Глава 23
1 февраля 2025 г., 01:36
Курт три раза перечитывал записку, и с каждым разом она нравилась ему всё меньше и меньше. Он аккуратно складывал её, по нескольку раз проглаживая сгибы, отдаляя секунду, когда бумага спрячется в ящик, и при этом того не желая.
‘’Всё хорошо,’’ – говорил себе демон, когда появились первые отметки в табеле. Это было крошечным преувеличением – всё было удовлетворительно. Он не выносил из учебников больше, чем мог, и потому не сильно переживал из-за этого. Это ведь не была физкультура. Нет, на самом деле это не была любая дисциплина, включающая в себя физику и Мистик. Она держала на него большой зуб за какой-то неочевиднейший огрех. Ничто того не умаляло: ни вопиющая пунктуальность, ни образцовое состояние униформы (и школьной в том числе), ни выдающаяся исполнительность. Скотт мог быть в десять раз сильнее его, а Питер быстрее ещё в сотню, любой парень в классе мог играть в волейбол лучше него – а он был просто собой. Он был Удивительным Попрыгуном, который пол жизни делал что-то гораздо интереснее, сложнее и опаснее школьных упражнений. Он мог лизнуть свой локоть, свернуться в крендель, вставая на мостик, он скакал бы через кольца, будь они в зале. Он мог заставить улыбку появиться на любом лице, не считая её. Мистик оставалась неприступной на земле и под ней. Курт не хотел ставить на ней крест, ведь всё оставалось хорошо.
‘’Всё неплохо,’’ – говорил себе парень, когда стало настолько прохладно и сыро, что дорога к церкви стала целым испытанием. Пребывание в ней тоже не отличалось комфортом. Он не знал кому стыднее смотреть в глаза: Жанне-Мари могла догадываться, а отец Патрик нет. Это ведь были просто мысли, ничего (никого!) конкретного! Никто не мог знать о его сомнениях, но Курт остро нуждался в том, чтобы видеть правду в чужих глазах. Непринятие. Осуждение. Он представлял, как каждая скамейка узнает и бремя лжи рассыплется у него на плечах. Он не хотел врать так же сильно, как и произносить это. ‘’Я буду гореть. Меня ждут истязания и страсти. Это ничем не искупить,’’ - повторял вместо истины. Что скажут остальные Люди Икс? Разочаруется ли Питер? А Джубили? По крайней мере, они уж точно не предадут его Анафеме, не должны были. Так Курт считал, и всё было неплохо.
‘’Всё… Это всё…’’ – подумал он, держа записку.
Вагнер чувствовал, как в ближайшем пространстве по взмаху руки – по росчерку ручки – исчез кто-то значимый. Кто-то, кто помогал исцелиться. Кто-то, кто на первый взгляд был беспомощным несчастным чудовищем. Исчез кто-то нуждающийся в друге, не оставив после себя даже маленького перышка или синей дымки.
Так не бывало раньше. У утраты другие запах, звук и вид. Она не могла начинаться на одном углу листка и заканчиваться на другом.
Он представлял, как Уоррен счастлив. Его окружает семья. Его друзья. Знакомые места, приятные вещи. Старые-новые крылья. Никакой боли. Он должен был улыбаться. Он, конечно, мог грустить – возможно даже чуть-чуть скучать– по своему обыкновению злиться. Он должен был смеяться и смешить других пусть даже немного грубо.
И немного легчало. Так и должно было быть: он со своими близкими, в своём доме, а демон – в своём.
— Он, кажется, строит мосты. Небольшая напряженность с родителями, ты э-э-э… понимаешь, — объяснил позже Хэнк.
— Он вер-рнётся, не говор-р-рил? — Курт хотел услышать что-то сверх «два старых, противных дела требуют моего внимания».
— Мы почти не виделись со дня выписки. И говорили-то только про самочувствие.
— Schade… — едва слышно сказал бес.
— Переживаешь за него?
— Я хотел бы попр-р-рощаться нор-рмально.
На ум не сразу пришёл подходящий жест. Курт бы точно не взял от него письма – будь там хоть ответы на все вопросы мира сего. Эта брешь должна была закрыться без единой соринки. Хватило бы посмотреть в глаза. Сказать напутствие. Выслушать его. Пожать руки. Обняться? О, только не это. Может, и хорошо, что с той случайности в коридоре они не пересекались. Если б собственная грудь хоть на миг соприкоснулась с его, он бы вряд ли смог отпустить.
Змей старался не думать ни о нём, ни об объятиях с ним – получалось из рук вон плохо. И заметно.
Впрочем, он не знал, что его выдало: тон или скрюченная горгулья поза под потолком.
— У тебя будет ещё много друзей. И у меня есть способ приблизить новые знакомства, — голос Хэнка был ободряющ, — Ты, наверное, заметил, что за стенами прихода люди не так уж и терпимы.
Уоррен бы сказал, что их и в храме терпеть не просто. От этой мысли на душе неприятно потеплело.
— Я хочу помочь. Будет лучше, если об этом будет знать как можно меньше человек – метод не очень искренний, но при необходимости я и сам к этому прибегаю. На генетическом уровне.
Вагнер наблюдал, осторожно скользнув вниз. ‘’Может, это подменыш?’’ – подумал про себя он робко.
Из белого столика достались часы. Он, разумеется, почти выронил их, стоило легкой прохладной стали коснутся ладони. Змей задел хвостом ножки всякой мебели вокруг себя, когда Зверь застегнул их на запястье и движением фокусника повернул регулятор на ребре. Внезапная улыбка сбила с толку. А потом он взглянул в зеркало.
— Mein Gott…
Он не понял, почему серые глаза моргают – откуда взялись они и почему так пялятся. Кожа, как у поросёнка, ушки круглые. Рука неверяще потянулась к правде – под пальцами породневшие бороздки и длинный лист уха. Он глянул в отражение, а пальцы –тонкие. Два чужих в одном своём. Курт поднял хвост, махнул им, согнул – перед ним пустота. Совершенно обычный человек.
Совершенный обычный человек.
Ни проклятый, ни мутировавший. Правильный, ни какой.
— Мочить и жечь можно, но в кислоту я бы руку не погружал. Покрытие лопнет по краям. Некрасиво будет.
— Ты сотвор-р-рил чудо, — прошептал он, крутя регулятор туда-обратно и глядя на этого парня, на себя.
— Ох, славно. Я волновался, что подарок тебя ещё больше расстроит.
— Подар-рок? Как это может р-р-расстроить?
Я нормальный. Уму непостижимо. Курт не мог представить, что, подойдя к случайному прохожему, вызовет удивление, ступор или отторжение – как обычный человек. На миг ему показалось, что именно этих чувств он и ждал, мечтая о том чтобы быть обычным.
У Зверя была ласковая улыбка. Щеки поднимались так, что у глаз вырастали гусиные лапки. Он внушал теплоту в любом обличье. Профессор Икс улыбался по-другому. Иногда перед зеркалом в туалете Курт пытался повторить за ним, но его клыки очень редко складывались в что-то дружелюбное.
— Спасибо, Хэнк.
— Генри. Для тебя Генри.
Он стал Генри не для кого-то, а для Курта. Он понял это, украдкой взглянув в зеркало.
***
Визуализатор вселял в него счастье, будто новую личность. Парень в зеркале улыбался чаще Курта, и могло показаться, что он рад, будто на него сияющими глазами пялился черт. Он был немного не в себе, предвкушая момент, когда Питер и Джубили узнают. Его распирал восторг – они даже не заметили перемен, ничего не подозревали. Ещё бы. Он не носил их, ведь уважающие себя люди что-то особенное всегда прятали. Школа готовилась к ночи всех святых медленно, но верно. Углы обрастали шерстяными паутинами, к стенам липли фетровые летучие мыши и паучата (детёныши, потому что настоящего большого Паука поставили во двор), где-то вскакивали пластиковые тыковки. Было и что-то настоящее в ближущемся празднике: тяжелый чугунный котёл каждый мутант, хоть сколько-то одарённый в силе, перемещал по школе, оставляя внутри записку со своим именем. Никто не знал, кто притащил его первым или первой и откуда, потому ходил слух, что котёлок пережил Апокалипсис. Некоторые энтузиасты откопали скелетики (на распродаже, конечно) и, нарядив, придавали им позы. На каждого студента, скрещивающих им руки, находилось трое, что строили им не самые красивые жесты. К слову, в свободное время народу в Школе стало меньше: кто-то помогал украшать корпус малышей, а кто-то искал в местных магазинах костюм. Была и третья прослойка: она прикреплялась ко второй. Были ребята, которые дразнили будущих колядчиков, ведь смысла в том, чтобы на одну ночь одеться монстром, как они говорили, не было. Ведь они были такими всё остальное время года. Классная жизнь была постоянной переменной. Приятной, потому что у Джубили были прекрасные конспекты; стабильной, потому что у Сэмми Дирка было много времени для приставаний; терпимой, потому что Мистик оставалась собой. Он, собственно, и к третьему фолу понял, что вне правил возникать за корзиной и ждать мяча, но сделал ещё один нарочно; и последний получил, когда до Мистик дошло – была провокация. Не считая его, на лавке запасных сидела Ороро, в противовес недовольная чем-то. Демон на самом деле не мог промолчать. Не тогда, когда рот подогревал секрет, который хотелось рассказать всем. — Что ты чувствуешь, когда погода меняется? — Чувствую, что меняю погоду. Несмотря на серость, она поддержала его тихий смех. — Разное, на самом деле. После Апокалипсиса с этим всё обострилось. Не всё так же очевидно, как с бурей. Теперь мне спокойно, когда идёт дождь. Ветер делает меня увереннее: только так я чувствую, что твёрдо стою на земле, — призналась девушка. Она вдруг отвернула голову, — Когда я влюблена, появляется туман. — Так одиночество делает воздух пр-розр-рачным? — Да. Становится труднее не замечать очевидное. — Хор-р-рошее чувство… — сказал он, получив вздох. — Если хочешь сделать вылазки теплее, просто попроси. — Это лишнее. Ты все делаешь пр-рекр-расно. Но если ты можешь сделать кое-кому небольшую бур-рю… Ороро было радостно. Но лужи становились больше. Мокрее, стылее. Гаже. А вылазки становились глубже. С каждым днём он возвращался всё дальше прошлое. И мерещились совсем не салемские переулочки, когда оседала сера. Змей начал снова брать у медсестры снотворное, надеясь избавиться от бреда. Или от всяких мыслей. ‘’Первая година. И он совсем один…’’ – едва не бормотал Курт. Если дождь был не слишком сильный, он некоторое время гулял по окрестностям. Он старался не думать об каком-то конкретном месте и просто бродил. Грудь грело при мысли, что он может не скакать по крышам и тыкаться по потемкам. Не привлекать глаз. Не зажигать факелы и скрещивать вилы. Эти мгновения стоило запомнить. В конце-концов, бес забрёл туда, куда его звало сердце. Всего пара минут к востоку, его можно было увидеть даже со дворика церкви. Даже забавно, что всё это время демон ходил вокруг да около. Будто избегал его. Это было очень уютное место, что нельзя было сказать по мрачным, грязным домам в округе. Чем-то оно напомнило школьную рощу. Под солнцем в тихую заводь входило немного людей, и, даже не встретив никого по пути, Курт знал наверняка – чувствовал каждой волосинкой на теле – там был Кто-то. Он делал каждое дуновение своим выдохом, придавал этому месту мир и покой – несчастливый, и оттого ещё более ценный... Воздух был абсолютно стеклянным. Когда Змей закрывал глаза, запахи становились неотличимы от парковых. Даже потёртые скульптуры не казались ему зловещими. Ему приглянулась парочка тяжёлых изваяний: одни улыбались, другие напоминали… кое-кого. Демон всё никак не решался задерживаться там до темноты: охранник не внушал доверия – ему не нравился отец Патрик. К тому же при нём всегда была чистенькая лопаточка и удивительно бодрая для его профессии улыбка. Однажды коса всё же нашла на камень – замшелый, чуть-чуть потресканный, облюбленный ящерками. ‘’Они не знают, где он…’’ – сразу подумал Вагнер отчего-то. Он долго вглядывался в одинокую плиту, а вычитывать там было нечего. Этого раза хватило, чтоб впредь обходить эту лежанку, а затем и всего кладбища. Могилка, конечно, из головы никуда не ушла. Чем ближе становился Хэллоуин, тем больше он думал о ней и о человеке в ней. Кто его проводил? Чьи плечи несли его ящик? Чьи руки его бальзамировали? Курт смотрел на собственные, ища ответ в перепутьях жил. Они дрожали, они изнемогали, призывали. И когда в пальцах холодело призрачное лезвие, провидение заставляло вернуться в лоно церкви и каяться за мысли перед Ним. Он смотрел на запястья, пока не становилось тошно, и когда взгляд падал на ступни невольно закрадывались мысли, жестокие и доселе непробованные... Он, к слову, поселился в церквушке недавно, радениями беса. Всё началось невинно – повода пожертвовать свободными средствами не было, а он и не нуждался. Захотелось. Курт ощутил прилив лёгкости, когда на лице священника расцвела улыбка. Собственные ладони показались ему мягкими, невесомыми. Красивыми. В привычку небольшое благо вошло отчасти благодаря Мистик. Возможно, сказывалось сезонное обострение, а, может, был кто-то подавал тревожные сигналы – тренировки стали усиленнее. Он был последним, кто начал уставать, и хорошего в том было мало. Гул пушек долго стоял в ушах, синяки от случайных столкновений ныли долго. Он скучал по тем денькам, когда целью было спасать роботов, а не становится их грушей для битья. Всё подводило Курта к тому, чтобы ждать визита в церковь с большим усердием и до последнего откладывать момент возвращения в Опасную Комнату, но… Сначала он успокаивал совесть тем, что молился у себя перед тренировками, а когда врать стало слишком стыдно, он стал добрее. Так это и называлось. ‘’В этом нет ничего дурного. Какое кому от этого худо?’’ – убеждал себя юноша, впихивая в коробку подаяний купюру за купюрой. Когда над трибуной появился Христос, он почувствовал… ответственность. Была и другая причина, из-за которой он чувствовал это. — Ты в последнее время расщедрился. — Я… Я бы хотел оставить это без шума, святой отец. — Благородный поступок, — похвалил священник. — Ты сделаешь ещё один хороший поступок, развеяв мои домыслы. Что-то случилось? Горло сдавил ком. Хвост дрогнул. Хватило раз взглянуть на собеседника, чтобы понять, что тот понял. — Я думал, я нр-р-равлюсь кое-кому и поэтому сделал кое-что… Ну, не сказать, что я пр-р-рям «сделал»… Я всё испор-ртил. Мне ужасно стыдно. Это… ошибка. Всё должно было быть не так. — Ты думал, почему всё же сделал это? Забавно, что память не подбрасывала ни одной секунды, когда бы он думал рядом с ним. Курту казалось, что каждая шутка была смешнее, чем была, каждое уединение длиннее, чем было. Казалось, что глядя в бледно-зелёные глаза, он мог только гадать, о чем или о ком он думает. — У меня никогда ещё не было такого др-р-руга. И, навер-рное, не будет. Усмехнулся! Он просто усмехнулся! — Кажется, я догадываюсь, что случилось. — Пр-ростите. Мне следовалодумать. — Сын мой, можно подумать, ты совершил что-то преступное! Язык присох к нёбу. ‘’Тяжелее ли помыслы деяния?’’ – таким вопросом мучился он. — Библия, конечно, признаёт дружбу, но что касается мнения церкви… Стоит прояснить статус ваших отношений. — Всё в пр-рошлом. — И о чём же ты сожалеешь? — Я завар-рил кашу! — Может, не доварил? Змею считал, что соблазн ходил вокруг этой мысли. Не думать о том, как всё могло бы сложиться, будь он чуть-чуть решительнее, было так же мучительно, как и жить в том мире, где он жил. Несмертельно, но поганно. — Вр-р-ряд ли кто-то захочет иметь дело с кем-то вр-роде меня. — Ты сильно заблуждаешься. Суть его догадок дошла до Курта поздно, когда отца Патрика не было рядом. Он старался не пересекаться с Жанной-Мари взглядами после того случая. Если б только это могло его уберечь. Курт боялся не её, а того, как она бы могла воспринять правду. В свете новоявленных открытий ему бы очень хотелось не быть её первым поцелуем, хоть сколько-то значимым поцелуем. Не от кого не могли утаится пятнышки и замятины, появившиеся на новой, грубой одежде. Всё стало очевидно, когда она обстригла волосы, и при том, всё стало ещё непонятнее. Она будто стала другим человеком. — Дьявольское отродье…— донеслось до ушей, когда Курт просто проходил мимо. Это было предсказуемо. Что было непредсказуемо – так это что он предал обычным словам, сказанному обычным тоном во вполне обычных обстоятельствах, значение. Тень, которую он бросил на неё, отпала. Не было никакой загадки или секрета. Это была естественная реакция. Кто-то должен был оставаться на земле, кто-то – под землёй. Непреложная истина. Некоторые люди просто не должны были пересекаться, в том числе и порождения Ада. С тех пор он держался ближе к стенам. Вдали от глаз, от мест, где грязные следы были бы заметны, от разговоров. Священник улыбался, издали давал понять, что ждёт его, а Вагнер переворачивал часы на запястье и кусал язык. ‘’Ты и так уже знаешь. Посредник ни к чему,’’ – говорил он про себя. Одна голографическая маска – ещё не проблема. Это не тайна, скорее тайночка. Уж эта-то никому не навредит, правда же? Искать ответ в деревянных глазах Спасителя было заведомо провально. Вместе с благом для всех своих близких, Курт молился о том, чтобы погода испортилась окончательно как можно скорее. Быть может, когда церковь ему действительно понадобится, он придёт невзирая ни на что.***
Нельзя было просто отказаться от лекарств, будучи хвостом мысленно в могиле. К тому же Змей был не из тех верующих, что считали празднество непростительнее уныния, и потому ничто в нём не дрогнуло, когда после изнуряющей тренировки он предложил друзьям развеяться. Предлог заготовили благородный – у Джубили нет сапогов, у Питера стёрлись кроссовки, а у Курта таких проблем не было (ввиду некоторых погодных явлений это обещало стать проблематичным). Неясно, как прознала Мистик – они были так же осторожны в выражениях, как в тот раз летом. И всё же она сделала большое одолжение: видно, чувствуя, что Курт встретиться с ними на остановке, она ограничилась неподъемным злым взглядом. Предчувствие с самого начала было отменным. Перед выходом демон поспорил, что доберется до пункта назначения раньше, и прилагая усилие, убедил спидстера стартовать раньше. Он ни секунды не сожалел о своём сюрпризе. На остановке Питер отвечал на пристальную улыбку беглыми взглядами. Разумеется, он выглядел тем недоумённее, чем ближе подходил незнакомец. — Задери меня черт! — вскрикнул он, всё поняв по одному единственному выдоху. Грудь распирало от смеха. — Ты э-э... Выглядишь... — на миг он стал нечетким. Курт почувствовал тиски на руке с часами и тут же обнаружил, что она синяя, — Ох, слава Богу. Он в панике крутанул циферблат, по спешке, конечно, перегнул. Выровняв регулятор, Змей осторожно покосился назад: неладное заметил прохожий, побледневший, оторопевший. — Нетипично – да, точно! Очень нетипично. — Спасибо. Не могло утаится, как воздух вокруг друга переменился. Демон не расстроился. Не было ничего плохого в том, что Питер притерся к старому Курту, обычному Курту. В автобусе Джубили встретила их ошарашенным взглядом и тактичным молчанием. Объяснения он берёг на обед. Поездка всё равно была чуть-чуть занимательнее истории о щедрости Зверя и измученных мыслей о письме(которое он все равно никому не покажет), хотя они и встряли в пробку: — И стоило оно того? — Конечно! Я не пытаюсь оскорбить, но меня по правде мутит от ваших скоростей и перемещений. — Пер-ремещения – этои впр-р-рямь самая непр-риятная часть, — это было сказано так задумчиво, что спутники рассмеялись. Курт улыбнулся – он не планировал прозвучить несколько двояко. — После сотни я однажды упал в обмор-рок. — Отстой. У меня как-то был обморок, от солнечного удара. — Пф. Я как-то сбил четыре машины, даже голова не закружилась. Шрамик в полруки, конечно, остался, но это так, фигня. Не считая того, что Питер сиюминутно задрал рукав и продемонстрировал доказательство случая, всё прошло мирно. Всё прошло мирно мимо каждой мусорки, двери, полк, мимо каждого незастеклённого прилавка. Змей следил за тем, чтобы друг не выглядел запыхавшимся, и активно давал понять, что следит за этим – Ртуть корчил показательно оскорблённые рожицы. Они думали, что Джубили не заметит того, как Курт сердито пытался задеть воздух. Они думали так, когда у неё вдруг разыгралась астма и пока не засверкал воздух. Единицы поблизости заметили. Он услышал разубеждения, доводы, а кроме них ещё два слова. «Мутантская шваль». Хвост в штанине задрожал, и стало страшно. Подобный тон он уже где-то слышал. Курт схватил компанию под руки и потащил их подальше. Он не разобрал, услышала ли подруга или ей повезло, но тут же понял – самому ему в тот раз удача широко улыбнулась. В обувной они всё-таки заглянули. А потом в одёжный-другой. Курт не ожидал заканчивать выбор покупок позже девушки, но не был сильно огорчен: он не помнил, когда бы сам выбирал себе одежду. Курт не сказал об этом друзьям, но, кажется, они всё поняли. Он набрал рубашек на смену, тёплые носки, ещё одни полосатые штаны, мрачную кофту, забавную шапку, летнюю шляпку и зеленый шарфик. Рюкзак для этого тоже пришлось купить. Пальцы покалывало от восторга. Джубили даже сказала, что ему идёт красный! К слову, это она убедила ребят сначала поесть, а потом заглянуть в игровой зал. Возражений пойти в людное место не было. В Курте проснулся «страшный аппетит»: он то и дело оглядывался вокруг и с толикой стеснения поглядывал на других. Никто не смотрел на их столик, никто не думал свернуть у клумбы, чтоб не проходить рядом. Всем было наплевать. И всё было превосходно. Отгремели поздравления со вступлением в икс-ряды, остыли шутки про икстремальные спасательные миссии и завал на работе. Вместе, конечно, друзья признали, что скучают по хвосту и острым ушам, и похвалили Зверя. Но недолго музыка играла – Питер предположил, что это было прощупыванием почвы. Защита была беспроигрышной: у Хэнка не могло быть настолько низкой планки. Джубили возражала, ведь статус однозначно добавлял Мистик привлекательности. Пришлось промолчать о том, что под героическим фасадом давно не проводилось и крошечного ремонта, даже уборки. ‘’Интересно, почему у Магнето нет таких привилегий. Он ведь тоже совершил подвиг, не убив… Или героем считается тот, в чьей голове закопошились в ответственный момент?’’ – размышлял Змей. И так, слово за слово о Рейвен, о чувствах, о разнице в красоте и привлекательности, и они подошли к наболевшему. Такому наболевшему, что могли выдержать уши только таких друзей. — Как вы понимаете, что влюбились? — вопрос эхом повторился в ушах. На столе осталось недостаточно еды, чтобы ответить на это поверхностно, с чавком или хрустом. — Был у меня один инцидент. Это не влюбленность в обычном понимании. Господи, я даже не знаю, как это описать, не используя «помешательство». Просто... странный опыт. — Мы никому не скажем. — Даже при Джин не будем думать. В её глазах полыхнули искорки. — Недавным-давно в недалёкой-недалёкой галактике… Мне было пятнадцать, ему совершенно точно не пятнадцать. Он был сильным, высоким, загорелым. У него были медовые волосы. А какие плечи, боже... Не ковбой – ковбои черное боди без рук не носят. Он был круче, чем ковбой. Он был героем. Он спас моё лето от тотальной скуки. У него был держурно шаблонный юмор, но он был таким классным. С ним я поняла, что мальчики мне точно нравятся. На языке у демона было то же, что и в голове в тот миг – ничего. Абсолютное честное ничего. И вообще он ел. Ему было не до мыслей. — И в чем подвох? — Мы могли быть с ним только полчаса, пока кассета не закончится. — Значит, ты положила глаз на настоящую кинозвездочку. — Ну, не совсем... ‘’А какую одежду предпочитает Уоррен?’’ – невзначай подумал Змей, перетирая крошки. — Я точно не знаю, откуда эта кассета взялась. Нет, я помню, что нашла еë на чердаке бабули; просто кому бы я не рассказывала, никто об этом реалити не слышал. Вот вы видели хоть один выпуск Моджоверса? — Звучит, как фуфло. Скорее всего, я смотрел. — Я вообще не так давно начал смотр-реть телик. Что это было за шоу? — Гладиаторские бои, квесты в каких-то футуристичных локациях и куклы инопланетных чудищ, прям натуральные. Кроме этого парня там ещë была девушка с шестью руками. — Ого... Она мутант? — Звучит, как хорошо спонсируемое фуфло. Случайно, не японцы снимали? — Я не знаю! Я вообще ничего не знаю про это! Ни по одному нормальному каналу он не шëл! — А у тебя осталась эта кассета? — Да, черт возьми! — Не знаю, что спросить, чтобы случайно не узнать, как ты её пересматриваешь. Больше, чем скользкому намёку, Курт удивился тому, как уверенно к этому отнеслась девушка. Виду он, разумеется, не подал. — Можно подумать, ты бы не сохранил кусочек от первой любви, если б мог, — она посмотрела на Питера с вызовом. Будто её не подозревали в чем-то бесславном. Будто обсуждали пиццу с корочками и без. ‘’Может, и нормально хотеть… – подумал он, вспоминая учебник по биологии. – Но говорить…’’ — Первая любовь – как первая поездка на машине. Кривая, неуклюжая и полная стыда. Мне кажется нормальным хотеть забыть о ней как можно скорее. — Твоя первая любовь разбила тебе сердце, да? — Растоптала, сожгла и развеяла в грязи. Я был слишком юн (это был пятый класс). А она была слишком замужем, — он в своей манере сложил подносы и отправил их в урну, — Вы наелись? – я нет. Повторим? Класс. Дуновение было ободряющим. Шум вне их столика был оживляющим. Отвлекающим. Не то, чтобы Курта нужно было отвлекать – то, о чём он действительно боялся думать, всегда пряталось в тени. Редко, ноэтонежданно-негаданно всё же вылезало. — Ты в порядке? Демон таял под её заботливым взглядом, чувствуя, как наружу рвётся признание. Это же Джубили! Не разочарованная им девушка, не монахиня, не мать, не сестра, не прокурор, не палач и не Дева Мария – это Джубили! Первая девочка-друг! Неужели она могла от него отвернуться? — Покажешь как-нибудь эту кассету? — голос был каким угодно, но не ровным. Она поразилась, но очень скоро на ней расцвела улыбка. Бес боялся выдохнуть. — Заметано. — У меня к слову тоже был инцидент. И перед ними рухнул стол еды. — Моя кузина родилась в мой день рождения. Всего одиннадцать минут разницы и пары родственников, пришедших на выписку к тëте, а не к маме. Ладно-ладно, почти все пришли к ней. Я рано об этом узнал. И поэтому не удивлялся, когда мама придумывала самые дурацкие отмазки, чтобы не видеться с ними на семейных праздниках. Оно и к лучшему. Я не люблю делится подарками. Торопливый тон друга выталкивал из головы всю дурь. Рука потянулась креститься, но демон себя одернул. — На день рождения моих младших мама отвезла нас в закусочную в пригороде. В местные нас не пускали – у меня типа была не самая чистая репутация. И там оказалась она. Она пролила на меня лимонад. В ней было что-то... отталкивающее и при том вызывающее странную жалость. Она предложила мне сендвич с ветчиной, но пришлось жевать картошку. Самое дурацкое, что я только под конец заметил еë бейджик, и всë сложилось. Я навещаю Ванду по праздникам иногда. — Кр-р-расивое имя. — Это всë, что ты скажешь? — опешила Ли, — О, да вы оба просто хотите меня наколоть! — Я не вру! — Лучше бы врал! Это же сестра! Фу! — Кузина вообще-то. Дочь единоутробной сестры матери, а там и седьмая вода на киселе не далеко. — Непр-р-равда. Слишком тесная связь. Не знаю, есть ли у Мар-р-ргали дальние племянники или племянницы, но я бы точно не смог... Угх... Даже думать об этом пр-ротивно. — Между нами ничего не могло бы быть даже, если бы я знал! — заявил оскорбленный Питер, — Вы не встречались с ней и не знаете, какое впечатление она производит. Она витает в облаках, но это действительно немного жутко – она будто бы реально не в себе... Не знаю, как ещë это объяснить. С ней клево дружить. Местами. Но не более. Для, должно быть, пару секунд молчания показались ему бесконечными. Исчез трёхэтажный бургер. Затем большие сырные палочки. Потом пинта колы. — Короче, это самая сомнительная симпатия, которая у меня только была. И скоротечная тоже. — А я-то переживала за парня из телевизора. — А у тебя что? Мелькнула улыбка. Взгляд стрельнул в одну сторону – в другую. Опять беспечный вид. Если одна девушка его плавила, то с подкреплением Курт испарялся тоскливой серной дымкой. — Ну... Всë запутанно... — через силу признал Змей, — Навер-рное, я в инциденте пр-р-рямо сейчас. — Мы еë знаем? Две пары глаз заблестели. Он прикусил язык. Вёсла можно было сушить. Он чувствовал, что не солжёт ничего убедительного. — Еë? Э-э... Она... Вы точно еë видели. — Так значит, она где-то в Школе. — Как вы познакомились? — Это случилось давно... — враньё. Почему? Курту казалось, будто с первой до последней встречи прошла вечность. — Из-за меня она упала и удар-рилась. Сильно. — Господи, ты еë ударил? — Чел! Ну… ох, чел! — Я попал в незнакомое место и запаниковал! Я не хотел еë бить! Я толкнул еë... Друзья перекинулись вымученными взглядами. — И что было дальше? — Мы пр-ровели некотор-рое вр-р-ремя вместе. Она... возможно, пр-ростила меня… Я хочу вер-рить в это. — Ты сделал что-то, чтобы заслужить прощение? — Ну да, — не раздумывая, сказал Змей. — Она задела меня пар-ру р-раз. Небольно. Но ей было весело. — А потом? — Тепер-рь я не могу не думать о ней. Она такая темпер-раментная. Самодовольная. Не могу подобр-рать нужное слово, но она действительно schwierig... — последние слова он произнёс потише, — Ещё она забавная. И всë жедобр-рая, мне кажется. Конечно, она бывает р-резковата, пр-редвзята и очень невежлива, но… Иногда я могу её понять. Она чем-то похожа на меня. Мне даже казалось, что она тоже об этом думает. Они засияли, как две монеты: — Черт, да когда ты только всë успеваешь! Я думал, ты проторчал всё это время в лазарете! — Ты уже говорил ей о том, что чувствуешь? Губы пересохли. Курт вдруг подумал, что Жанна-Мари, Хейзер и кто-либо из знакомых женщин, под это определение не подходят. О ком он говорил? С чем он говорил о ком? Сглатывать было тяжко. — Мы не сходимся в интер-р-ресах. — Что это значит? — Пр-ричина внешняя. Вагнер вдруг почувствовал нужду положить в рот что-то съедобное. Он не поднимал взгляд – а оно было и лишним. Они тоже тупили глаза в стол. — А мне кажется, на некоторые вещи в парне можно и закрыть глаза. — Она недальновидная, — прорезюмировал Питер. — Парень такого вида имеет кучу преимуществ над прочими. Во-первых, если на неë нападут, то тебе не придется драться. Ты не выставишь себя агрессивным животным и одновременно окажешься в ситуации рыцарем. Если, конечно, они испугаются миловидного черта. — А что во-вторых? — Ревность. Скорее всего конкуренция будет не слишком большая – уж извини, хорошие мальчики сейчас не в моде. Ну и самое приятное: у тебя не будет конкуренции совсем. — Почему? — Чел, подумай. Сколько ещë на Земле есть таких же, как ты? Если девчонка посмотрит на тебя хоть раз, то какие шансы, что после она заметит обычных ребят, скажем, вроде Скотта? — Это уже не важно. Мы... Она... Ох, ну... Понимаете, она не должна мне нр-равится. Такие, как она. Она, в общем-то, и не нр-равится мне в этом смысле. — Она что, сатанистка? — Нет, конечно нет. Она... О, знаете, дело совсем не в ней. У неë вполне естественные вкусы. — Говоришь «не в этом смысле» и сразу переключаешься на еë предпочтения. Ага. На это оставалось почесать затылок. ‘’Я в ловушке,’’ – подумал демон. Мысль эта повторилась снова и снова, пока не стала приговором. Если он признает очевидное, то придётся или врать всем или гнушаться правды всю оставшуюся жизнь. Ему казалось, что призрак Уоррена стоял за ними, бурил знакомым ненавистным взглядом и ждал, когда с языка соскочет мерзость. Что бы он сказал? Несомненно, что-то лаконичное, что-то подходящее. Больной. Недоношенный. Грязь. Курт спрятал лицо в ладони. Горело. Он ощущал себя в прежней шкуре, и она давила. Стыдила. — Если ей не нравится в тебе что-то, то это не твой человек. — Если ей не нравится в тебе что-то, что ты не можешь изменить, то это не твой человек. Слышать тревогу в их словах – бальзам на сердце. Не без горчинки. Заслуживал ли такой, как он, столько заботы? ‘’Хорошо, что они не знают,’’ – подумал чёрт. — Ты не думал присмотреть кого-то похожего? В смысле, уже вот в этом смысле. — У меня с этим туго... — Знакомства и флирт – дело десятое. Начнем с малого. Как она выглядит? Как будто это мало. Как будто это совсем не имеет значения. Изобразить то, что нужно было так просто. Он видел перед глазами Жанну-Мари, еë улыбку и губы, тянущиеся к нему. — Ср-редний р-р-рост... — чтоб достаточно было лишь наклонить голову и... — Недлинные волосы... — … зарыться носом в мягкие ангельские завитки. — И светлые глаза. На миг их не стало, и ненависть фантома иссякла. Уоррен был таким, как в коридоре. Спонтанным. Подобревшим, помилевшим, неосторожным настолько, чтобы оставить в синем сердце обманчивый след. Печальная улыбка растянулась на лице. Лжец был не на их стороне. — А ты говорил, нет вкуса! — после благоговейной тишинки возгласил Питер. — Ты думал о Софи Кукушке? Нет, постой... Софи не интересны мальчики. Я слышала, что Эсме увлекается таким. — Вы их различаете? Серьёзно? — Они очень кр-расивы. Но телепату со мной будет скучно, — он тихонько усмехнулся. — Вряд ли. Если ты, например, услышишь Бога, она сможет сказать бред это или... Ну... не бред? — Я думаю, Богу будет непр-риятно, если телепат подслушает пр-риватный р-р-разговор-р. — А его собеседнику? Представьте, сколько пророков останется без работы. — Он же не в своей голове. С чего бы Ему выкобениваться? — Любая голова создана им по своему подобию. У него авторские права или типа того. — Любая человеческая голова, — поправил бес. На лице спидстера скользнула улыбка. И Джубили как-то расслабилась. Курт любовался ими. В тот миг он бы очень хотел повернуть регулятор на запястье. — Как думаешь, каким бы был наш Бог? — Я... Впер-рвые думаю об этом. Почему бы не оставить всë, как есть? — «Всë» придумали люди. — Насчет «всего» я знаю мало. Но мне кажется, «Тот, кто ходил по воде, исцелял слепых и сотвор-рял из кр-рошек хлеб» звучит не очень-то по-человечески. — Ты кстати уже ходил по воде. — Значит ли это, что мой отец... Господи...***
Насчёт Хэллоуина появилось смутное предчувствие, проявлявшееся в участившихся кошмарах и несварении. В одной зол из двух была приятность – сон хотя бы находил сам. И Курт хорошо помнил, когда это началось: в день, когда Мистик отдала приказ отрабатывать сражения. Ни у кого вопросов не возникло. У Змея тем более. Он огребал меньше, чем мог бы. Все видели, его стратегия выделялась, и если лазерам, молниям и плазме демон технически мог что-то противопоставить, то Питер и Джин заставляли его поднапрячься. Дело было не в том, что они били даже не вполсилы, не в том, что он оказывался в безвыходной ситуации – или в телекинетической онемении (никто не понимал, почему она просто не велела никому не нападать), или в отбитым от любой поверхности за долю секунды. Дело было, конечно, же в ней. ‘’Нападай. Бей. Делай больно,’’ – во всевозможных интерпретациях упорно назидала она. Мистик говорила, что драпать – позор, что они должны знать слабости друг друга, если кто-то завладеет завладеет разумом члена команды, что это был не настоящий бой и проявить себя они были обязаны. В основном Курт хоть и косил под дурачка, но в это действительно не верил – ожоги-то у его друзей были самые что ни на есть настоящие. Дошло однажды до того, что она принудила Циклопа стрелять в него, пока не закончится выносливость и дальше. Испытание веры демон, по собственному мнению, прошёл, потому что в лазарете она читала ему лекции персонально. Вагнер тогда подумал, что слишком мало значения придал когда-то словам священника. Солдат. Было в этом слове что-то неизбежное, заблаговременно вызывающее сожаление. Рейвен не стала расспрашивать или предлагать ему уйти, видимо, решив, что дрожь от жжения. Он мог, бесспорно, он мог и несмотря на всё… Несмотря на всё что? ‘’Это плохо. Это всегда заканчивается плохо, а я этого не хочу…’’ – повторял он про себя. Поэтому ощущения праздника никак не зарождалось. Они, конечно пытались состряпать костюмы, раздобыть конфет. Не замечать слона в комнате было нелегко, но друзья старались. Они размышляли, было ли расставание Джин и Скотта долгим, были ли коллекции насекомного клуба классными или стрёмными, был ли у Магнето, что часто вдруг зазвучал по ящику, какой план. Он думал, что сможет найти отдушину в учебниках, и быстро понял свою ошибку. Ночь всех святых прошла мягко говоря на троечку. Некоторые студенты не смогли пропустить трёх иксов в коридоре, не устроив прожарку самодельных одёжек. Больше, чем за бумажную треуголку, Курта задел гримм Питера – какие-то ребята сказали, блевотня, а не труп. И ладно бы только это. Электричество отрубилось, не успели они выйти из своего корпуса. Хэнк отправился воевать с проводкой, а все, кто остался скрылись по углам, как настоящие вурдалаки. Утро они встречали страшилками. Дальше должно было быть легче, свет должен был вернутся. Но свечи растаяли, а дым рассеялся. Он и не думал, что самая большая дыра в груди зарастёт в другой безумный день, но хотел бы, чтобы в бреши – светлой, негрубеющей – швы, которые он с таким трудом проделал, не расходились.
