скрипом. И потому при взгляде на Ороро, такую же карьеристку, на лице проступали искренние чувства. К счастью, она тоже была чем-то подавлена.       Может и хорошо, что он был не с ними. Им было больше нечего сказать друг другу.       К тому же и Ангел кис в компании: через прелестную Ирму он прибился к ещё четырём девчонкам, все на одно лицо. Способность безошибочно различать каждую Кукушку (именно так они себя и называли) покорила сестёр, впустила его в их тесный кружок на зависть прочим – в кафетерии, наверное, не было парня, который не заметил бы их. Уоррена привлекло то, что они не могли или, по крайней мере, не хотели читать его мысли. Сколько бы он не думал о Курте, никто и слова поперек не сказал. Эксперимента ради он представил, как голыми руками превращает в труху бывшего друга, со всем вытекающим, брызжущим и хрустящим. И ничего. Они перешли от расписания к своему дяде и только лишь. Селеста спросила о крыльях. И только лишь.       Было что-то едва уловимое в этих девушках, и может, не знай Уоррен об их мутации, никогда б не заметил подвоха. Это были бы обычные красивые девчонки. Может, не будь он крылат, никто бы не придáл лишнего значения ни прочным костям, ни острым глазам. Сошел бы он за обычного симпатягу? "Наверное, рядом с кем-то, кто может больше, чем носить бесполезные крылья на спине, я действительно так и выгляжу," - подумал он отчего-то вдруг.       И почему-то мысль о том, что его и их что-то объединяло, грела.       Уоррен был рад поддержать разговор, благо, что ему в этом повезло не больше. Не успел он сказать, чем Уортингтон Младший когда-то откупался от него, как несказанно вовремя ладонь упала перед его подносом – он собирался неумышленно себя скомпрометировать.       — Поговорим? — грозно прошипел сосед, брызжа слюной.       Оливер заметно пожелтел с их последней встречи. Озлобился он тоже явно – капилляры были налиты кровью.       — Мы уже говорим.       Никто не предложил ему присесть – девчонки растерялись. Уоррен тоже насторожился, когда заметил, что Курт смотрел в их сторону. Как смотрел в его сторону.       — Простите, дамы. Я ещë вернусь.       С каждым пройденным шагом он сомневался в этом всë больше. Оливер подгонял его сзади свирепым взглядом. Соседу не хватило просто выйти из столовой, он оттащил Уоррена за угол и тонкими ручонками толкнул.       — Что за херню ты творишь?!       — Больше конкретики, пожалуйста.       Его рот был настолько близко, что Уортингтон мог уловить кислый запах. Не морщится было сложно.       — Ты отравил моих жуков!       — Я всегда рад благодарностям.       — Благодарностям? Бла-го-дарностям?! — тон возрастал. — Кто тебе право дал опрыскивать ядом нашу комнату?       — О, значит так? — больше и он не притворялся. — А кто тебе разрешил разбивать питомник под кроватью?       — Это была парочка кобылок!       — Что твоя парочка кобылок делала в моих вещах?       — Они тебе мешали?       Оливер выглядел уязвленным, отчаянным. Не жалость забурлила в Уоррене, далеко не жалость.       — Ты ебанутый? Это переносчики. Слышал про малярию? Грипп или оспу? Наверное, не только слышал, но и переболел.       — Чисты они были, мудила! Все, до одной!       — И сколько соседей понадобилось, чтоб узнать это?!       Ангел кипел. Он не понимал фанатизма, с которым сосед старательно переводил стрелки, и не хотел; с каждой секундой Оливер Тоинби сжимался и мерк до состояния меньшего, чем насекомое. ‘’Грязное, тупое, заносчивое убожество,’’ – едва ли не срывалось с языка. Приводило в буйство то, как задрожали его тонкие пальцы, как скривился его рот и как его голос начал срываться. Ко всему прочему, сосед был оскорблен!       — Мне не нужны больные насекомые! — сжимая ворот и без того убогой рубашки, провыл ему в лицо оливер.       — А нормальным людям никакие не нужны!       — В жопу себе нормальность засунь!       Руки сжались сами. Он предчувствовал, как лопнет кожа на костяшках, когда раздастся треск носового хряща; предвидел, как ковёр покроется брызгами крови; предвкусил азарт, пропитающий зевак. Это было заманчиво, потому что знакомо – равно что найти убивающий сладкий секретик, от которого дал слово отказаться. У зудящей прихоти мог быть только один недостаток: даже если он чудом не окажется поблизости, то всё равно узнает.       И как тогда он будет смотреть на него?       Подборок Оливера замер над его кулаком. Возможно, увидь он страх, ударил бы. Возможно, будь кости соседа чуточку прочнее обычных, обошлось бы без трещин. — Только попробуй заново развести срач. Видит Бог, я подожгу комнату и с твоих комиксов начну.

***

      После совместного завтрака Ирма потеплела: её симпатия имела форму навязчивой помощи – девушка не давала ему возить карандашом по тетради, постоянно вовлекая его в урок. Уоррен внимал ей с раздраженной ухмылкой. Ирма не была круче своих сестёр, или её сёстры не были круче её – понять он не мог. Казалось, что в Академии с оценкой ровесников проблем не возникало. ‘’Они разные. Не одинаково разные,’’ – ответил он какому-то любопытствующему рыжему очкарику из туалета. Выше его сил было объяснить, чем они отличались. Впрочем, рядом с ними забивать голову сложными вещами не хотелось, собственно, и простыми тоже: за всё время он так и не услышал ничего существенного об их прошлом, даже фамилия их как-то проскользнула мимо. За неимением знакомых высокомерных замашек или привычек типичных дебютанток Уоррен убедил себя в том, что девочки были выходцами из среднего класса, по крайней мере выдающимися низами. И был доволен. Было что-то очаровательное в том, что ни одна из них (да и будто бы ни одна другая девчонка, даже за столом Людей-Икс) не метила на школьный трон. Это место, кажется, нравилось им. Причём взаимно.       Про себя тоже можно было так сказать – почему-то все игнорировали его, мягко говоря, странный вид. Не чувствовали, не припоминали совсем ничего. Это сбивало с толку, вызывало осторожную радость. Но ему было мало просто любезничать со знакомыми. Ему нужно было ощущать возможности или хотя бы не чувствовать себя одиноким в беспомощности. Кажется, в этом бездонном чувстве у него нашлись спутники – целых пять в одной.       Уоррен не ощущал ни к одной из них тяги, но не мог не отметить, что они были милы. Их языки, на его искушенный подобными вещами взгляд, были не самыми злыми – Эсме при нём лишь предположила, что у парня, похожего на гору, буквально сплетенного из камней, «причиндалы нежелезные». Кукушки показали упорство, стараясь вытянуть его во двор, за что их вместо обеда пришлось заставить побегать по коридорам. Уортингтон почему-то был рад оказаться пойманным Фиби, хотя она и влетела ему прямо между крыльев. Сестёр объединял один недостаток – они сочувствовали слишком сильно. Фиби, при всей напористости и негибкости, почувствовала себя рядом с ним неловко. Когда Ангел видел, как её эмоция охватила всех пятерых, волосы на теле зашевелились. Он слишком хорошо знал, почему им стало стыдно. Самого его заставали забóльшим, правда с меньшим числом людей.       В тот раз он как-то сумел отшутится, но предвидел, что ещё одно такое зрелище его опустошит. Заставит вспомнить. Заскучать. Юноша не хотел делить с кем-то свои чувства. Было одно исключение.       Были ли чувства к этому исключению другими?       Одиночество наталкивало на размышления, и он прилагал усилия к тому, чтобы не быть один, дни напролёт. Благо, местная экосистема располагала к этому – с равным спокойствием и равнодушием ему позволяла околачиваться рядом как прослойка первых умов, завсегдатаев библиотеки, так и команда по баскетболу. Конечно, он пытался найти мажоров. Уортингтон больше не был уверен, что только его семье не повезло с ребёнком, где-то рядом должны быть и другие отбросы с серебряными ложками во рту. Эта прослойка по ощущениям должна была заниматься или пафосной ерундой, как местные металлисты, или сверкать, собирая толпу. Но ничто не светило ярче тёплых торшеров или коридорных ламп – всё было слишком одомашнено для школы, слишком уютно. И всё же Уоррен не сдавался. Не потому что он собирался себя скомпрометировать – как раз для предотвращения этого. Ведь если он будет держаться их подальше, то и причин беспокоиться станет меньше?       Ангел зачастую приставал к людям с тремя вопросами: Погода хрень, да? Погода супер, да? Как найти кабинет астрономии? – и легче всего было, когда слава шла на опережение и его уже встречали слегка предвзято. Он мог притвориться растерянным. Большинство относилось к этому сочувственно, и лишь немногие, распробовав его жертвенность, проникались тёплой легкой неприязнью, как к какому-то шутнику. Унижения чаще не окупались – многие либо действительно были глупыми и не знали, либо указывали на Людей-Икс. Но его, хотя бы, запоминали.       Другим развлечением были слухи. Уоррен до последнего не верил, что его никто заочно ни к кому не приписал, и его сомнения оправдались: он со слов, подслушанных у раздевалки, ни то пас клуб классных девчонок (почему-то все думали, что каждый день он таскается с разной Кукушкой, и только в выходные отдыхал от красоты), ни то был его почётнейшим членом. У него это вызывало нервную усмешку. Сам по себе он был словно невидимым: бродил то тут, то там, что-то вынюхивал. И хотя он убеждал себя в том, что на его стороне были одни преимущества, в глазах окружающих было что-то, что его волновало. Вернее, этого не было ни у них, ни у самого него.       Каждое утро Уоррен выискивал перед зеркалом туалета причины этого, и маршрут был всегда одинаковый: правое крыло, волосы, татуировки, левое крыло. Чем больше он смотрел на конечности, тем сильнее казался зуд, а чем больше шерстил голову, тем больнее впивался пальцами в кожу. За всё время никто не вошёл в неподходящий момент – это было ещё одной проблемой – он ждал подвоха.       Он не мог объяснить, чего ожидал от здешних леммингов. Может, разрастись крылья огненными перьями, никто бы и ухом не повёл. Это всё-таки была не Академия. И проблемы у местных были совсем другие.       Неприятные встречи всё же не обошли его: любопытством движимый, он после прачечной заглянул в магазинчик напротив, сверкающий как рождественская ёлка. Внутри подарочной коробки оказалась не просто головешка – мазутовый ключ, который окромя черни источал презрение. Ради случайного посетителя Ангел ласково подметил, что желтизна почти сошла. Пользуясь положением, он с ядовитым доброжелательством протёр кончиками пальцев каждый уголок. И хотя в подвале было душновато, выйти оттуда, оставив бедного Оливера в покое, Уортингтону было непросто.       Не менее горьким сюрпризом стала и учительница физкультуры. Проходя мимо площадки во дворе, Ангел не мешал никому на земле и в воздухе. Ребята в небе из повода стали ещё одной причиной его появления, первой (точнее, первого) на месте не оказалось. Глаз было не отвести от парящих: среди них были и знакомые икс-девчонки, и незнакомые – все неуверенно, бездумно барахтающиеся в пространстве. Они напрашивались на лекцию о полёте, до тихих вздохов просто нарывались на хороший, опытный пример. Очарование лётным классом было прервано знакомством с Рейвен. Его не устраивало то, что её фигура заслоняла обзор, а её не устраивало, что студент прогуливает даже не её предмет. Не исключено, что беспокоиться её заставляло что-то другое (что при дóлжном размышлении и самого Уоррена бы взволновало). Она не преминула выделить несчастную голову, чтобы спровадить его куда подальше. Радуясь тому, что расписание их не пересекало в ближайший год, он одновременно жалел, что у кого-то такой привилегии не было. Слава богу, его мать хотя бы имела чувство юмора.       Другой карой были маленькие группки, находящиеся то в одном тёмном углу, то в другом. Свою первую он нашёл недалеко от мужских душевых на втором этаже. За спиной у одного стояла парочка фанатиков, а не родителей, у другого на руках пепел собственного дома. Он ушел, заслышав всхлипы. Не нужно было напрашиваться на откровения – всё равно они сами находили его. Уоррен боялся момента, когда придётся самому сесть на пол и кому-то рассказать; он чувствовал, что не сможет повторить отмазки Хэнка, не тогда, когда рядом будет что-то правдивое.       Иногда он думал, что, не считая ковыряния ножами в лопатках, готовности родного отца сделать то же самое, но с большим размахом, и прочих прелестных обстоятельств, скрывать было нечего. Это не было чем-то из ряда вон здесь. Самого его содрагало, когда кому-то не приходилось ничего делать, чтобы его или её захотели исправить.       В остальном, причин грустить не было. Почти.       После деловых переговоров с кем ни попадя Уоррен возвращался попало куда угодно, но не домой. Пожав много рук, улыбнувшись стольким глазам, различив в толпе знакомые лица – дажееголицо, Уоррен возвращался в кровать с гложащим чувством. Оно чесало его изнутри. Юноша был бессилен. Его гнездышко по какой-то невнятной причине становилось не уютнее лазарета, сколько бы вещей он не приволок. Он предлагал свои услуги в обмен на плакаты, открытки (по сути, пользовался он ими так же, как плакатами) и флажки – во всем, кроме последнего, он проверял эссе; стяги давали за поддержку клубов. Было что-то особенное в том, чтобы притвориться ярым экологом, а потом, через несколько клубов, – неподкупным зоозащитником, и ещё более особенное в том, чтобы получить за эту почти безобидную ложь маленькую ерунду. Маленькую материальную ерунду. Трофей.       Сокровища не пахли, но и не грели. Рядом не было ничего, что могло бы беспокоить, и Ангел боялся, что именно это мешало ему заснуть. Его охватило дежавю. Пусть жизнь в Берлине никогда не баловала его ощущение безопасности, наканунетого самого дняего посещали такие же мысли. Со всем было бы легче справиться, знай он что всем действительно до него всё равно.       Ему приснилось, как он стоит голым пред десятками безликих крылатых отродий. Уоррен был убеждён: будь у них глаза, они бы смотрели, рты – смеялись бы. Они наклоняли венценосные головы. Их кожу сделали из алебастра, а внутренности – из чего покрепче. Перья грозно дрожали. Уоррен не знал в какой стороне хотел бы оказаться в тот миг: как мыслимо дальше от них или, может быть… ближе.       Очнулся он в холодном поту за пару минут до будильника. ‘’Как же я слаб,’’ – звучало в голове. [К ВОСЬМОМУ ДНЮ]       Он, конечно, сразу догадался, что на его райский сад надвигается буря (не только из-за портящейся погоды) – как только Ксавьер в его мозгу смолк, Уоррен сказал Ирме не ждать его. По венам пустили жидкий азот, при том путь до его кабинета обжигал ноги. Рабочее место Профессора Икс навевало мысли о чем-то светлом, обволакивающе дружелюбном. Мебель не успела состарится, в срезах папок не было неровностей, в воздухе не хватало пылинок – закралось подозрение, что всем этим пользовались нечасто; лишь черточки на полу, выглядывающие из под ковра, привносили в помещение человечность. Уортингтон нервно улыбнулся при мысли, что не старик оставил на своем месте грязь, но именно он распорядился оставить еë. Мальчик попросил опустить жалюзи.       После парочки дежурных вопросов и напряженных потираний Хэнком шеи, разговор начал разгон:       — Ты думал о своëм будущем?       Речь шла об очень страшном, плавающем промежутке времени – от следующих месяцев до целых лет, но Уортингтон, конечно, услышал нечто посерьезнее. Чего он хотел от своего будущего? Его поза приняла расслабленный вид. Этот вопрос был для ребёнка. Для маленького человека, который мечется из огня в полымя оттого лишь, что был не уверен. Для меньшего круга людей в конце концов. ‘’Так вот зачем здесь Хэнк,’’ – сообразил ангел.       — Кто знает о том, чем ты занимался до прибытия сюда?       Список был небольшой, и он был бы ещё короче, если б Уоррена не беспокоила менее криминальная глава прошлого. Выдумать другого человека для Берлина было верным решением – кто-то поддельный, настолько ненастоящий, насколько это возможно, остался в подполье, а не он. Вспоминать об этом наконец-то стало приятно: драки, продажи, мытарства – все усилия, брошенные на выход из злачного местечка, были сожжены, вывернуты наизнанку, неестественным образом гальванированы, смяты а потом ещё раз оголены. И они уже чесались. Откинувшись на спинку кресла, он по-настоящему выдохнул.       — Личность Архангела не установлена. Обвинения не выдвинут.       Рот тронула улыбка. Выйти сухим из воды было приятно ровно до тех пор, пока он не подумал, что не сильно мокрым мог оказаться и некто, кому бы стоило и носу со дна не поднимать. Это было всего лишь предположение. Но голова заработала против него: от неутихшей злобы или совести он начал вспоминать, как Кэмерон признался. Как тот упивался им, собой, ситуацией. У него деньги были; всё то время, что они с Бетси работали, у него был выход. Уортингтон стиснул зубы. На миг ему захотелось, чтобы справедливость восторжествовала. Неважно, на сколько пожизненных загремел бы он сам.       — В следующий раз помочь будет сложнее. В том числе телепатически.       Хэнк произнёс это так, будто следующий раз был вопросом времени. Возражений не последовало, хотя и отомстить при удобном случае Уоррен собирался гораздо меньшему числу людей, настолько маленькому, что, возможно, даже кое-кто мог бы закрыть на это глаза. ‘’Они должны неплохо ладить,’’ – глядя на Чарльза, подумал парень.       — Хотя причастность к случившемуся трудно оспорить, лично ты здания не рушил и людей не убивал. Нет смысла наказывать тебя за становление всадником. Ты вынес достаточно, — Профессор Икс отвёл взгляд. — К тому же по воспоминаниям Шторм это не было похоже на твой выбор.       По воспоминаниям Уоррена к прибытию Апокалипсиса он принял на грудь половину своего «антисептика».       — Вы беспокоитесь о том, что я впредь приму неправильное решение? Напрасно.       — Если б каждый мог сказать это и никогда впредь не ошибаться.       — Ты всё ещё силён. При желании ты мог бы создать проблемы и людям, и мутантам.       Иногда Уоррен сомневался, что природа наделила Зверя только выдающимся умом. ‘’Много сил нужно, чтобы орудовать Вапоной,’’ – про себя вяло сказал он.       — У меня привычка создавать проблемы тем, кто создаёт проблемы моим соратникам. Друзьям.       — Своеобразный способ выразить симпатию.       — Даже слишком.       И хотя они оба не выглядели огорченными, юноша ощущал, будто сказал нечто обидное. Обвинить в этом Профессора было слишком просто.       — Я хочу сказать «спасибо».       — Мы рады, что тебе лучше.       — Даже ты, Хэнк? Я тронут.       Приятность снова оказалась мимолетной: не успел он расслабиться, как вдруг вспомнил о ещё одной проблеме.       — Агенты моих родителей вам досаждают? — хуже дрогнувшего голоса было только то, что никто не был удивлён этим вопросом.       — Они не переступали периметр школы. Нам нечего предъявить людям в общественном пространстве.       Это хорошо, замечательно. Такой ответ внушал иллюзию, будто он мог их контролировать, будто от его желания они – родительские тревоги и лекарства от них – могли исчезнуть. Он опять улыбнулся, поскольку должен был.       Кованные ворота не выглядели, как надёжная стена: сквозь толстые прутья было легко разглядеть засаду; не было раза, когда бы он не вгляделся в даль. Крылья сами прижимались плотнее, когда нужно было проскочить выездную дорогу. Иногда тревога так сильно душила его, что он всерьёз сравнивал потенциал спецотрядика самого сильного телепата и парочки подкупных проныр.       ‘’Просто не выходить за ограду,’’ – напоминал, убеждал себя и в какой-то момент спрашивал Ангел. Тогда его не похитят. Тогда он не увидит родителей. Тогда он не увидит вырезанные части себя на металлическом лотке. Юноша видел только один исход, не включающий выход наружу; в его воспаленном воображении он чем-то был похож на эвтаназию.       И тогда Уоррен искренне желал им стать стать чужой проблемой – попасться в малейший просак, разговориться с его икс-заступниками и исчезнуть. Быть может, навсегда. Это была вынужденная трусость; и чем больше он думал об этом, тем меньше смысла оставалось в первом слове.

***

      Восклицания медсестры не вдохнули в него радости. В них звучала не столько намеренная фальшь, сколько неспособность лицемерить. Фолликулы ровными ягодами покрыли обе длины и хуже всего, что на месте пенковых перьев уже выглядывали серые глазки – зрелище малым отличалось от острого высыпания. В миг, когда он посмотрел на себя в зеркало в нём совсем ничего не было, не считая зуда. Его это не беспокоило, скорее, он довольствовался этой пустотой, так как знал, что при первом же недобром взгляде всё нутро заполнится колючим, живым, но безумными напряжением.       Путь до комнаты напоминал хождение по мукам. Учебный день почти у всех тогда закончился, и, разумеется, в мокропогодицу не нашлось храбрецов, что всем назло вышли бы погулять минут на десять – Уоррен бы и за меньшее время успел добежать до комнаты. Знакомые оборачивались, почти приятели обрывали приветствия на половине слова. Ладони потели адски и то, что дневник слежения роста (жеманно названный «Журналом» и сопровождающийся детскими наклейками) и баночки с витаминами легко выскальзывали, не могло ему помочь.       Даже за закрытой дверью он чувствовал жжение на коже. Со временем в ушах застрял звон, и он понял, что с такими шаткими нервами скоро и в этой вонючей конуре ему будет мерещится угроза. Уоррен не заметил момента, когда пальцы потянулись за спину, но эффект того стоил. Это было всё равно что унять навязчивую мысль вскрыть болячку и потом мучиться поглаживанием открытой ранки с небольшой лишь разницей: жёсткие чехлики нередко заезжали под ногти и пробуждали старинные воспоминания. Пальцы точно болели так же, когда ему было двенадцать.       Движимый сам не зная чем, когда уже стемнело, он стянул рубашку и, извернувшись, оглядел спину у шкафа. Покраснение было нездоровым, но больше этого его привлекли тонкие нити на коже у основания. Они блеклым рисунком легли на набухающие пупыри, наверное, иной бы не различил их. Он коснулся – ничего. Он вспомнил ванную комнату – и ничего. Больно ему делали не сломанные бритвы, и ему была хорошо известна истинная причина упадничества.       Сколько бы портупей она не преподнесла, сколько бы не предостерегала, устрашённый вид его не шёл из головы.       Как отец тогда сказал? Так будет лучше. Пристойнее, не безопаснее. Будто не Уоррен Уортингтон Второй на своём веку участвовал в производстве баллистик и спонсировал исследования Боливара Траска, а потом подкупал прессу писать про свою благотворительность. Даже до того, как крылья начали расти, его раздражала эта его добропорядочность. Временами она была очень демократична, бывала и бескомпромиссно строга, был даже период, когда её можно было назвать постоянной. Он мог простить его за притворство для на камеру и ложь под запись, но когда оно появилось в их доме, как паразит поселилось между ними тремя, терпению Уоррена обнаружился предел.       Если хорошо подумать, это началось не с друзей, и наверняка болезнью не окончится.       Он ведь так не считал. И ради других – каких-то безликих, хаотичных других людей, которым, естественно, было смертельно небезразличен генофонд Уортингтонов – он все же был готов сотворить бы непоправимое.       А ведь тот препарат не проверяли, Уоррен своими глазами видел отчёты. Может, это был фуфломицин или отрава. А может и убойный транквилизатор для настоящего лекарства от мутации – скальпеля. Ножа. Пилы. Ангел вдруг представил, что подопытными могли стать Кукушки. Или другие ученики, учителя. Или Курт. Что всколыхнулось в глубине, будто это уже с кем-то случилось. По его вине.       Причин ненавидеть кипуче и непримиримо, всей душой и до конца своих дней, прямо как Кэмерона, к негодованию, было столько же, сколько и проявить «силу». ‘’Он просто помешанный тупой старикашка,’’ – упирался Уоррен. От любого, малейшего его лишения отцу была только выгода. Он нужен был емусовершенным, словно кусок бесценной глины, из которого можно изваять памятник не просто себе, а своей фамилии. Всё к этому вело: от семейных трапез до разговоров наедине о достатке и достоинстве, об этике и этичности, о том, как говорить и где, – в конце концов, взрослении в самом телесном, прикладном значении. Всё было ничем.       В нём не могло быть ничего хорошего. И Уоррен не должен был даже пытаться искать это в нём…       К графику приёма таблеток парень так и не притронулся. Он пролежал в кровати остаток дня, и даже голод не заставили его прийти в чувство. На скрип двери ангел среагировал запоздало – когда уже лицо соседа искривилось. Неженка. Это он ещё шрамов на животе не видел.       Пробормотав что-то, Оливер поспешил заняться делом. Время с кем-то под боком текло медленнее, особенно если кто-то пользовался самыми громкими ручками и наисушайшей бумагой. Ангел долго сверлил взглядом сутулую фигуру, пока на память не озарила поразительная вещь. Если представить, что столик был белого цвета, то его положение становилось смехотворным.       — Уродливая подружка спрашивала о тебе.       Он не часто заговаривал после случившегося, если, конечно, не хотел напомнить о том, кто главный гад в этой комнате. Это могло значить, что Ирма доходчиво объяснила, что волнуется. Она не была уродкой, если только не смотреть на неё задницей; это стоило сказать вслух. Но больше Оливера позлили бы другие разговоры.       — Ты не очень-то и любил своих букашек, раз разместил их под кроватью. На барахолке не осталось кукольных домиков?       — Думаешь, это развлечение такое? — зашипел он, словно змей.       — Кому-то от них скорее весело, чем тошно. Не хочу тыкать пальцем, но этот кто-то – явно не я.       Шум за столом прекратился. Предчувствие заставило уделить ему внимание.       — Они ели мои книги, портили мою одежду… Их даже мел не берёт. Не брал.       Сосед не собирался нападать с обиняками. Огонёк, что принудил затихнуть, оказался слабым, голубоватым – таким можно было обжечь от силы себя одного. Оливер не повернулся к нему. Прежде он не верил, что существуют люди, которых тишина наталкивает на откровения. "Надеюсь, книгами ты называешь учебники, а не тетрадки с мужиками в трико," – про себя подумал ангел меж делом.       — Я ни с кем не могу нормально жить. Никого не могу привести. Просто потусоваться...       — Не мог раньше. И всё же как-то жил.       — Тебя когда-нибудь терпели из жалости?       — Пока что бывало из зависти. Впрочем… — в голове с эхом это повторилось без какого-либо продолжения. — Нет, только это. Для чего они тебе?       — А для чего диабетикам инсулин?       Понадобилась недолгая пауза, чтобы это переварить.       — Ты серьёзно… Иисусе… Что это такое?       — Белково-энергетическая недостаточность. Или одна из причин, по которым меня называют Жабой.       Уоррен был рад, что настольной лампы не хватало, чтобы осветить его лицо. Это было дико. Теперь хорошо знал, на какие жертвы толкает слабое (по каким угодно причинам) здоровье, и смутно представил себя в чем-то подобном. Нет, он бы не выдержал.       — И что ты сейчас ешь?       — Еду нормальных людей. Когда прижмёт, перебиваюсь дарами природы.       От его усмешки по телу пробежали мурашки. Даже ради приличия, он не стал бы узнавать, хуже ли уличные (да и при такой погоде ещё и пропахших сырой землёй) насекомые домашних.       — Почему ты не пользуешься уколами или, не знаю, пищевыми добавками?       — Так всегда было проще, — крайне неохотно ответил Оливер.       — Поймать муху проще, чем проглотить витаминку. Ну да. Тебе никогда не было страшно тащить в рот что-то подобное?       — Решил расширить гастрономические горизонты, цыпа?       — И кто, как не жаба, мне поможет?       Фырканье не было впечатлённым или хотя бы снисходительным. Пришлось прикусить язык, чтобы воздух снова пропитался «доверительной атмосферой».       — Худшим, что я ел, были мидии.       — Бедняжка… Поплачь об этом.       Почему-то ему показалось, будто Оливер улыбнулся. В воображении из этой кривой улыбки сочились крошечные лапы и ситцевые крылышки, из щербинки в нижнем ряду выглядывали мясистые белые личинки, сильно выбивающиеся на фоне желтоватых зубов. ‘’Мда… Наверное, лишние конечности – это не такая уж и плохая мутация,’’ – подумал Ангел, нервно содрогаясь.       — Твоя диета, судя по всему, родителей устраивает.       Оливер снова недобро усмехнулся.       — Их устраивает вообще всё, что со мной происходит.       И между слов Уоррен услышал немного радости и очень много того, о чём сосед не был готов распространяться. [К ДНЮ ШЕСТНАДЦАТОМУ]       Вскоре выяснилось, что Оливер был не главным разочарованием среди студенческой массы, хотя стоял в первой тройке.       С того разговора он ещё прочнее закрепился в ней. На неделе произошёл спор о том, чья очередь убираться (сразу после они выяснили, переоценена ли чистота и сколько тычков под рёбра выдержит Оливер, прежде чем сдастся). Ангел какое-то время искренне сочувствовал другу Курта и всем, кто был до него. Без того, чтобы не проверять комнату на наличие посторонней жизни и буфетных объедков, больше двух дней не проходило.       Оливер был ключевой статьёй расходов, и по глупости не ценил этого: его почему-то провоцировали дарённые гели и отдушки для тела. Комнатные вонючки мало помогали делу (особенно когда кое-кто их случайно опрокидывал). Уоррен не знал, что его останавливало сказать то, что было очевидным. Проще было перебороть стыд и появиться в душевой дважды за день, чем затащить туда Оливера и намылить шею ему силком.       Как-то он осмелился взять у соседа в долг на хоть какие-то джинсы, за что поплатился сполна: мало того, что во время поиска и примерки его уши терзали противные тихие смешинки, каждый утро, когда не везло вставать раньше его ухода, ангел слышал про каждый свой наряд что-то, по-настоящему идущее от сердца. Проблема была в том, что сердце наречённого им Жабливера было черствым и обожённым. Такие понты никого не оставят равнодушным. О, не знал, что редактор Дабл Ю умер. Это для твоего парня? Иной раз рядом с ним Уоррен считал себя неплохим человеком.       Оливер не любил, когда кто-то трогал его вещи, а Уоррен старался не давать повода думать, будто он чем-то таким промышляет. Формально, он не касался ничего, что не принадлежало ему. Фотографии на соседской стене были свежими – Оливер жал руки учителям (или людям, на них похожим) и куксился рядом со своими классами. Девчонки, с которой он был замечен из окна, нигде не было: ангел прочесал все ящики и щели, ничего зазорнее стрипов Жабливер не держал. До институтских кадров было по пальцам пересчитать, они хранились между страниц энциклопедии об амфибиях. На них застыл тощий, чахлый ребенок в угрюмых обносках. Фотографий, где у него была компания, того же роста и веса, было немногим больше.       Уоррен не спрашивал, хотя и думал об этом.       Был только один пункт, который мешал ему возвыситься в антирейтинге. Соседу нравилась его музыка. Так решил Уоррен, когда комнату осветила правильная волна (заигравшая «Digital Bitch» на секунду заставила поверить в силы провидения) и Оливер не высказался против. Это был вечер: сосед делал уроки, Уоррен перевешивал флажки и плакаты. Он тихонько притопывал ногой, заставляя улыбаться.

***

      А место свыше заставило его подумать. Он был в одном шаге, чтобы присудить лавры боевой подруге и бесповоротно признать, что у него есть целый список людей, с которыми он не может нормально общаться, но хочет, как случилось фантастическое знакомство.       Когда им дали задание за два часа написать эссе, Уоррен поймал вдохновение под открытым небом, на мягкой траве. Из-за участившихся гроз на улицу редко везло выбраться. От шпионских глаз его укрывала не только ограда, но и знакомая роща. Занятие у лётного класса совершенно случайно проходило в это же время в этом же месте. Он разместился неподалёку – дать себя обнаружить или стать мишенью для приземления (Ангел искренне верил, что кто-то из этих тучек сорвётся) не хотелось. При взгляде украдкой его всякий раз кусало отравленное восхищение. Что-то в том, как в небольших ураганных кольцах дрейфовала старая знакомая, или в том, как невесомо себя чувствовала на высоте Джин Грей, причиняло боль. Конечно, они должны были быть образцовыми в этом деле. Он был гораздо ближе к их пилотажу, и при том далёк даже от того, чтобы просто возвыситься над травой. В те мгновения свербёж в крыльях ощущался острее.       И всё же глаза радовали летуны, что держались в вышине неспокойно. Уоррен пытался убедить себя, что не злорадствует – он не понаслышке знал, как неприятно падать даже с пятнадцати футов, но не смог сильно приглушить смеха, когда рядом упала «звёздочка».       — Тебе весело?       Должно быть, геном наделил его и острым глазом – он смотрел ровно за тот угол, где прятался Уоррен. Краснющее лицо показалось ему знакомым.       — Я никогда не видел коровы в воздухе, так что… Да, мне весело.       — Не рассчитывай, что я забуду это. Когда я стану новым Иксом, ты уже так не посмеешься.       — А что, руководство устраивает набор?       — Я знаю, что ещё одну девчонку приняли, и вот-вот заметят действительно полезный кадр.       Ангел не припоминал, чтобы за их столиком появилось новое лицо, но вид сделал заинтересованный до крайности. Долго смотреть на самодовольство во плоти, отряхивающее травинки и листья, он, конечно, не смог.       — С нарядом везёт в половине случаев, так что подумай над прозвищем.       — Я уже придумал, — снисходительно ухмыльнулся парень, расправляя плечи, — Варпатч.       Ни один мускул на его лице не дрогнул – ушло много сил, чтобы вся ядовитая буря, пронесшаяся в голове, в ней и осталась (почти вся).       — Ну, если тебя действительно примут, у меня будет повод для беспокойств. Как и у всего остального мира.       Будь он чуть глупее, было бы действительно страшно.       — Беги развлекать своих Барби, острый язык. Только им не жалко тратить на тебя время, — прошипел Варпатч.       За ним уже пришёл другой летун. Уоррен не мог оставить последнее слово не за собой в стычке даже с таким пустяком.       — Не знаю, как у бескрылых, но я обычно отталкиваюсь или разбегаюсь. Придает уверенности.       Улыбка была пропитана тонкой насмешкой. Будто полёт засчёт пары лишних конечностей делал его лучше тех, кто летал и без этого. Новый знакомый брезгливо цокнул, прежде чем повернуться спиной.       — Был рад знакомству.       Когда он украдкой увидел, как тот взлетает, напрягая колени, внутри ничего не улеглось.       Уоррен хорошо понимал желание показать себя. На миг показалось, что не будь он уже кем-то при рождении, то вёл себя не намного скромнее.       Они виделись на праве. Джеймс Праудстар старался не отсвечивать – наверное, если бы не учитель будто впервые за всё время обратившийся к тому, Уоррен бы не узнал его имени. Закралась мысль, будто этот альтер-эго Варпатча, не такой спесивый, не такой амбициозный – в целом, не такой. Тест у него не удался, как и попытка Уоррена незаметно обнаружить это. Ирма не заметила искр и молний, которые они метали друг в друга до конца занятия – она отвлеклась расклеить подарок от ангела на тетради.       И хотя глаза были заняты тем, что дразнили нового приятеля, в голове вертелись вопросы. Насколько не такими были другие? Насколько Архангел не был Ангелом? Насколько они оба были Уорреном? И были ли они ещё?       Варпатч снова украл его внимание, толкнув на выходе в коридор. Повезло, что локоть попал в плечо. ‘’Как только я оторву ноги от земли, тебе крышка,’’ – стиснув зубы, пообещал он про себя. Ирма предположила, что так бурлила кровь апачей.       Джеймс оставил едкое послевкусие, хотя и был гораздо прямолинейнее его. Не было смысла думать, о каком-то недомерке с притязанием на славу, на признание, который даже скрыть своей жажды не в состоянии. Они были разными во всевозможных отношениях, того более – он не строил замки из песка.       Уоррену не нужно было это. Не так примитивно и не так много.       Чем больше он думал об этом, тем больше замечал проблем за спиной. С крыльев не сходило покраснение. Кукушки лепили пластыри на маленькие раны (которые совершенно точно не были от ногтей) и не подозревали мельком, как обжигали колючие культи. Уоррен не возражал, его пальцы вскоре и близко не могли раздражить кожу так же.       Когда все свежие пластыри оказывались на полу, память подбрасывала некоторые словечки. ‘’Я не наказываю себя. Это другое…’’ – говорил себе он. Его проблема была не в том, что вместе с хандрой его снедали мысли о другом парне; Уоррену было трудно признать, что в незнакомом перевернутом смысле чесание успокаивало. Ощущение было приятным.       От таблеток немел кончик языка. От таблеток пробуждался страх снова застрять в скоротечной невесомости, и потому Журнал всегда был под рукой. Приём витаминов он тоже записывал, и медсестре пришлось проглотить историю о его несгибаемой педантичности.       Отбои тоже были испытанием. Приходилось засыпать, как в лазарете, и уповать на привычку. Он полночи убивал на ворочанье: сначала для того, что начесаться, а потом, чтобы нормально улечься. Оливер часто делился последней подушкой: она часто прилетала прямо в голову.       Сны были плохими – в них Ангел улыбался, вдыхал дым и летал. И всё же пусть он ещё сто раз спасёт безбожную лживую тварь из горящей школы и обречёт себя на ещё тысячи неправд, чем раз переждёт ночь на животе, уткнувшись в изголовье кровати. Не так уж всё было и горько: вместо лица у им спасенного призрака было мыло. Можно было представить на его месте любого человека или мутанта.       Уоррен не представлял, как спасает маму. Это было больно. Её окружал совсем другой пламень, и хуже всего, что она хотела остаться в нём. С ним.       Уоррен представлял, как спасает отца. Как слёзы очистят его лицо. Как голос, полный радости и облегчения, наконец-то скажет что-то важное. Мираж исчезал, столько хоть немного распробовать счастье и поверить в него, и ангел возвращался в свой серый и бездушный эрг.       Прозрачные липкие пёрышки пробились однажды утром и не принесли никакой радости. Казалось, лишний чих сдул бы их с корнем, такими тщедушными они были. Парень не знал, чего ожидал от совсем ещё бестолкового пуха

***

      Золото его разочарований сидело в общей комнате и с кем-то обсуждало групповое задание. Сколько бы времени не прошло, этот голос из памяти не стереть ничем. Рано или поздно они бы всё равно ещё раз столкнулись лицом к лицу.       Уоррен, возвращаясь к себе, краем глаза поймал исчезающий в проëме синий хвост.       Его было не выбросить из головы. Не после стольких кошмарных дней, убитых на тоску по дурацким предкам, омерзение к дурацким крыльям и ненависть к дурацкому себе.       Никого рядом не было и не предвиделось. Он сделал несколько тихих шагов назад. Прислушался – не померещилось. Он был там. Он сидел там, он говорил, он смеялся, разок чихнул; он размахивал своим красивым, длинным хвостом прямо там.       Это не очень большой замок, если подумать. Тем более, второй раз – ещë не закономерность. Они даже походили на друзей. В этом не могло быть ничего и близко необычного.       Когда ангел дошел до дверной рамы, ноги стали каменными. Он не представлял, что скажет, с чем уйдëт оттуда, что заставит о себе подумать. Юноша не знал, почему это снова происходит. И Уоррену не хотелось думать – ему нужно было увидеть его. Любую часть его. Желательно не с расстояния половины зала.       Небрежно опереться на стену пришлось постараться – это было проще, чем выглянуть из-за угла и остаться незамеченным или хотя бы неподозрительным. Он увидел его спину и отделался легким испугом. Небольшим волнением. Совсем крошечной тахикардией.       В этом определённо была замешана Школа, рассадник странных и слишком странных. Не было случая, когда бы знакомое жгущее ощущение внутри привело Уоррена к чему-то хорошему. И парень, даже такой, как Курт, не мог быть исключением.       Не мог ведь?       Он ударил бы себя по лицу, не наделай то шума. Уортингтон не собирался ещё раз показываться таким ему – собственно, и кому-либо другому тоже. Себе в том числе. ‘’Я не такой,’’ – упрек себя ангел, сжимая рубашку на груди. Это возмутительно. Не при каком раскладе это нельзя было назвать нормальным, даже думать об этом было сумасшествием.       Уоррен знал «таких». И даже «не таких-таких». Они вызывали больше вопросов и меньше страха – у них была безопасная сторона, надёжная и мягкая. У него были причины оставаться на ней: Бетти, Кэнди и другие девушки… Уортингтон не знал, где заканчивается приемлемость и начинается неизвестное, и не хотел узнать, что одной лишь мыслью мог переступить грань. Или уже переступил.       Ногам решение уйти не понравилось. Уоррен представил, что впредь сможет видеть его только в кафетерии, в недостижимой дали. Больше не будет молчаливых скучных дней вдвоём. Больше не будет странных и манящих ночей у телевизора.       Не сделал он шага, как обдало порывом воздуха – перед глазами словно из ниоткуда появился некто.Нечто, и потому лишь, чтоничтотаких сильных чувств вызвать не может.       — Что делаешь? — это однозначно было золото. Верхушка списка. Петушиный хохолок всем петушиным хохолкам. Питер Максимум-Дерьма-Максимофф. Это было совершенно отличный случай от Кэмерона: глаза сразу разъело неприязнью. Уортингтон не верил в ауры, но рядом с ним что-то внутри заколыхалось.       Челюсти непроизвольно напряглись, когда он заметил его шевелюру – сверкающую и живую. Одежду он будто выбирал на слишком альтернативной барахолке, причём его, кажется, как глупую птицу, цепляло то, что хорошо блестит. От него слабо тянуло серой. В его улыбке чудилась злая усмешка, подозрение, которое хоть и имело основания, оскорбляло Уоррена в лучших чувствах.       — Шнурки завязывал, — нехотя ответил он.       — Надо же, — Питер искусно притворялся, что воздух между ними был прозрачен. А может, он был так глуп, что действительно в это верил.       Он оказался за спиной, не успел тот и моргнуть. Вблизи его лицо было ещё более раздражающим. Жар внутри грозился опалить кожу, заставить Ангела сгореть от бессилия. При всей его сноровке пришибить – да хоть позорно задеть – шуструю занозу в заднице было более чем невозможно. И всё же локоть дёрнулся назад непроизвольно: короткое столкновение с крепким животом немного согрело внутренних демонов.       — Что-то нужно?       — Я просто хотел сказать, что у тебя милые... э-э-э… — в ответ ангел расправил раскрасневшиеся куцые крылья. Он чувствовал, как иглы вращались в них, но был рад – голос Ртути дрогнул, —... шнурки.       — Ты очень любезен.       — Стараюсь подавать пример.       — Так вот как это называется у вас.       — А у вас какие-то проблемы с этим?       Не хватало, чтобы такая шваль учила его этике. Будь зелёные шнурки при нём, Уоррен бы попытался их обелить сиюмитно и нисколько не пожалел бы о промахе. Скороходу повезло, что он больше не носил берцы. Что стена была маленькой. Ангел был уверен, если случится что-то сомнительное, Курт поверит бы лучшему другу, а не близкому. Он ведь мог себя ещё так называть, да?       — Теперь значит, докапываешься и до раненных. Тебе заняться больше нечем, скорострел?       Он был полон скрытых талантов. Крадётся, поджидает момент, не боялся бы швабры – и цены Оливеру не было бы.       — Тише-тише. Я просто поздоровался со старым приятелем. Ничего криминального.       — И где ты подцепил такого… приятеля?       Уоррен успел ухватить миг, когда лицо Максимоффа сделалось вопросительным. Вот, что действительно было мило.       — Долгая история. И страшная.       — Брось, не так уж всё было и плохо.       — Ну конечно. Это же не я ныл о своей бедной больной ноге неделями и жаловался на всякую ерунду, — встрял Оливер.       — Твоя «ерунда» летает, ползает и кусается.       — Больше нет.       — Это правда, — заверил Уоррен,       — Я действительно пока что не летаю.       — Вы стóите друг друга.       Зубастая улыбка даже не пыталась выглядеть дружелюбно.       — Пойдем, жабка. Хватит с нас уроков хороших манер.       Не надо было видеть его лицо, когда Уортингтон панибратски похлопал Тоинби по плечу, и – что было гораздо ошеломительнее – Оливер не отстранился даже для того, чтобы показать язык. Проходя мимо Уоррен пригладил волосы вместо того, чтобы сделать что-то с чьей-то шеей.       Когда хлопнула дверь, скрипнули обе кровати, послышалось солидарное, искреннейшее:       — Придурок.       — Говнюк.       — Осёл.       — Чмошник.       — Кретин.       После недолгой паузы, в которой потонуло два-три смешка, Оливер тактично поинтересовался:       — Старый приятель?       — Я дрался с лучшим другом пару раз. В смысле, с его лучшим другом.       — Только не говори, что эта синяя оглобля тебя так навалял.       — Не такой уж он и высокий, — фыркнул Уоррен. У Оливера был визгливый смех, злобный. Спустить пронеготакое было тяжко – Уортингтон будто слушал, как косвенно вышучивают что-то его. Кого-то его, — Эй, сам попробуй побить Человека Икс. Сомневаюсь, что твои маленькие друзья навредят больше, чем мои крылья.       — У меня есть секретное оружие.       — Что это? Карманный муравейник? — он взглянул на соседа самодовольно, совершенно не ожидая увидеть, как тот, разивая рот, выстреливает в учебник на своём столе мясистой розовой лентой и следом стягивает добычу в руки.       Вытерев слюну с корочки, сосед ухмыльнулся.       — А как, ты думаешь, я ловлю завтрак?       К удивлению Уоррен почувствовал, как что-то внутри превосходит противность. Это имело немного общего с его мутацией. Почему-то ему хотелось верить, что у него действительно были причины не жаловать Питера. Может, он недотравил жуков, или сказал, что Кларк Кент сосёт.       Почему-то хотелось, чтобы в этот раз всё было по-другому. Общая неприязнь, конечно, началом хорошей дружбы не казалась, но Уортингтон согласился бы и на меньшее, не закончись оно так же, как в прошлый август.       — Это мерзко, но круто.       Он, видимо, не часто слышал о себе такое. Может, стоило говорить приятные вещи не только девчонкам. Может, стоило сказать что-то такоеему? Был ли хоть малейший шанс не встретить то, что дóлжно? Он парень. Он верит.       ‘’Нет… Даже думать об этом не стоит,’’ – убедил себя Ангел.       — Не спросишь, откуда у меня на скорострела зуб?       Уоррен молчал недолго.       — Мысли мои читаешь. [ПОСЛЕ ДНЯ ???]       Прихоть завести как можно больше знакомств поутихла. Он знал, если продолжит собственными руками нести своё имя в люди, станет прилипалой. Нужно было отпустить всё на волю слухов и отвлечься на что-то другое.       Самое очевидное решение казалось неосуществимым – и какое-то время ушло на то, чтобы с этим смириться. В душевой Ангел не в отличие от остальных был как на ладони. Если б крылья были ядром его проблем, а неравномерно растущие кудри их верхушкой. Твёрдость спáла. Парень не помнил, когда в последний раз видел свои руки мягкими, а живот дрябловатым. В комнате извернуться получилось настолько, чтобы оценить и потери в филейной части.       Уортингтону не хотелось быть последним, кто спокойно отнесётся к собственной внешности; ещё больше ему не хотелось, чтобы в миг, когда медсестра даст добро на полёты, он не был готов прыгнуть с крыши. Мисс Аллен разрешила разминки, открыв Жабливеру новый повод насмехаться над ним. Уоррен сносил всё и больше – не под каким предлогом нельзя было открыто появляться в физкультурном зале. По крайней мере, пока кое-кто не соизволит снять белую майку и красные шорты.       Отвлекаться всё равно стало сложнее. Все равно что не думать о свете, находясь в сырой глубокой яме было. Чесаться целый день – недолгосрочный вариант (того гляди – пальцы закончатся быстрее, чем кожа на «мачтах»), а больше по существу заняться было нечем.       Может, стоило озаботиться той горсткой, что знала о нём больше, чем ничего…       Кому-то ведь всё ещё нужна была небольшая помощь с уроками. Небольшая плата если не поднимала, то шевелила его самооценку. От этого было не так обидно.       Кто-то ведь всё ещё мог его понять. От этого хоть не так одиноко.       Уоррену больше не нужно было напоминать, что лекции не предназначены для рисования каракуль или залипания в окно, а библиотека – для полуденной дрёмы. Он бродил в тетради ручкой и даже не бездумно шелестел страницами, силясь не пустить пальцы к изнывающим крыльям. Когда Ирма и Селеста поручили найти Аллана Невинса, влачась меж стеллажей, он уронил взгляд на полку с зелёной литературой.       Никакого дела до подобных книжек в другой раз ему бы и не было.       Но вот, когда девочкам были доставлены биография Рокфеллера и хроники мексиканской войны, его глаза опять загуляли. По его меркам обстановку можно было назвать «скудной»: от решетчатых высоких окон до строгих фризов лабиринты книг, чьими стенами считались укрепления из фолиантов. ‘’Если они не декоративные, то Ксавьер явно ненавидит читать,’’ – подумал он.       Через некоторое время Уоррен уже косился в чужую книжку. Наименование какого-то червя разбудило в нём улыбку. Европейский ночной ползун. Что это, если не судьба? Он негромко рассмеялся.       — Ты чего?       Эта шутка была настолько плоха, что становилось хорошо.       — Мне нужно размяться. Я буду неподалеку.       Черви. Не так плохи, как пауки, но хуже, чем насекомые – в каком-то смысле ниже, чем они. Мог ли Оливер питаться ими? Может ли кто-либо поглощать паразитов? Уоррен сомневался в том, что даже Кэмерон был на это способен.       Деревянная колонна, подпирающая антресоль, казалась маняще рельефной. Крылья вздрогнули. Он пошёл в другую сторону и опять наткнулся на биологию. Рука потянулась к какой-то лепидоптерафилической монографии. Пролистав её на предмет интересной закладки (в прошлый раз в биографии Рузвельта попался доллар), Уоррен глянул на корочки, а затем и в другие книги полки. Брали.       ‘’Странно, что здесь до сих пор нет клуба фанатов мошкары,’’ – подумалось ему. Было бы здорово разбавить картинно-гобеленный интерьер рамками жуков, раскинувших тонкие лапки и крылышки. Кому нужны раскрасневшиеся полные морды в красках и бюстах, когда есть что-то подобное? Уоррен на секунду представил в стенах этой школы аквариум для букашек, собрания по вторникам и четвергам. Никто ведь не заметит пропажи в ворохе пары штучек (или десятков).       Его одолевали сомнения, пока он возвращался. И даже когда ручка сменилась карандашом и на полях появились слова вроде «занятия», «учитель», «пространство», он даже рискнул назвать это «планом». Медленное постукивание грифелем по тетради привлекло внимание.       — Я могу узнать, о чём ты думаешь?       — Попробуй. Невольная дрожь. Руки заледенели.       Уоррен зажмурился. В него вперились огромные глаза. Блики в серой радужке были подобны бриллиантам, чьи грани напоминали подозрительно знакомые взгляды. Глаза смотрели не на него – на маленькие блеклые всполохи вокруг. В темноте только они и бросались в глаза. Приглядевшись, Уоррен тоже различил в них что-то. Сначала он видел жидких стрекоз и скарабеев с головой Оливера, но вскоре обнаружил, что думает о чём-то похуже. Страшнее и тяжелее. Их нельзя было развеять рукой или закрыть от вездесущих алмазных глаз. Ощущения стали спазматическими. Перед одной Ирмой он мог подумать лишнего (даже зная, что их секреты как домино дойдут до других Кукушек), но представать уязвимым перед всеми девчонками сразу. Больше пары секунду он не выдержал. ‘’Ну всё, на выход,’’ – объявил он, тыкнув в яблоко твёрдым пальцем.       Разделение было болезненным. А может, ему так показалось, потому что он упал со стула.       — Вау, — правдоподобно бодрый тон никак их не успокоил, — Ты… Вы раньше бывали в чужом сознании?       — Да. Нас учили на этике. Но разум обычного человека совсем не похож на телепатический… Это так увлекательно.       Селеста шепнула извинения, помогая встать. Она села по другую сторону от сестры, чтобы не быть рядом. На четырёх бледных щеках проступил румянец. К удивлению, это тронуло меньше, чем страх того, что они могли бы увидеть в его голове. Уж лучше каждая девчонка в школе посмотрит на него с жалостью.       Умом он понимал, что найти отличия в пятерняшках – возможность выдающаяся, но представить не мог, как кто-то не разделял их. Больше половины бы не извинилась за это. Может, Фиби бы толкнула его ещё раз, только не в больное место, чтобы разрядить обстановку.       — Задумка, кстати, интересная, — прервала неловкое молчание Ирма. — Но зачем это тебе?       Уоррен не мог закрыть глаза и увидеть, как призраки в голове, синие и фиолетовые, старые и древние, недружелюбные и откровенно паскудные, стали больше. Как они, издав глубокий выдох ему ниже макушки, задались этим же вопросом. ‘’Вы далеко. Вы вовсе не моя проблема. И мне всё равно на всех вас,’’ - заявил им про себя ангел.       — Будем считать, что мне скучно.       — Странные способ убить время, — её перебило покашливание сестры, — Нужна помощь?       — Я буду должен.       Лицо озарилась улыбкой. Он был более чем серьёзен.

***

      — Почему у меня такое чувство, будто ты скатал список тем для занятий из какой-то очень-очень старой методички?       — Потому что именно так я и сделал. Зачем заново изобретать велосипед?       Софи поджала губы, откинувшись на кресло. Серьезность её порой утомляла и её – быть может, так сказывалось раздражение Кукушек. Когда Уоррен повернул голову к Ирме. Она мало чем уступала сестре в солидности; он понял это до того, как они прошерстили читальню на предмет хоть какого-то пособия по организации школьных и помучив этим библиотекаря.       — Чтобы кружок утвердили и заказали инвентарь, преподавателю, которые будет этим заниматься, нужно написать заявление на имя директора, — отозвалась вскоре Софи. И Уортингтон с готовностью закивал головой:       — Есть у меня один человек на примете.       — Тогда осталась последняя проблема. Кружок начинается от десяти человек.       До того, как все девчонки в общей комнате посмотрели на него, Уоррен согревался мыслью, что благодаря Оливеру эта цифра по умолчанию звучит как «девять».       — Возможность ковыряться в жуках два часа в неделю – не самый хороший подарок, понимаю. Но попытаться стоит, — только у одной Кукушки был подходящий профиль и мужество смотреть на маленьких ползучих гадов без колебания. — Эсме?       — Мило, что ты запомнил моё расписание, но, увы, я стою недёшево, — снисходительно произнесла она. Но вдруг её лицо приняло ярко возмущенный вид: — Заткнись, Фиби! Хватит думать об этом!       Уоррену оставалось гадать и сохранять хладнокровие – настроения потешаться над чьим-то моментом стыда вместе со всеми не возникло. Крылья здорово помогали отвлечься от этого (как и от чего угодно). Пятерня между смешками дежурно сделала несколько царапающих движений, всклочивая и надавливая до сáмой кожи. Было забавно вспоминать, как медсестра показывала правильное чесание – бережное, жалкое, бесполезное при его запросах. Ангел был готов проехаться спиной по сосне, лишь бы перья ненадолго успокоились.       — У меня в кармане десятка, — сообщил он, когда семейные разборки поутихли.       — Эсме интересуют, увы, другие услуги, — тактично заметила Селеста.       — Я в не лучшей форме, не знаю, что делаю и какие у этого будут последствия, но я готов.       Они снова захихикали.       — Сильно же ты хочешь развлечься.       Уоррен до сих пор не верил, что обсуждал такую вещь без нужной доли иронии. Это был не самый худший момент дать заднюю. Вряд ли это затевалось ради одного Оливера или кучки будущих биологов.       Рука незаметно скользнула за спину и заскребла под лопатками.       Он взглянул на Эсме с ожиданием и облегчением – будь у него хотя бы один такой же брат или сестра, жизнь была бы горче брюссельской капусты.       — Можем отойти, если хочешь.       — Толку-то от этого? — зашипела девушка.       И всё же как-то они оба оказались у окна.       — Короче… Одна девчонка здесь делает нашивки. Руки работают лучше, чем голова. Она из этих… Из гиков… Мне очень неловко находиться рядом с ней, потому что она постоянно говорит о Стар Треке, — это был тот редкий случай, когда Эсме не смотрела в глаза собеседнику, — Просто достань нашивку с Циклопом. Она их обменивает на всякий мусор.       — Не знал, что ты интересуешься «Одиссеей». Ты вроде… больше по естественно-научному профилю, нет?       — Другой Циклоп. Который Саммерс. Скотт…       Уоррен застыл.       — У красивых людей всегда странные вкусы.       Улыбка заставила расслабиться и самого. Может, у этой мастерицы найдётся что-то интереснее рекламы очкастого придурка.       — У меня ещё есть парочка людей на примете.       Уоррену стоило тогда порадоваться – Эсме оказалось завербовать сложнее прочих. За её нашивку пришлось поторговаться, поругаться и выложить последние гроши. Но он не торопился пополнять список (не)любчиков: в ходе словесной перебранки, спровоцированной его шуткой о Споке, до Линды Сэлтон дошло, что острые уши – это достоинство.       С другими было до обидного просто. Там, где никому ненужную затею не прорекламировали должным образом Кукушки, Уортингтон просто наплетал лишних слов, лишних услуг или вещей. Чем больше подписей появлялось на инициативе, тем тяжелее она становилась – а ведь это был лишь один листочек! Он всё сильнее напоминал себе Софи. Собранную, уверенную, идущую впереди. Достигающую. И что плохого могло быть в этом? Уоррен не знал. Уоррен не делился этим ни с кем.       Будь рядом кто-то не настолько прагматичный, как Ирма, или противный, как Оливер, он бы не смог жаловаться. Эта затея сразу бы стала гордостью, новой строчкой в хорошем послужном списке. Но его не было.       Он бы совсем раскис, если бы никто вскоре не потребовал с него оплаты. С некоторыми постерами, которые он искал часами во «Всякой Всячине» пришлось расстаться, как и с полноценным свободным временем – только гордость удерживала его от того, чтобы не исправлять чью-то домашку за обедом. Из-за небольшой суеты он иногда пропускал прием лекарств – и когда Оливер прознал про его дела (он выдернул подписной лист прямо из его рук), то обязанность напомнить о таблетках легла на него.       Отчасти ему было жаль соседа, жаль его уверенности в том, что этим Уортингтоном движил благородный порыв. Жаба тоже неохотно принимал помощь, хоть это и было сложно сказать по тому, как он упоенно донимал его Журналом Роста. Он начал прятать склочность; это было неловко, будто для каждой шутки ему приходилось каждым зубом прикусывать длинный язык.       Оливер умолк искренне, когда птичий стол пригласил его присоединиться. Фиби и Ирма подвинули ради него сумки (они положили их на брошенную Уорренову), а остальные девочки позаботились о запахе. Поначалу розовое жасминовое облако, собиравшееся над ним, отбивало аппетит, но быстро вошло в привычку. Как и обсуждения новинок на прилавке. Как и споры о том, существует ли Табита Смит, которой Жаба нравился. Как и бессмысленные разговоры о кристаллической решётке разных камней (бессмысленные, никак не потому что Уоррен ничего не понимал).       За неделю он нашёл и завербовал восемь человек. Ангел принципиально не собирался делать цифру собой больше – ему не нравились тараканы ни живыми, ни мёртвыми. Даже самая смешная шутка того не стоила.       К будущей учредительнице он вошёл в кабинет так, будто половина школы согласилась на этот бред. Её ответ можно было предсказать. Уоррен не сыпался, слыша этот ответ на каждый свой аргумент. Ангел был настойчив настолько, что могло показаться, будто только от её решения зависела судьба кружка. В конце-концов он зашёл так далеко, как не планировал.       — Мисс Беггинс, — сказал Уоррен, улыбнувшись сдержанно, — я знаю, что на ваших лекциях регулярно присутствуют минимум два студента религиозных взглядов. Одна из них уже прослушала урок о Чарльзе Дарвине, а другой пока не успел… В приходских школах чувства сторонников теории эволюции не щадят, что я порицаю всей своей homo superior душой. У Института совершенно иной подход к подобным вещам, не так ли?       Она сердилась. Но не гнала его.       — Деликатная складывается ситуация. Я знаком с этими людьми, и мне как никому другому известны пределы их терпимости. Их привычки копить напряжение в стрессовых ситуациях. Я беспокоюсь о них. Профессор Ксавьер занятой человек, и помощь ему не повредит. Когда нехорошие вещи происходят прямо под носом, помощь никому не повредит, мисс Беггинс.       Только после этого он заметил, что она давно всё поняла.       — Я в любом случае должен облегчить их переживания. Это мои друзья.       Уоррен ждал провал с поднятой головой. Он желал, чтобы затея провалилась. От попытки потешить своё эго должно было остаться немногое – самое лучшее. Разглядывая мешки под глазами, повторяя имена согласившихся, он чувствовал удовлетворение. Видя, что Эсме может поговорить с Оливером, когда он не рядом, он убеждался, что совершил что-то. Поглощенный бессмысленным опытом, он упустил миг, когда перья полностью скрыли кожу крыльев и уже подтягивались на перепонках и от до спины. Менять расческу на щётку пока было рановато, но он был рад. Даже волосы отросли настолько, чтобы можно было придумать хоть что-то путное.       Оставалось меньше двух недель до Хеллоуина. Отмеченные дни в календари были неопровержимым доказательством победы над собой. Проходя по коридору, Уортингтон мог улыбаться знакомым спокойно, искренне уверенно. Его цель была дурацкой, забавной. И он смеялся. Он чувствовал себя так, словно произвёл впервые за долгое время шутку, которая не ущемляла. Которая умиляла.       Подобная легкость в груди раньше требовала вечеринки, хорошей выпивки и множества людей одновременно. Не за горами было время, когда его ободряла только светящаяся фиолетовая рука и английский акцент. Совсем недавно в него вдыхала жизнь только стоны и хрипы, зубы и кровь.       Через три дня Ирма принесла два конверта на имена будущих энтомологов. Её спутали с сестрой. Уоррен сильно резонировал с её недовольством. Он старался светится, старался излучать что-то, во что можно поверить. Эта маленькая деталь нисколько не отменяла того, чем он начал дорожить.       Не отменяла ведь…?

***

      Прошло недостаточно много времени. Прошло недостаточно много мыслей. ‘’Это просто смешно…’’ – подумал Уоррен. Как будто он не избегал проблему. Ангел не знал, единоразовая ли это прививка; не знал, когда обострение вернётся. В комнате было ещё по крайней мере два слона. Самый ужасающий стоял ближе всего.       Не больше пары дней. Ноги не сами отвели его в гостиную. Он рассчитывал время, искал кассету хоть с мало мальским снаффом. Если он не мог позволить высокоактивному трупу выгрызть лобную долю, то хотел посмотреть на убогие морды тех, кому повезло больше. Он не смотрел «Ночь живых мертвецов» (как-то сложилось со «Зловещими»), но надеялся, что не пожалеет. Мертвецы в любом времени мертвы. У них не бывает кризисов, сложностей самоощущения или отношений с кем-либо – только голод. Одна единственная потребность, не самая противоестественная, если сильно упрощать. Были ли бездушные оболочки, способные к поглощению более развитых сородичей, какой-то метафорой? Более деятельных, более… проблемных. ‘’Может, люди на самом деле менее развиты, чем зомби?’’ – задумался Ангел.       Фильмы прятались в коридорных полках. Оливер сказал, что никакой карты не было. И потому поиски тоже были приключением.       Сумрачные коридоры не казались чем-то слишком жутким. Они не казались никакими для одного парня. Без кого-то, кто беспокоился об их поимке, не было даже смысла скрываться.       Местная охрана всё равно не стала лучше с началом года.       Ксавьер зря рассчитывал на благоразумие, воспитание или любое другое достоинство подопечных. Спустившись в гостиную, Уоррен увидел горящий ящик и, соответственно, занятый диван. Некоторым пришлось расположиться на ковре – дурацкую штанину он узнал сразу. Как и ирокез, возвышающийся над спинкой. Голова рядом по смутному предположению являлась Джубили. Хвост, вытянутой с другой стороны от Максимоффа, он заметил последним.       Звуки говорили, это был ситком. Их звуки говорили, он им не нравился. На самом деле, терпимо не нравился – то, что им по-настоящему резало глаза и уши, они в конце-концов убирали из своего эфира. Так они делали с новостями на кухне (Уоррен оказывался неподалёку в этих случаях совершенно точно случайно; он каждый раз не успевал прийти к привозу сухих завтраков раньше этих обжор).       Ангел должен был радоваться. За них. За него. За себя, в конце концов. Питер не спешил его заметить или прицепиться к Курту прямо у него на глазах. У неполного состава Людей Икс был приятный вечер после тренировки. Даже улица как-то поутихла. Всё было почти так, как должно быть. У Курта, наверное, тоже был хороший день. Уоррен был готов смотреть на его миленькую, гораздо более правильную дружбу с седовлаской каждый день, если б только он смог сейчас увидеть его лицо. Цвет его ушей. Приоткрытый рот. Тень от чёлки.       Он хорошо смотрелся бы со Шторм. Или с Джубили. Он бы и сам неплохо встал с ними рядом.       Сравнения напрашивались сами собой: Уоррен даже в безупречном виде проигрывал любой девчонке. Жизнь демона и без «не такого-такого» парня была полна странностей. Он бы и как друг не сделал её лучше.       Может, кто-то обернулся. Кассета осталась на серванте – удивительно целом для подобного места. Ангел ушёл тихо, но недостаточно далеко. Казалось, если их разделят мили, то всё наладится. Забудется… Уоррену казалось, что решения лучше просто не было. Ему хотелось забыть, но оказаться им забытым…       На возвращение к прежней жизни Уоррен ответил тем, что отнял его лето. К несчастью, он помнил свою благодарность дословно. Поденно. Неудивительно, что Курт не искал с ним встречи. Был ли хоть раз, когда он дал ему что-то хорошее? Хотя бы крошечный шанс, что он захочет?       Он себя одернул. Можно подумать, что одна мелочь что-то исправит. Не было человека, который был готов терпеть его таким (впрочем, и каким-либо другим тоже), за просто так. ‘’И я не исключение…’’ – понял он.       Ангел чувствовал злость и мысленно приковывал себя к кровати – пить или крушить здесь было абсолютно нечего. Дурацкий Курт Вагнер, дурацкий его друг, дурацкие девчонки. Эта проблема должна была исчезнуть, если он мог с ней справиться, или стать чем-то другим.       Вдруг скрип – жесткая рука оторвалась от крыльев, как ошпаренная.       — Быстро же ты управился, — подал голос Оливер, захлопывая дверь.       — Телек сбоит.       — У тебя тоже? Наконец-то. Хоть кто-то теперь мне верит.       Он перевернулся с боку на живот. Сосед часто упражнялся в том, чтобы переодеваться без света. И хотя его глаза темнота не точила, Уоррен не хотел лишний раз смотреть на похожую комплектацию. ‘’Тупость… Надо срочно переключаться,’’ – сказал он себе.       — Надо попросить кого-то из летунов покрутить тарелку.       — Тонко. Очень тонко.       — О, да ладно. Ты просто бесишься из-за погоды.       — Возможно из-за неё тоже. А тебя где носило?       — Подзаряжался в клубе.       Жаба сел за уроки, включив музыку. Совершенно по-хозяйски включив музыку. Уортингтон не хотел заводить сложный разговор по пустяковому поводу.       — Ты бы хотел встретиться со своими родителями?       — Я не хочу иметь ничего общего с людьми, которые назвали своего ребёнка «Мортимер», — с заминкой сказал Оливер. Тон его придерживался безразличия, чуть-чуть переигрывая.       Уоррен тихо взвыл в подушку.       — Слушай, вполне естественно, что я не хочу видеть их. Меня кинули в раннем детстве, у меня даже не все мутации тогда открылись.       Он ожидал услышать то, что разубедит его даже приближаться к этой проблеме. И его пример – подходящий аргумент. Возможно, хороший скелет не так предосудительно, как хроничка, но реакция родителей вырисовывалась только одна.       — А тебя когда?       — Меня никто не бросал. Я бросил их, — заявил Уоррен как-то раздраженно, — до того, как с моими крыльями случилось то, что случилось.       — И теперь, когда всë хуже, чем было, ты хочешь, чтобы они тебя увидели и... не знаю, удивились?       — Чтоб ты знал, прежние крылья были холодными и острыми, как бритва. И отростали они очень болезненно, — казалось, его возмущению не было предела. О том, что его таким не застали, Уоррен решил умолчать.       — Тем более отстой. Кто испугается такого Бролейра, как ты сейчас?       — Ты, если я начну распускать руки.       — Можно подумать, ты очень сильный.       — Очень сильный и очень великодушный.       — О, хвала ангелам, какой у меня классный сосед!       — Всегда пожалуйста.       — А я бы хотел, чтобы у меня на языке был яд или шипы.       — Твоя девушка наверняка была бы в восторге.       — Уж кто-кто, а ты должен понимать, что некоторые способности нуждаются... в прокачке.       Уоррен Уортингтон Третий фыркнул.       — С прошлыми крыльями я чувствовал злость и ничего другого. Меня совсем не беспокоило, что я буду с ними делать остаток жизни. Тогда я как будто помешался. Об этом странно вспоминать, — признался Ангел, — Вот как бы ты чистил железо, которое растет из кости? А линька? Это же пиздец.       — А кто сделал это с тобой?       — Я... думал, этот человек верил в меня.       — Он сделал твои способности сильнее. Помог тебе. Я думал, это способ, которым выражают симпатию. Или амбиции.       Уоррен помнил ощущение, импульсами вспыхивающее в каждой клеточке тела. Он мог бы разглядеть с пяти ярдов монету, не прищурившись; он мог бы поднять в воздух легковушку и не вспотеть. Решился бы на это, не одолевай его боль и гнев?       — Он сделал так, потому что ему нужны были мои способности, — сказал он отрёшенно. — Пистолет с холостыми ценности не представляет, если его нельзя переплавить в кольт.       Честно говоря, на уме у было совершенно другое объяснение. Он был нужен просто для галочки. Чтобы последнее место не пустовало.       Оливер всё это время смотрел на него сардонически.       — Я ударю тебя, если ты скажешь, что я рогатка, а не пистолет.       — С этим муднем встречаться не стóит. Я бы не стал.       Уоррен натянул улыбку. Неужели могло быть более убедительное? Он мудень. И любой, кто походил на него, тоже был муднем. Встреча с тем человеком, про которого он думал, была обречена принести только лишних тревог.       Он опять подумал о Курте. О том, что Мистик пришла к нему первой. Хоть раз он говорил, что после этого жизнь наладилась? ‘’То, что он почти не упоминал о ней, уже говорит о многом,’’ – пронеслось в голове.       Временами Уортингтон ненавидел себя за то, что не мог сдерживаться.

***

«Дорогие папа и мама,       Не знаю, как рука повернулась написать о вас это слов после того, что произошло между нами.       С нашей последней встречи я очень изменился, даже несколько раз к ряду. Какие-нибудь слухи точно до вас дошли – мой старый приятель, увы, вернулся на континент целым и невредимым. Про себя сказать того же не могу. Мне всегда не нравились высокие температуры.       Сейчас со мной, крыльями и другими частями меня, которые интересуют вас в меньшей степени, всё замечательно – маленькое подтверждение к письму приложено. Местное лечение отвечает самым диким запросам.       Переходя к хорошим новостям: я больше не общаюсь с Кэмероном и Бетти.       Мои новые друзья гораздо хуже. Они воруют, ломают и поджигают всë вокруг себя, буквально содомируют мозги. Эта банда настолько фанатично верит в Христа, даже в название его вынесла. Мало того, что у нас с ними общая беда, так они ещë увлекаются политикой (сейчас я в лагере, как бы сказал папа, «либерастов»). Времена славные – пока что денег с меня не берут и ни под кого не подкладывают. Я вписался почти как родной.       Вам, должно быть, интересны планы единственного отпрыска, который до недавних пор считался любимым. Перспективы здесь скромные, но за прошедший год мои аппетиты значительно похудели. Кровать, пища и одежда тоже своего рода сокровища. Мог ли я подумать, что клоповник окажется лучшим пристанищем для меня? Едва ли. Могли ли вообразить такое вы? Сомневаюсь, что мне теперь есть дело.       Довожу до сведения: таких наглых бездарей, как ваш нынешней агент, ещë поискать нужно. Если вы не пытаетесь что-то сказать, то отзовите его – мне достаточно и неоплачиваемого внимания.

Уоррен»

      В письмах он был изобретателен. Это была не самая лучшая его работа, но в этом был и смысл.       Хотя записка была маленькой и перо – нерельефным, конверт в руках он держал немного пухлый. Стоило переписать еë ещë раз на сухие спокойные пальцы – и Ангел бы сделал это, если бы не прошло десять минут с момента, как он встал у ворот, как вкопанный, и начал пялиться на ту самую машину.       В сердцах он материл своего курьера за медлительность на чем свет стоит.       Он хорошо разглядел его уже за двадцать ярдов. Очки понтовые, укладка слегка неровная. Мужчина явно старался выглядеть не на свой возраст. Костюм выглядел добротно – пожалуй, единственное его достоинство (и то вряд ли обеспеченное им самим). Он встал от ограждения на расстоянии вытянутой руки и долго, без единого звука разглядывал Уоррена.       Он протянул конверт небрежно. Конверт и взяли небрежно.       — Клевая марка, — сказал мужчина, оглядев бумажный прямоугольник.       — Спасибо. Старался.       Уоррен соврал бы, сказав, что замечание ему не льстило. Не за просто так ведь он терпел критику Оливера, у которого руки росли чуть кривее, чем у него, весь прошлый вечер.       — В следующий раз я могу быть не один.       — Вашим друзьям окажут теплый приём.       ‘’Тем более, если все они – мой штат прислуги,’’ – закончил он про себя.       — Ты ведь понимаешь, что будет, если приедут родители?       — Кроме рисования здесь ведут       основы дипломатии. Уж поверьте, на «неправильных» условиях я отсюда не уйду. [ДЕНЬ ИКС]       Ксавьер предупредил его о приезде особых гостей, стоило чуть продереть глаза. Легкость от редкого – может, первого за всë время здесь, крепкого сна испарилась. По телу забегали нехорошие, неприятные мурашки от этих «особых гостей». Он чувствовал, как кровь бежит прочь от всех конечностей и варится в сердце. Времени на обыденность оставалось ничтожно мало: «особые гости» должны были появиться после третьего урока. Уортингтон не волновался, уж тем более не боялся; он поносил яйцеголового на чем свет стоит. Что мешало сказать ему о «гостях» за пару минут до того, как они окажутся на пороге?       Чтобы он даже не успел этого осмыслить и чего-то ожидать.       Оливер подумал, у него побочки.       "Плевать," – убеждал Уоррен себя всë утро. И он был уверен, пока пуговицы застегивались правильно и щетка с пастой не выскакивали из рук. Такой ведь и был расчет. Позлить. Посмеяться. Спровоцировать. Всë шло ровно так, как он задумывал. Но улыбку гнуть совсем не получалось – и дело было не в набитом рте.       Он увидит их. Они увидят его.       В память въелся осадок, от последнего семейного разговора, хотя он уже и не помнил, что именно они друг другу кричали. Было что-то про «позор», «враньë» и «нормальность». Было очень много слов о нëм, и не очень – крыльях. Уоррен Уортингтон III для родителей тогда был всесторонне развитым – больным и жалеемым, презренным и достойным их «милости». Смехотворный дар заключался не в мягком принуждении или неотлучении от наследства: они просто не следили за ним следующие сутки. Они поверили, что Ангел смирится.       Обиняки, которыми бросался сам, он сохранил чуть лучше. Отец был зазнавшимся, ограниченным, жалким (передавался ли пунктик на жалкости по наследству?) трусом, деспотом. Он тогда не думал, как человек с настолько маленьким сердцем может решиться пойти против родного сына. Он тогда, кажется, ни о чем не думал.       "Я назвал маму дурой. Я... Что? Боже, я в самом деле это сделал..." – вспомнилось вдруг ему. Он не просто увидит их, он должен будет им что-то сказать. Не через посредника или злобную записку, по-настоящему. И после маленького озарения Уортингтон начал сыпаться.       Голова забилась всепоглощающим при том непроницаемым хламом – то, что он слышал, не успевало обдуматься, прежде чем исчезнуть. Ему что-то говорили про злосчастный кружок, про ценные бумаги, про чьего-то небольного дядюшку, про приют, в котором рос Оливер. Он не понимал, почему никто не делает замечаний: с каждым занятием оставалось всё меньше Уоррена и всë больше его оболочки. Она не заставляла приятелей смеяться, она не особенно хорошо работала.       На одной перемене он представлял, как паркет под ногами крошится и впускает его в полыхающую бездну. Он бы падал свободно, ни за что ничем не цепляясь.       На другой перемене он хотел, чтобы Джеймс Праудстар его побил. Его шпильки почти выстрелили – Селеста не позволила Ирме просто стоять и смотреть на это. Так она и сказала ему, когда слишком крепкой для девушки еë телосложения хваткой оттащила его в сторону.       На третьей перемене Уоррен особенно сильно чесал крылья. Когда несколько перьев, смазанные темной кровью на опахале, упали на скамейку, где он сидел, Ирма начала действительно беспокоится. Он пререкался, и даже когда кольцо Кукушек сомкнулось вокруг него, он не перестал нарываться. Ему хотелось, чтобы его давили со всех сторон. Ему казалось, что только тогда он придëт в себя.       Когда обед закончился, его страх поредел. Не придут. Это такая шутка. Дурацкое чувство юмора перешло ему от папы.       Все хорошо. Жизнь продолжается.       Он не помнил для чего спустился в парадный холл, но ещë на лестнице увидел, что в комнате был только один человек. Мужчина старше средних лет не напоминал учителя. Уоррен заставил себя думать иначе. Только так он мог выглядеть равнодушно.       — Морщин стало меньше, или мне кажется?       Челюсть отвисла. Ангел едва не улыбнулся. Как бы он не старался невзначай шевельнуть крыльями, отец смотрел только на его лицо. Наверное, он выбирал с чего начать. Уоррен не собирался давать ему продыху.       — Не заметил легата телохранителей. Должно быть, их уже доедают, — ему доставляло любоваться тем, как Уортингтон Младший старался не кривиться. Его губы дрожали.       Несмотря на то, что Уоррен приближался, отец не переставал казаться меньше.       — И вообще я думал, ты свалишь это на маму.       — Я договаривался о личной встрече с директором, — на выдохе объявил Уортингтон Младший.       И больше ничего. Целый год канул в нескольких бесполезных словах. Это даже не угроза, не требование. Внутри всё сжалось.       — Врёшь.       — Думай, что хочешь, несносный ребёнок… — буквально тономдозволениясказал мужчина. Глаза его вдруг округлились. Он противился кричать, — О, Силы небесные! Кто это?! Где?!       Ноги присогнулись, мужчина попятился назад, крутя головой. Отец громко вписался поясницей в секретер у стены, чуть не упав. Ангел вовремя оказался рядом.       — Знаю-знаю, — лениво приговаривал он, утягивая отца в кресло. — У меня тоже было так в первый раз.       Он был так поглощен собеседником, что наверняка ничего не заметил. Тихо зайдя за спинку, Уоррен растер свои пальцы. Ощущение сухой руки осталось с ним.       — Что... Что вы несëте?!       Он вцепился в подлокотники, будто его зубами выдирали с места. Костюм на спине готов был лопнуть от напряжения. Вены на шее вздулись. Голова была приподнята, будто собеседник летал где-то под потолком. Уоррен холодным взглядом сверлил ему затылок, ищу ни то седину, ни то признаки её закрашивания.       — Так это были вы! — Уортингтон Младший слегка задыхался от потока ругани, вырвавшегося наружу.       Рот тронула усмешка. Он отвернулся, почему-то чувствуя, что подслушивает частный разговор (но по какой-то неочевидной причине это чувство не пропало).       — Вы хоть представляете, как это отразится на его будущем?       Руки сложились на груди. Типичный папа.       — Исключено.       По шее пробежали мурашки, Уоррен положил на них ладони. Отец бы не стал приказывать человеку, на чьей территории находился, будь он в трезвом уме. Должно быть, он злился. Или боялся. Или впал в сумасшествие. Наверняка лишь он не мог быть безутешен – тогда бы от него пахло забористым джином, а не Ятаганом 76-го года.       — Я сказал нет.       Считай он Профессора за равного, не сказал бы так. Он вёл себя бескомпромиссно, когда хотел показать яйца. Уоррен хорошо запомнил те конференции, на которых сидел подле него.       — Не перед вами мне оправдываться. У вас родных детей нет. Законных, по крайней мере. Ангел шумно втянул воздух, вложив столько в этот звук столько высокомерия, сколько было во всей его Уортингтоновской крови.       — Вы рехнулись... Кто дал вам право... Это измывательство… — он наконец-то вспомнил, где и с кем находится. — Уоррен, ты ведь это не серьëзно?       — Я похож на человека, который станет шутить?       Отец спрятал лицо в ладони, низко согнувшись. Он оглянулся – вокруг не было свидетелей. Уоррен не мог вспомнить, замечал ли за ним спазмы раньше. Какая-то струнка внутри дрогнула при взгляде на него.       ‘’Что вы ему наплели?’’ – спросил про себя Уоррен.       ‘’Тебе вживили крошечные передатчики, синхронизированные между собой. Если пара, находящаяся в крыльях, окажется далеко от тех, что в теле, мы будем говорить не так миролюбиво,’’ – тут же резюмировал Ксавьер.       ‘’Миролюбиво… Ну да,’’ – подумал Ангел. Он содрогнулся при мысли, что случится, когда рядом окажется металлоискатель, аппарат МРТ или что-то подобное. Но отступать он не собирался. Не первым.       — Никак не пойму, откуда у тебя такая сильная тяга к саморазрушению.       — Извини? — он не рассчитывал прозвучать так громко. — В какой момент нежелание остаться без конечностей стало саморазрушением?       — Посмотри на них. Сделай выдох и посмотри на них.       Он стиснул зубы и в выигранное мгновение заставил себя приостыть.       — Я смотрю на них каждый гребанный день. Их били, давили, жгли, покрывали металлом, они несколько дней подряд кровоточили. И я смотрел. Каждый раз я выбираю видеть, а не отворачиваться, — проговорил Уоррен, не меняясь в тоне. Он признавал, но не оправдывался, — потому что это часть меня. Очень важная часть.       Уортингтон Младший напряг челюсти. Он был словно его зеркалом.       — Ты представляешь, к чему может привести твоë упрямство? К чему могут привести эти «части» – кого я обманываю, – к чему они уже привели тебя?       — Крылья привели меня сюда. Не самое худшее место, скажу я тебе.       — Из-за этих гадких крыльев ты сбежал из дома!       Пальцы сжались в кулаки.       — А что ещë мне оставалось делать? Смотреть и терпеть, как отец даёт незнакомцу отпилить мне конечности? Или ждать катафалк, который отвезет меня в дурацкий интернат где-то в ебенях?       — Ты уже в дурацком интернате!       — Так вот почему ты расстроен? Всё-таки лучше обкромсать меня, да?       — Они вредят тебе! Я говорю не только про твоë место среди других людей. Ты же... искалечен. Физически. Это не скроешь.       — Не стесняйся в выражениях. Не ты первый – не ты последний скажет это слово.       — Какая разница?! «Раненый», «больной» – ты страдаешь! И болью дело не кончится! Надо умереть, чтобы понять это?!       — Последние новости, пап: я уже умирал! Как видишь, не преуспел!       Тишина заставила время течь медленнее. Больше не имело значения, сколько человек находилось в помещении. Это было громко. Дома похожий нарратив беседы эхом возвращали высокие стены. Уоррен прошёл подальше, низко опустив крылья.       На лице отца застыл немой вопрос.       — У меня неплохой исцеляющий фактор. И очень хорошие кости, — сообщил Уоррен, не оборачиваясь, — Ещë повезло, что рядом были неравнодушные. И что рядом не было тех, кто думает о моей смерти чаще меня.       Ангел на секунду застыл, подбирая слова. Прокручивая в памяти, его низкий, чуть хриплый голос, его изможденный вид. Он мог и должен был, но не хотел обвинять его.       — Таких людей не станет меньше, если спрятать или отрезать крылья. И не ври, что тебе все равно на других людей.       — Почти год я... мы думали, что ты мертв.       Он слышал страх?       — Поэтому вы не искали меня? — голос ни дрогнул. Уоррен не радовался – не его заслуга. Будь одно лишнее слово, он бы сдал себя с потрохами.       — Здесь не место для подобных разговоров.       — И ты думаешь, я поведусь на это. Блеск!       — Тебя искали! — тут же возразил папа, — Как мы могли подумать, что ты окажешься за этой чертовой стеной?       Уоррен презирал его за тугодумие и себя за гениальность. Это была его идея.       — Кажется, твоя встреча с Профессором давно закончилась. Выход там.       — Я прошу тебя!       Услышав следующие за ним шаги, Ангел резко остановился. В его глазах сияло торжество обиды. К горлу подступал смех – дикий, едва неудержимый хохот. «Прошу». Год назад в отношении папа не представлял, что это слово можно было говорить абсолютно серьезно. А сейчас он ждал, когда на это «прошу» ответят с той же нелепой, слепой искренностью. Даже видя, что на него рвалась казнь, он продолжал смотреть на него. И ждать. Самой крошечной нервной клеткой он жалел отца.       — Если дома ты не изменишь своего мнения, мы больше не вернемся к этому разговору!       Не было секунды, когда бы он поверил. Но был «дом». Короткое слово закралось в брешь в груди, ужалило. «Дом» значил то же, что и «детство».       — Ты ведь не разговаривать со мной там собираешься, — он не знал ради чего упирался. Может, это уже вошло в привычку.       — Я, признáю, надеялся, мама будет успешнее меня.       — И теперь мне нужно спросить, почему она не здесь? Почему не экономит твоë бесценное время?       — Она приболела. По симптомам отравление, и она слегка... помешалась на этом. Ничего серьезного, — он, видимо, посчитал, что, откашлявшись, прозвучит убедительнее.       Он не смотрел в глаза. И не стоило. Уложить в голове эту новость о ней – или это открытие о нем – было просто. Другое дело – сохранить кровь холодной. Уоррен не справлялся.Уоррен подходил к нему ближе.       — Как же низко ты... — на миг почудилось, как он заламывает отцу руку. Он закричал: — Не трогай меня!       Лицо горело. Перья стали как иглы. Он смотрел, как мужчина не решается опустить руки и при том не спешит подходить, и свирепел больше. Уортингтон Младший не боялся. Ему будто нанесли маленькое оскорбление. Будто дорожку впереди лишний раз не отполировали.       Ангел пожалел, что упустил возможность, упускал еë каждую секунду разговора.       — Ради кого ты пришëл сюда? — его дыхание было тяжелым.       Он хотел, чтобы отец почувствовал, какого это – выбирать из двух зол злейшее; выбирать, когда выбора нет. Не имело значения, Уоррен был способом помочь матери или она ему.       Уортингтон сделал это ради Уортингтона.       — Ради моей семьи.       Ради своей шкуры.       — Не забывай, из-за кого всё начало трещать по швам, — пожелал Ангел, сдавливая его плечо.       И чаша терпения вдруг ощутимо опустела. Кипеть стало просто нечему. Наверное, с этого и стоило начать. Он долго обдумывал это – благо, отец не торопился что-то отвечать на это.       Ниже падать было некуда.       — Я... сожалею, что был настолько радикален в отношении тебя.       ...Уоррен часто ошибался.        ‘’Я только родственникам могу передавать головное дерьмо?’’ – думал он, глядя на свою руку скептично.       — И всë?       — Очень сожалею.       — Ну, это всë меняет.       В лице у него залегли тени. Он понимал, что этих слов недостаточно. Уоррен хотел уйти по лестнице, пройтись по коридору, закрыться в тесной деревянной коробке, вроде шкафа. Но отец уже запустил цепочку из кривых, неполных признаний. Ангел чувствовал, что не сможет не подыграть ему.       — Даже если получится избавить себя от моих крыльев, мою кровь изменить не получится. Да, я не такой, как ты и кто-либо в нашей семье. Это ни хорошо, ни плохо. Это просто есть. Я просто есть. Я мутант. И больше не буду извиняться за это.       Уортингтон Младший поднял голову:       — Ты ещё и мой сын.       Ангел боялся именно этого. Он знал, что рано или поздно разговор приведёт к этому. Скользкая дорожка, ведущая в очень страшные дебри. Взывать к этому было немногим хуже, чем к чувствам к матери. Нечестный приём. Если б Уоррен мог выбирать, у кого родиться!       И стоило Уоррену сказать половину, отец заговорил с ним одновременно:       — Прежде приходилось мириться с этим.       — …И я люблю тебя.       Нельзя сказать, что Уортингтон Младший редко говорил это сыну. Он был не бесчувственным, а иносказательным. Он предпочитал формулировку «я горжусь».До кучи у Уоррена была ещё и избирательная память. Но всё же папино «я люблю тебя» было возможно пересчитать. Мама обогнала его на сто десять очков. У неё было сто тринадцать.       «Прости» трудновыговоримее, чем «люблю». Уоррен знал это по собственному опыту. Наверное, поэтому Бетти его бросила. И все остальные тоже. Могло ли это передаться по наследству? Страх чего-то настолько простого на генетическом уровне.       ‘’И ради этого я стараюсь?‘’ – вдруг задумался он.       — Когда я увижу маму в полном здравии, я вернусь сюда. Пешком, если понадобится.

***

      У него была всего лишь пара дней на сборы – пара дней на то, чтобы сочинить приятелям сказку. Но Уоррен ждал до последнего, и всё равно собирал вещи молча. Застёгивал чемоданы молча. Проходил мимо них тоже молча.       Медсестра сдержала негодование, увидев «обновки». Она вернула Журнал Роста, вложив курс всех необходимых антибиотиков. Ни к Хэнку, ни к Профессору он не заходил.       Уоррен не знал, как спокойно вздохнула мисс Беггинс. Он не знал, что случилось с их столиком в кафетерии и кого подселили на его место. Но в одном он был уверен, Курт при всём желании не смог бы забыть его.       В письмах он ведь был изобретателен.