das Wiederherstellung

[СНАЧАЛА]       Дороги ему никогда не нравились. В неторопливом петлянии по теням домов, а после и небоскрёбов не было ничего и близко увлекательного – не тогда, когда вид сверху был так хорошо знаком. Ангел согласился бы скользнуть через портал или в серное облако, лишь бы не пялиться в окно и не терпеть отца напротив.        Он не думал, что все его вещи уместятся в один чемодан, и раздражал неимоверно.       Незачем было ждать его в машине, как детсадовца, незачем было разговаривать, незачем было напоминать о том, что его голова побывала в аду и напрасно притворяется, будто этого не было. Бесспорно самой бессмысленной вещью был плащ – главная причина папиного присутствия. Навязанный подарок. Обязательство. Бессмысленное ограничение. Глупость была внутри и снаружи, разница была в том, что держать рот закрытым было проще, чем уши. И всё же он не мог сказать, что терпел – он ждал. На половине пути Уоррен подумал, что дома его может караулить развод, и ни капельки не ужаснулся. По-настоящему терпеть Уортингтона-Младшего, все его подарки и все-все обязательства, много больше шести часов без перерыва очень вредно для здоровья.       Папа заполнял салон расписанием. Могло показаться, что он долго планировал этот день, но Ангел знал, что у него не менее ответственная помощница, и предполагал, что они сколотили эту программу накануне ночью. Он глядел на отца так, будто тот взаправду поднял отравленную мать и посадил за письменный стол. Уортингтона-Младшего не брали упрекающие глаза. Так методично разжевывать то, к чему ни у кого интереса не было, нужно было постараться. Он явно был где-то не здесь. Может, папа мыслил себя в своëм кабинете, может, за бледной решеткой графиков. От него даже толики желания рассмотреть сына не было – его рассеянный взгляд привлекало лишь какое-нибудь нарочное движение. Он бы не сделал ничего. Таким Уоррен боялся отца совершенно по-другому: таким Уоррен боялся стать в будущем.       Открылось второе дыхание, чуть только каменная стена появилась в поле зрения. Усталость исчезла – ангел со связанными, покрытыми крыльями влетел в дом. На уме ни багажа, ни мысли. Только она. ‘’Где она? Где хозяйка?’’ – разлепив губы, спрашивал Уоррен. Испуганные незнакомцы указывали наверх. В общей спальне её не нашлось. Она была в своей, на краю большой кровати. Ни техники, ни трубок, ни её запахов. Коробчонки, разбросанные на подносе рядом, да кувшин со стаканом. Уоррен наделал шума ещё в коридоре, но она не оставила книги. Глаза в морщинках скользили по строчкам без интереса. Разыгралась на яву та фантазия, где он, истощённый и прозрачный призрак, видит домочадцев за рутиной. Если то сон, зачем она его всё-таки замечает? Выдох вырвался дрожащий.       — Господь всемогущий... — неровный, несчастливый голос магнитом потянул отмершего Уоррена.       Что ещё сказать? Еë глаза полнились блеском, и каждый шаг делал мамино лицо только хуже и хуже. Теперь это было видение, с бесконечным движением и короткой дорогой, с ощущением бездны под ногами и настоящими судорогами. И проснуться было сродне каре – он не был готов расстаться с мамой так скоро. Одно хорошо – бледность исчезла. Когда Ангел возвысился над ней, она стала красной.       — Мой мальчик…        Уоррен оказался сидящим, увязнувшим в её сухих крепких объятьях, когда пришёл в себя. В забытой колыбели мира, как тогда, когда он расстраивал её – болел, плошал или был недостаточно хорош – были свист ветра, шелест простыней и её пульс. В самом деле словно опять мальчик. Словно никто и никогда ему не запрещал эту слабость.       — Это он с тобой сделал? На самом деле, это не должно было прозвучать. Ничто из человеческих звуков, кроме всхлипов и тихих счастливых хныканий.       — Неважно. Теперь всë неважно. Ты здесь. Боже, наконец-то ты дома... Его будто вырезали с одной картинки на другую – с сюрреальной фотокарточки на розовую открытку. Но и идиллия длилась преступно мало. Как чудесно было бы, прерви её кашель, шаги слуг, визит доктора, даже отец справился бы с этим лучше. Это случилось по вине мыслей – Уоррен медленно отстранился.       — Без тебя здесь жить невозможно, — сказала Кэтрин, будто покойница обитала в этом доме всё прошедшее время.       Пару минут назад Ангел боялся заплакать. Однако внутренности застыли. Они впивались холодными краями в кожу. Пока он вставал, она схватила его запястье.       — Стоит пить меньше отравы, я полагаю.       Несмотря на заявление, сил отнять руку не нашлось.       — Я проглочу полгаллона, если ты ещë раз сбежишь черт знает куда с какой-то шпаной, а остальное запихну тебе в глотку, неблагодарный ты ребенок! Мы тут все с ума посходили, пока искали тебя! Не смей так делать больше! Никогда больше! Никогда раньше она не тискала его, не кричала так, что вены на шее вздувались. Но таблетки, с которых, казалось, только сняли плёнку, резали глаза и не давали забыть. — Ты успокоишься, если он перестанет выглядеть как уличная рвань? — возникнув словно из кошмара, спросил он. — Пожалуй, — тут же отозвалась она. И вздохнула. И отпрянула. Мама решительно отвернула голову, взялась снова за Вирджинию. Крылья взныли за всё тело. Уоррен себя не чувствовал. Он не был готов оказаться в том бескрайнем море, что залегло меж ними, и теперь это стало безумно ясно. Но он был должен. Когда от комнаты их отделяло достаточное расстояние, Уоррен упёрся в пол.       — Тебе совсем её не жаль? Папа остановился тоже.       — Это лицо показывали в новостях, — его зубы скрипели, он тоже еле сдерживался. — Будто этого мало – пришлось хорошо постараться, чтобы развеять небылицы твоего бывшего дружка. Тебе повезло не слышать эту… дичь.       — Сказать спасибо?       — Мог бы для разнообразия! — с перекошенным лицом рявкнул отец, резко обернувшись.       Немногие знали, что Уортингтон Младший от волнения поправляет галстук, бабочку или верхние пуговицы – на людях для этого он дёргал жену. Неведомым способом лёгкое удушье вернуло ему прежний облик. Уоррен прежде считал это глупостью («прежде» было до знакомства с неразбавленной бутылкой).       — Я горжусь ей. Такому терпению можно позавидовать; особенно, когда речь заходит о тебе.       ‘’Ловко сыграли,’’ – гневно подумал Ангел. Он не ощущал вокруг себя ловушки, но умом, конечно, понимал, что ходит по тонкому льду. То, что дóлжно было быть сделано, душу не грело, а то, что он продолжал делать, и подавно. Поверить себе сродни подаче страху, а им – сладкой печальной сказке. Уоррен с глубокой неприязнью смотрел отцу в затылок, с неохотой представлял следующую встречу с матерью. Он не любил рисковать, особенно тем, что уже терял.       Папа спустился с ним в столовую; ели молча. Он настоял на том, чтобы тем же вечером был нанесён визит сводщику. Спорам не было места, как и обычным разговорам. Уоррену казалось, что с ним трапезничал глухонемой.       Пальцы сами тянулись к щекам. В памяти горела зудящая, жгущая боль царапин от падения. Останется шрам? Хотя бы подкожная неровность? Уоррену казалось, что, если на теле не будет следов – доказательств, на склоне лет (а может, даже в возрасте папы) он помешается на случившимся.       Поглядывать на папу за едой – старая привычка. Странно, что сохранилась. Ангел смотрел с обвинением и, как бы то не досаждало, – виной. И то, что отец отвечал чуть большей горечью, отпускало мурашки.       Он действительно ждал заветного часа: чемодан хранил пожитки, а постель – следы от беспокойного лежания и шевеления крыльями. Страх, что его повезут не под лазер, а под нож был свеж и щекотлив. Уортингтон Младший ехал в другой машине позади, а потом, чуть ли не дышал ему затылок вплоть до дверей кабинета совершенно не успокаивало. ‘’Он тоже боится,’’ – убеждал себя он с упорством верующего.       Но, видимо, за плохое поведение ему приставили настоящего ангела-хранителя. Инструментарий мастера не напоминал пилу или электрический тесак, и можно было выдохнуть, когда сорочку накинули поверх рубашки. В конце процедуры он почти выл. Бережность и исполнительность ударяли в голову. Дикое, соблазнительно слово – сервис! Рецепт уходовых лосьонов почти сразу попал отцу в руки. К плёнке Уоррен вопреки настоянию привыкать не торопился, предчувствовал, что семейный врач озвучит его мысли – кровь справится с этим очень скоро.       В поездке обратно их было трое: он, отец и благая тишь.       Не считая заявленной боли, Уортингтон чувствовал себя собой. Он был готов урчать от радости! Было что-то чарующее в том, как с ним был обходителен персонал. Может, они знали его секрет, может – нет. Плевать. Парикмахер приехал на дом и даже смог что-то подправить. Ангел долго крутился перед зеркалом в своей ванной потом. Он почти улыбался. Почти.       Перемены отметились особо вкусным и не особо людным ужином. Он даже порадовался, что получил отсрочку от маминого мнения, конечно, не сильно. Уортингтон Младший как будто старался сделать всё, чтобы в случившееся с ней нельзя было не поверить: и говорил мало, и лицо хмурил. У ангела самого рожа никак не могла примириться с тем, что доктор, знающий его с пеленок, поддерживал эту мерзкую ложь. Они не просто сговорились: Уоррену успели показать название отравы, анализы недельной свежести и заключение криминалиста (чьё присутствие и заставляло думать, будто всё это фарс).       Его след у её спальни стыл быстро. Не зашёл. Мутило. В голове это просто не укладывалось. Отчего-то при мысли, что яд был в знакомом бокале и – того чудовищнее – был на маминых губах, он содрогался. Взглянуть на неё снова, не будучи уверенным, что всё вокруг неправда, он не мог тогда; и то, что случае много более худшем он не смог бы просто увидеть её живую, его не остановило.       Он внушал себе, что не боится кошмаров, потому их не было. Это нормально. Нормальнее, чем всё, что случилось с ним за год, и тем ужаснее.       Последнее утешение он нашёл в ремнях. Их вид, брошенных на пол, будто униженных, согревал и заставлял дрожать. Никогда раньше он не расправлял крылья в своей комнате с незапертой дверью. Никогда раньше ему не нравилась пустота в груди.       Уоррен думал о том, что скоро всё примет старую форму – и перья, и волосы и жизнь. И том, что больше ничто не будет, как раньше.

***

Уортингтон Младший предпочёл назвать лишние выходные дома «сборами к школе». Его сын поздно ложился: Академия даже во сне его преследовала. Неприятно признаваться, но тому было необходимо развеять эйфорию. Шастанье по родным коридорам и сование носа, куда ни попадя, оказалось чрезмерными.       Он скучал по сдержанной лепнине над фешенебельным убранством – средним пальцем с дорогим перстнем всем порядочным и беспорядочным пристанищам Уоррена за минувшее время. Увидеть их в неизменности было настоящей радостью. Она горчила только наружностью дома. Любимые дубы заменили бестолковые, могильные кипарисы. Не столь значительный, но всё же повод для скандала.       Другой заметной вещью стал свет. За упущенное время он стал мягче, чуть-чуть рассеялся – теперь зеркала каждой комнаты ловили проблески из окон. Помещения становились прохладными, не особо ждущими. Одно хорошо – под вечер лампы-таки включали.       Мама явно преувеличила состояние дома. Как бы Уоррен не петлял вдоль стен, а видел всё те же картины, шторы, вазы – лишь цветы уступили место нецветковым растениям. Внутри капитальных изменений не было. В этом было что-то лестное, но…       Неужели его смерть и впрямь обошлась им в парочку сорняков? Долго печалится не пришлось – любопытное дело нашло его. В часы уборки он прятался по углам и наблюдал: чужаки в штатской форме орудовали в доме. Они пугались, когда замечали его – и даже когда парень изображал улыбку, от него старались отдалиться. Уоррен не узнавал никого, но не верил, что родителям удалось заменить всех. Из прежних людей должны были остаться адвокаты, семейный врач и личные ассистенты – все те, кто знал больше положенного и получал за это щедрое жалование.       Последние лица были особенными. Строго говоря, таким подручным, исполнителем практически любой прихоти, располагал только Уортингтон Младший, разорванный между работой и домом на неравные части. В подчинении у его жены и сына были консьерж и нянька соответственно. От последнего – Трэвиса, и открылись подробности о новых людях. За чашкой кофе. И непринужденной беседой. Он заступил на смену по вызову. Просто и без вопросов. Трэвис к слову хоть и был мужчиной немолодым, видавшим виды, готовым к любой реакции, но ничего о причине текучки не говорил – лишь рассказывал, как новичков стращали. По глазам читалось всё. Его волновало то, как год провёл Уоррен, а тот в свою очередь (не вслух, конечно) размышлял о том, что делал прислуга сбежавшего ребёнка целый год и за что получал.       Ассистентство Трэвиса сопровождалось больше опекой, чем принеси-подайкой. А перспектива вернуться в скорлупу Уоррена не радовала. Его «хочу» теперь пересекались с «могу» так полно и часто, как это возможно. Ему не нужен был присмотр… Он глядел на Трэвиса, стараясь забыть, кто чаще ловил его с деревьев, приносил игрушки вне праздников. Не получалось. Трэвис не был папозаменителем, ему недоставало ума и контроля над Уорреном, да и не сказать, чтобы в том была необходимость. Помощник не скрывал, что с Уортингтонами его связывают в основном зелёные узы – он был не из тех потомственных прислуг, у которых долг превыше любой выгоды. Ангел ценил его честность больше других, потому что только ему было известно, как она на самом деле выглядит, сколько ей лет и в какой больнице она лежит.       ‘’Это привилегия. И она останется за мной даже, когда я уйду отсюда,’’ – твёрдо сказал себе Уоррен. Первым поручением Трэвиса стала одна незаурядная книжонка и, чтобы он не подумал лишнего, коробки да улун.       Возникло дежавю. Всё возвращалось на круги. Смещение было незначительным.       Но почему-то не легчало. У таких перемен не было «зачем». Большие сильные крылья, спокойствие и удобство были дополнением. Наградой за выстраданное или, вероятнее всего, удачей. Ему нужен был итог. Земля, от которой можно было оттолкнуться, которая почти случилась там, в школе Ксавьера. Новое начало.       Дом вместо этого давал правду.       Что ничего не кончено, он понял ещё в день приезда, когда увидел в комнате вещи. Груз.       Фотография с ним. С ней. И с ним, и с ней. Билеты, праздничные открытки. Персональная кружка. Осколок урны, которую пыталась украсть загадочная незнакомка с английским акцентом, как назло с пурпурным цветочком, а не каким-нибудь листиком или пташкой. Этот мусор отнимал место под кроватью у по-настоящему стóящих секретов. В шкафу только одна рубашка была сложена – та, которую надевала она после недокоитуса. На столе два учебника по физике – в одном были вложены злобные записки от братьев и сестёр.       Грязь эта и другая коснулась даже полки с самолётиками.       На лице залегла большая, угрюмая тень. Уоррен злился. Он будто смотрел на беспорядок, который устроил в пьяном угаре вчера. Эти вещи отравляли всё вокруг. И потому рука не дрогнула отправить часть жизни на помойку.       Удовлетворение ощущалось слабо, и всё же Ангел не чувствовал, что сделал ерунду. В немедленном порядке следовало забыть. Они ведь были практически призраками. И он о них не думал. Голову занимали мысли о том, что будущий Уоррен скажет себе спасибо. Вечером он, прогуливаясь нарочно мимо отцовской комнаты, подслушал разговор. Главным вопросом ближайшей семейной трапезы обещали быть отнюдь не противные коряги вокруг дома. Старая песнь на старый лад. Удар по стене разбудил прошлое – прежде его кулак не оставлял вмятин. И болел. К тому же раньше он доносил несогласие с их беседами до укромного места. Когда голоса притихли, а сердце заколотилось где-то под горлом, Уоррен вспомнил почему. Хитрая привычка как бы всё ещё была никем не обнаружена. Радость, что мать встала на ноги, его не тронула. Он не присел перед ужином – рассекал по комнате, сметая, швыряя, что не так лежит, и возвращая на место то, что ещё можно было вернуть. ‘’Прилетели, блять!’’ – почти срывалось с языка. Месяцы, когда он был прикручен к кровати! Страшный год в неизвестности, лишениях! Всё тёмное время до этого, со дня, когда на ребячьих лопатках появились синяки, – всё бессмысленно…       ‘’По крайней мере, сейчас я заслужил это,’’ – уже уставши, подумал Уоррен. Не один он тратил дни – были и те, кто по его вине исчерпал вообще всё.       Свет в столовой недостаточно приглушили. Лампы действовали на нервы и добавляли родителям лет и огорчения. Даже у прислуг, явившихся на пару секунд, подергивались руки – точно так же под рубашкой дрожали перья.       Славно, что не слетелась вся семья – тогда бы утратилось и то немногое, для чего такие ужины действительно были нужны.       — С крыльями надо что-то делать.       Видно, за его отсутствие папа забыл – серьёзные разговоры требуют небольших предисловий, за которые голос выровняется настолько, чтобы доходить через длинный стол без излишней громкости. Но кровь забурлила от другого.       — Угощайтесь, — с едва уловимой злостью произнёс Ангел. — Меня пока больше интересуют ножки. Шон делал?       — Шон уволился, — сообщила мама сразу же отстраненно.       — Уволился? Я думал, это вы устроили кадровый ад.       — В основном. Но у него случилась...       — Новый повар прекрасно справляется, — с нажимом проговорил отец, сжимая столовые приборы. Как будто совсем не репетировал.       Уоррен даже чуть-чуть расстроился. Шанс перейти к менее резонансному проступку был потерян. Подумаешь, жить под одной крышей с убийцей. Вот крылья – это уже причина тряски.       — Когда ты вернешься в школу, они доставят хлопот.       Безумно деликатно. О чьих именно хлопотах переживал Уортингтон Младший?       — Мне нравится нынешняя школа, — будто он не знал, зачем его принудили забрать оттуда все вещи.       — Ты называл еë клоповником, — обманчиво мягким тоном напомнил папа.       — Ты нашу башню называл блядушником. И возвращаешься туда каждый день.       — Это моя работа.       — Не пристало такому труженику есть индюшку и не в праздник.       — Нет, но что ты знаешь о труде, мальчик?       — Что я знаю?! Я?!       — Вы ведëте себя, как сволочи.       — И в кого я такой, ума не приложу! Кэтрин так гневно сверкнула глазами, что Уоррен аж стушевался. Её холодок расслабил терпкую атмосферу.       — Так… Что произошло с Шоном?       — Мы не договорили.       — А у тебя есть, что добавить? — не удержался Ангел.       — Будь этот калека профессором хоть с тремя степенями, мой сын не будет учиться в какой-то конторе подчинённой группки! Это – сброд, по-другому это не назовёшь! Ты серьезно хочешь поставить крест на своей карьере и состоянии из-за этого?       Хотелось надеяться, что он просто прослушал ту часть, где папа пересказывает маме встречу в школе. Отзвуки её были очень громкими. Спина, увеличенная, сутуловатая, зашлась судорогами. Уоррен старался не двигаться.       — Как это помешает мне сидеть за столом и управлять кретинами?!       — Эти кретины съедят тебя с потрохами, дай ты им только повод. Уоррен сделал несколько укусов. Вилка ни разу не нашла на зуб – ничто его не выдало. Он выбирал самый прогорклый ответ, на который был способен.       — Не заметил, как ты похудел.       Немного подождав, он почувствовал медленную улыбку человека, для которого эти слова имели значение почти первейшее (вне семейных и рабочих дрязг), очень заразительное.       — Видно, немного потрохов осталось. Тишина. В тот раз, когда Уоррен отказался от лекарств и резки, было точно также. Он долго парировал взгляд отца, всё ещё гнущего своё, ржавое и порядком расшатанное. Всё ещё уставшего, всё ещё не готового ни для чего нового. В таких же бледных радужках Уортингтона Младшего тлела боль. Он, конечно, помнил тот раз и другие, когда между ними появлялись трещины. А может, в тот миг он в сердцах называл мальчишку перед собой приплодом.       Одной жалости не хватило, чтобы заставить Ангела проявить благоразумие. Он отвернулся, потому что у него тоже были глаза. И у него было чувство, готовое вырваться перед близкими.       — Все совершают ошибки. Кому-то хватает храбрости признать их и исправиться, а кому-то...       — ...А кому-то нужно замолкнуть, — возвестила мать очень неприятным тоном, — …и по-человечески поесть.       Её бокал опорожнен, тарелка наполовину пуста. Уортингтон только тогда заметил, что их с отцом стулья расположены дальше друг от друга. Не столь бледная, но прямая и оттого высокая, она всё равно выглядела сурово. Её отравитель должен был быть безумцем.       — Мне казалось, ты совсем не скучал по ремням.       Он по её дыханию понял, что нужно было промолчать. И он держался! Держался-держался-держался!       — Ремни лучше ножей, игл и капельниц, — и всё же не сдержался.       Серебро звучно лязгнуло по фарфору. Кашель вдалеке заглушили стуки по груди. ‘’Бля,’’ – в сердцах протянул Ангел тут же. Мурашки пробежали по телу.       — Спасибо за испорченный вечер, Уоррен. Так семьи и должны воссоединяться.

***

      Перед выездом Трэвис сдёрнул с него плащ, вынудив надеть форму. Крыльям было куда расти, но эта одежда всё равно давила.       Только он ступил за порог, как очутился в больнице. По сравнению со школьными стенами дом – дом, где родился ангел – казался пещерой. От них болели глаза и без того измождённые лампами. Хотелось спрятаться в перьях, а ещё лучше удрать оттуда в небо. Не было даже естественной пыли, как будто в любой урок мог случится обыск с собаками – необходимая профилактика для местных любителей развлечься.       Гончие наверняка прятались где-то в лименальных подсобках, ведь Академия не славилась радушностью. У неё репутация взыскательного (приставки «очень» она не заслужила в силу того, что держала и откровенно слабых учеников) заведения, в которое всё же было возможно попасть. Отдавая детей и треть годового дохода в это Богом оставленное место, взрослые рассчитывали получить для чада визу в Лигу Плюща или хорошую компанию. К первым относилась чета Уортингтонов, а ко вторым… Их сыновей называли «дружками», а с дочерями обращались и того хуже. Было принято считать, что именно они плодили слабеньких, когда принимали деньги за чужую домашку, но был ли выбор? Будто все они так безобидны. В пресловутых компаниях не было места знаку равенства. На глазах меж попечителями всё ещё жила гонка авторитетов. Вспоминать о том, как он сам радовался более-менее удачной шпильке тому, кто должен был быть дорог, было… смешно. Стыдновато. Он узнавал вокруг себя тех, кто когда-то цеплял, выбивался из белого полотна, обладал чем-то знакомым – внутренним, ощутимым каждым волоском и мимоходом слышимым, и вместе с тем видел их глубоко отрешенными. Уоррен жалел, что вложился в лекарство от одиночества, и оттого было легче надумывать про несбыточных друзей всякие глупости. Нужно было сосредоточиться на чём-то другом. Лица учителей нечасто лучились теплотой. Возвращение светлой головы – недюжинного чуда в здешних местах – не стало поводом лишний раз улыбнуться. Но Уоррен не расстроился, потому что вдруг понял, что они на самом деле любят своё дело. В Академии не было преподавателя, пришедшего случайно или не от большого желания. Они приходили сюда работать, а не жить. К тому же, не смурному парню попрекать взрослых за усталость.       У руля этой большой машины находилось несколько человек, способных сделать дружками кого угодно. У них было самое слабое понимание дружбы, и потому они даже не назывались, как все. Выскочки, в общем-то, не понимали многие простые вещи. Они могли заполучить без усилий что только можно вообразить, но не знали, чего хотят; могли бы приспособить это что-то, преобразить или низвести до пыли, но никак не могли определиться, что же именно сделать. В чем они были мастерами, так в том, чтобы гордиться: никто в Академии не мог и на секунду забыть, что эти ребята займут кресла родителей, станут не самыми последними если не в мире, то в стране уж точно.       Уоррен не торопился винить Выскочек в разгульстве даже мысленно. С христианским терпением, поделенным на христианское ханжество, ему удавалось жалеть избалованных детей, одновременно чуть-чуть их презирая. Он бы мог забыть о них сразу, как только выбыл, если б Уортингтоны могли соперничать с половиной всех фамилий Выскочках. Но на то, у них, наверное, ещë был туз в рукаве. Озлобившийся конкретно на Уоррена. Почти так же сильно, как один мелкий недоносок, ошивающийся по углам и думающий, что его не заметили. Вряд ли этот человек отказался от этих чванливых говнюков. Как-никак какую-то внутриклубовую близость они позволить себе могли. Сезонная мода прижилась. Это было крылатым выражением в здешних местах. Каждые пару месяцев Академию охватывала какая-нибудь сенсация или каверзный слушок. Говорить об этом при любой возможности было сродни хорошему тону – так когда-то с радостью перемывали кости совсем маленькому сынку Да Косты, чей залог администрация завысила и, кажется, всё равно отвергла.       В центре внимания должен был быть ученик по обмену – как и в прошлом году. После заданной Бетти планки только круглое, скучное ничто могло отвадить от себя длинные носы.       И пару часов нервничать не было причин, хоть про обменыша нигде не было слышно. На пиджаках знакомых прихвостней красовались значки с птицами – Уоррен предположил, что те донашивали за друзьями. А потом он увидел красный нарукавник сначала у одного, потом у другого. Услышал о «друзьях». Услышал недоверие и ругань, любопытство и очень сомнительный интерес к целой группе. К другим людям. Просто к другим. У пары человек он заметил брошюры с небезызвестной людей небезызвестной буквы и на миг вообразил что-то безумное. Невероятное.       Заглянув в библиотеку на пламенные речи, он не ожидал встретить там народ. Ряженный салага читал им с трибуны такую лекцию, что сворачивались уши. Муть, чистота, кровь, порядок, беспорядок и прочие прелести жизни среднестатистического уборищика – но никак не студента подобного заведения. И вот тогда Уоррен приземлился ожидаемо сокрушительно.       Ангел чувствовал себя необыкновенно голым под взглядами окружающих. И голос матери в голове, наказывавший, кажется, в совсем недалёком прошлом никогда не стыдиться своего происхождения, не добавлял уверенности.       Он был везде, его тело и сущность были повсюду. В каждом злом взгляде. Даже в том, одном, который смотрел косо, не потому что подозревал, а потому ему смотреть было больно. Не стоило и надеяться проскочить в толпе новеньких. Его ещё обнаружили до обеда. Все видели, как Уортингтон сидел в конце класса, как нечасто появлялся на глаза вне их дверей, и никто не понимал, какой это Уортингтон – Третий, Нулевой, Последний или какой-то ещё. Хуже, чем не знать, о чём говорила толпа, было стать тем, кто был на слуху.       Уоррен в этих стенах походил на чернильное пятно. Он будто ждал, когда на него набросятся с жёсткими щётками и едкими растворами, когда взор небожителей Академии настигнет его и хоть сколько-то по-настоящему накажет.       Это случилось в полдень, когда он был близок к побегу как никогда. Шпильки цокали словно по черепной коробке.       — А я уж думал, про меня забыли, — маневр на опережение. Если уж последнее слово не могло остаться за ним, то пусть хоть первым порадуется.       Многое в ней отталкивало – начиная от вылизанных до режущей гладкости волос, заканчивая каблуком, под которым она хотела держать всех, кого считала грязью – всех девчонок и почти всех мальчишек. И в этом отторжении Уоррену было одиноко. Он знал, что на самом деле ей нравилась идея о связи с кем-то похожим.       — Это почти случилось, — уведомила Андреа, опасно располагая жадные до этого акцента уши. — К несчастью, твой дружок не дал нам пофантазировать.       — Кто поверит слухам такого пошиба?       — Ты будешь неприятно удивлен. Она возвышалась над ним, будто ожидая, что он предложит место рядом. Он же посматривал на дверь явно неспроста. Переглядки были почти вторым языком каждого хоть мало-мальски сообразительного местного – и вслух они говорили, чтобы другие подслушивали и потом переворачивали слова.       — К черту серую мину. Случилось пришествие тебя, — явно довольная таким смелым и будто бы обязывающем остаться выражением улыбнулась Андреа. — Признавайся, вы расстались с Бетти?       — Ну разумеется… Едва оправился от этого удара.       — Серьезно?       — Пинок Андреаса будет пострашнее, — с невиннейшим выражением лица сказал ангел, конечно, не представляя, как при случае переломает старого приятеля за считанные мгновения. С той же беспечностью он и проглотил маленькую гаденькую фантазию.       Фон Штрайкеры того не стоили. Как почти никто из старых друзей.       — Я не скажу ему.       — Как будто сам не догадается.       — Если бы. Он так увлекся своим новым дружком, что не заметил бы меня рядом с Сент-Крой.       Уоррену казалось, что эти прибаутки остались в детстве. Ну или в шестидесятых по крайней мере. Прежний он бы поправил её, не забоявшись недовольства и глупых споров. Хорошо, что он научился ценить своё время.       — Вперёд, пока Маркус свободен, — с неким дозволением предложил Уортингтон.       — Не люблю темненьких.       — Ты многого себя лишаешь.       Ангел же не любил обрывать приятные разговоры, и потому ничего не потерял, притворившись, что позвавший его голос в абсолютно тихом коридоре был реален. Эта ласточка была первой из большого, высокого гнезда. Каждая секунда после этой встречи приближала новую, быть может, с кем-то похуже.       Уоррен гадал, как долго сможет врать в этот раз. Расклад на редкость неудачный: ни друзей, ни всеобщего незнания, ни безопасного способа сбавить напряг. Лишь глаза.       Для чего это? Ещё одна палата, в которой связан ходящий – почти летающий. Нужны были ему такие как Андреа санитары? Нужны были ему двери, открывающие сверкающие дороги, устланные стыдом и осторожностью, будто плешивым ковром? А крылья зудели. Перья топорщились, совсем не укладывались, даря несравнимое удовольствие разломать гребень по зубчику. Он пытался убедить себя, что ни в ком не нуждается, что он образец самодостаточности, что у него не было проблем, которые он хотел бы стереть в порошок. Ни большое зеркало гардеробной, ни проклятая земля не помогали. Трэвис лично принёс ужин в комнату – ясное дело, позабыв о настойчиво прошенной выпивке (даже слабенькой баночки не перепало). Вернулись погнутые приборы на расцарапанной тарелке. ‘’Проклятье первого дня. Дальше или легче, или хуже,’’ – сжимая кулаки, говорил себе Уоррен.

***

      — Тот самый Уортингтон?       — Один из трех, ага.       — Фабиан Кортез.       Вот такая задница прибилась к нему за завтраком. Уоррен предчувствовал это знакомство по неприкрытому пристальному взгляду, который громче слов возвещал окружающим намерения этого мальца. Фабиан был именно что мальцом – рыбкой из совсем другого пруда. От него несло неловкостью и гелем для волос. ‘’Меня таким же видели в Институте?’’ – невольно вопрошал про себя Ангел, рассматривая нового знакомца.       — Я думал, ты умер. Ничего личного, хоть я и слышал о тебе достаточно. Просто… все так думали. Уортингтон не успел остановить улыбку.       — У Смерти внеплановый отпуск. Как-нибудь в другой раз. Есть стали синхронно. Уортингтон не пялился – в отличие от некоторых не хотел давать понять, что в собеседнике его интересует цвет зубов. В какой-то момент он прикусил язык и хотел бы прикусить глаза. Померещилось. Почудилось. Мало ли по школе гуляет недоносков в очках его формы, может это вообще была девушка. Оставалось надеяться, что Фабиан не заметит лёгкий спазм, тронувший Уоррена.       — Это будто знамение, — не иначе как прочитав мысли, отозвался тот.       — Ты сильно верующий?       — Проблемы с этим?       — Я знаю парня, чья жизнь доказывает существование Бога.       — О, меня предупреждали о твоём нарциссизме. Выводы напрашивались. Его необыкновенным образом тянуло, просто влекло к ортодоксам. Серьёзное лицо в момент осознания далось с трудом.       И предвосхищая странную дружбу, Уоррен принялся изучать его. Из-под кашемирового пиджака выглядывала рубашка, явно заказанная по стандарту школьной формы. Пальцы без колец, на правой руке за часами розарий. Среди красных пуговиц он усмотрел бляшку c «МБП». Ни о чём не говорящие буквы. Но ручная работа. Хорошая ручная работа – в пример смехотворно зализанным волосам. — Классный значок. Фабиан притворялся глухим из рук вон плохо. Увидев, как он поперхнулся, Уоррен сразу представил, как нового приятеля съест Фицрой. Ох, Фицрой. Самый глупый из компании. Тот осознавал это, но называл это «опережением времени». Раньше. Улыбка выросла на глазах. Уортингтон покосился в центр кафетерия и пропустил смешок. Когда-нибудь он расскажет Кортезу, что волосы одного из первых парней Академии зеленые не в первый раз. Возможно, этот момент наступит скоро, потому что собеседник тоже поглядывает за чужой стол.       — Мне казалось, вы вместе с сестрой поддерживаете всю эту муть, — тоже откашлявшись, сказал он.       — Муть – это то, против чего борются обычные люди. Я же стремлюсь в более подходящую компании. Вроде Выскочек.       — Тогда стоило сесть поближе.       — Я не в подпевалы мечу.       — Выскочки – это скучно, поверь мне. Они собираются в скоп, потому что бесят. Родителей, себя. Остальные думают, это престижно.       — Это и выглядит престижно.       — Стоит чаще протирать глаза.       — Ах, извините. Не у всех такой безупречный вкус.       — По крайней мере это очень незаметно.       У Фабиана была обычная улыбка. Красивая, непримечательная. По мнению ангела, ей либо не хватало акцентов, либо обожателей.       — Ты был с ними?       — Самое лучшее в них – вылет за что-то действительно крутое. Мне, например, понадобилось сбежать в социалистическую страну. Ну я и умер ещё слегка.       — Как скромно.       Уоррену нравилось ощущать себя нравящимся и вести себя так, будто это не Фабиан позволяет ему свою компанию. Новый досуг звёзд с неба не ловил, но он бы согласился и на меньшее, чтобы в свободное время не забивать голову мутью и не бояться чего-то неясного и непредсказуемого. Фабиан радовал уши шумом – о мировых заговорах, которые так или иначе скатывались в небылицы. В случае Фабиана – как выяснилось, отличника по истории (и испанскому), не было вопроса «верит ли». Этот парень был до преступного близок к тому, чтобы даже хорошо его знающий человек подумал, «а не верит ли».        Он особенно чутко избегал в своем постыдном удовольствии одну монолитную фигуру размера М. Это смешило, потому что после пары дней общения с ним, Уоррен знал всё про карибский кризис, почти всё о РФК Стэдиуме, и совсем чуть-чуть (и никак иначе, там ведь почти никого не было) о каирском кризисе. У Уортингтона крепчало безумное предположение – у Кортеза в голове могло быть припрятано сокровище. И потому он обхаживал его с искренним интересом.       Попыток подступиться он не делал. У него не могло появиться друга – не должно – да и не желанно. Зачем нужен друг, который бросит или которого он скоро бросит сам в силу расстояния? ‘’Да, я мог и придумать. Вдруг он относится к этому так же, как я к нему?’’ – размышлял он сам с собой.       К счастью, держать дистанцию с Кортезом оказалось просто. Фабиан не скрывал тяги к залу, а Уоррен – талант к притворству. С Фабиана и зародилась маленькая ложь, прыгающая из уст в уста: Уоррен Уортингтон Третий подхватил что-то респираторное на отдыхе в Германии и долгое время нежился в каком-то французском санатории. Он знал, что коридоры Академии проглотили эту сказку: слышал, примостившись у входа в тренажёрку и ожидая возвращения приятеля. Снаружи дышалось легче, и перед глазами не играли мускулами потные, отчасти обнаженные, подтянутые старшаки и сокурсники. Признаться, у Уоррена мелькала мысль посмотреть какой-нибудь фильм. Приоткрыть что-то новое и выдохнуть спокойно. Перьям нужно было как-то смягчиться, ему самому нужно было разобраться – поставить в привычном взгляде на окружающих точку или запятую. Некто внутри противился. На антибиотиках ничего не поднимется, ему положено снимать, а не смотреть отснятое, да и новая причина быть нелюбимым сейчас была ой как некстати.       В один из таких ожидательных часов ангела навестил директор. Его было видно издалека: тучный, улыбчивый мужичок, годящийся Уоррену в отцы, особой походкой приближающийся к своей цели. Он был очень изворотливым человеком, потому очень способно изображал светского дурачка. Уортингтон всегда чувствовал от него подвох (и не потому что в день приëма тот как-то слишком шутливо-снисходительно отнесся к десятилетке!). Гарри Лилланда выдавали глаза. В гусиных лапках его прятался какой-то умысел, и, если он касался не Уоррена, то одного его знакомого точно.       — Давненько вас здесь не видели, — расплылся в улыбке директор, будто Уоррен был не в его школе, а доме.       — Внеплановое событие.       Мужчина ответил ему дружелюбным смехом.              — Какое же?       — Здоровье подорвалось.       — И чьë же?       — Моë.       — И почему же?       — Кое-кто умер.       — Близкий?       — Родственник.       — В самом деле близкий родственник?       — Нет, дальний.       — Вот досада, — на миг он показался таким сочувствующим, будто бы такое горе было ему знакомо.       — С маминой стороны. Жена племянника тëти Мириам. Племянник по мужу.       — Наверное, вас очень опечалило это. Манеры велят оставить вас, но знайте, я всегда готов поддержать, мистер Уортингтон. Особенно, когда не пишу вашей тëтушке соболезнующее письмо.       С тем Лилланд от него и отвязался. Уоррену было не по себе от того, как сильно он успел закопаться в эту грязь. Но вместе с тем, когда директор ушëл, даже воздух стал как-то мягче. "Надо будет написать Мими первым," – подумал он.       А потом по обыкновению возвратился Фабиан, настолько вонючий, что из головы всё улетучивалось. Он был неплохой отдушиной. Дружелюбной, хоть и не смешной. Напрасно переживающей о ком-то бесполезном.