das Wiederherstellung

[ПОЗЖЕ]       Фабиан, конечно, неплох. Но душу Уоррену мог отвести совсем другой парень.       Приезд не был проблемой. Трэвис обрадовался поездке вместе, совсем как раньше. Годы, слова и то, что приходилось видеть, – вот, что заставляло беспокоиться. Незнакомцу было бы трудно представить, как выходец из такого семейства мог ценить что-то кроме ощутимых благ. Уоррен не был чужим в том доме или двери никто б не распахнул. И он знал, был готов и его подношение – тоже.       Дворецкий удивился не столько его лицу, сколько вежливости, с которой передали плащ. Эти места не знают мягких нравов.              В ожидании хозяина Уоррен, соблюдая приличия, осматривался, ведь посмотреть на что было. Этот дом запомнился с тех дней, когда отец, повязанный делами с отцом другого мальчика, оставлял его здесь. Тогда казалось, что Уортингтон Младший так отмахивался. Сейчас Ангел понимал, что непредумышленно их детьми не оставляли без взрослых, наверное, ни разу. Обитель мрака утратила былой черноты: дом предстал каким-то серым. От стен будто отскобили всю дичь. Пришлось постараться, чтобы найти в одной из ветвей коридора легендарного оленя с кляпом. Он был смущён, но в большей степени рад, что дом принял нового владельца и стал чище.       — Совсем не изменился.              Он был так зол, что вышел к гостю с мокрыми волосами. Если человек раздражал, то он растягивал каждую минуту душа, укладки, а также самым придирчивым образом подбирал костюм. Его улыбка была злой. Хозяин ценил личные границы (потому лишь, что не хотел оказаться тронутым), но Уоррен был особым случаем, и потому места меж ними оставалось всё меньше и меньше.       — И всё же ради одного тебя стоило вернуться.       — Думаешь, за пару ласковых я так и растаял? — тон исходил свысока. Уоррен не посмел бы сказать, как тот напоминал своего отца в тот миг. Шоу злить не стоило ни Уортингтону, ни кому-либо ещё.       — За пару подарков, быть может, я заслужу перемирие?       Быстрый взгляд в пакеты. Глаза стали жёсткими.       — Мило. У меня уже есть по каждой.       — Так разбей их. Лучше так, чем двинуть в морду старому другу, да?       Получатель, ни на секунду не поменявшись в лице, достал бутыль и швырнул на пол. Хорошо, что он не поднял в них паруса. Меж тем на загривке волосы привстали: у собеседника едва ли дернулся глаз. А когда Уоррен понял, что собирается предложить дружбу и не самые выдающиеся её плюшки, его охватило смутное дежавю.       Тот, кто перед ним, с бо́льшим успехом бы сделал его жизнь невыносимой, если б только захотел.       — Ты хорошо держишься.       — Естественно. Есть люди, чьё положение не поощряет уподобляться свиноте. А есть непосредственно свинота. Видимо, если ты зашёл так далеко, что оказался в моём доме… Что-то ты всё-таки понял.              Нужно было признать это вслух. Нужно было пойти за тем, кого он знал, а не с кем казалось интересно. Перед глазами вместо лица Шиноби промелькнули руки Бетти, её объятья и то, как она морщилась, когда он вёл себя самодовольно. Уоррен возвращался к жизни, потому что боялся вспомнить и о Кэмероне.              Шиноби не позволил бы Уоррену попасть в такую задницу – не тогда, когда бы это значило попасть туда и самому. Шиноби, будь они сейчас прежними друзьями, вёл бы себя так же, правда с чуть меньше злостью.              На миг он мысленно увидел тень непреодолимого, бесконечного одиночества, в чьей власти как-то незаметно оказался. Немногое сомнение в том, что подружиться с тем, кто тебя презирает и кого ты сам боишься, невозможно, держало его в комнате. ‘’Есть вещи пострашнее, – успокаивал себя Уортингтон. – Я мог бы не летать. Ах, да…’’              Пришлось прокашляться, чтоб скрыть шевеление в спине.              — Я думал, что меня поглотит это.              Стоило быть осмотрительнее. Стоило ещё тогда, когда он был полуросликом, повзрослеть, как бы драматично то не звучало. Водиться с друзьями и дружками их кругов – обреченная затея. Все были копиями друг друга, всё было зеркальным лабиринтом. В тёмных недобро сщуренных глазах Уоррен видел себя и специально не отворачивался. Приезд должен был прибавить ему союзника, а не заставить внутренний голос произнести странную мысль без намёка на вопрос. Он плохой друг.              Настолько плохой, – для кого ни вспомни! – что даже другом-то назвать сложно. Ангел был соперником, соседом, сопартийцем, способом вознестись. Любовью и болью. В какой момент мысли о том, что ему было хорошо не с теми и гораздо меньше неплохо с теми, привели его к этому? Уоррен не хотел думать о том, что люди его терпят. Не здесь и не сейчас. Он думал о том, что может быть лучше.              А Шиноби, хоть и смотрел, не изучал, не ждал. Его голова тоже была занята чем-то серьёзным. На своей земле он мог думать о чём пожелает. Они мало играли в карты, когда были младше, и совсем редко, когда Уоррен примкнул к нерукопожатным. Его было невозможно считать.              — Покажи профиль, — это было нечто среднее между приказом и прихотью. — Ох, нет… Полный мрак.              Улыбка проросла сквозь плотно сжатые челюсти. Притворно-жалобный тон парадоксально говорил многое об искренности. Шиноби насмехался не только над стрижкой, он по-злобному смеялся над над впечатлительным мальчишкой и парой-тройкой лет их разделивших.              Незаметный выдох, и крылья прирасслабились. Уоррен поспешил пройти вглубь за хозяином. На мебели Шоу не хотелось занимать много места даже спустя столько лет. Наглеть было бы некстати, да и мало ли какие у Шоу здесь… следы.       — Никаких вопросов, — сообщил он заду – перед был занят раскупоркой бутылки.       — Ты ведь понимаешь, что это невозможно?       — Я не могу рассказать всë. А из того, что могу, половину – не хочу. У меня был трудный период.       — Кому ты это говоришь?              Лицу, что доселе не выдавало новой привычки. В воздухе витала тяжесть, будто комнату накрыло мокрым полотном. И вина почти не пахло. Случилось явно что-то кроме него, и разузнать стало в момент его задачей.       — Чуть ты показался в школе, я сразу понял – размяк. Ладно, впереди целый год. Успею вытянуть из тебя пару историй.       Усмешка коснулась и его теперь. Год. Такое большое слово. Год был им разницей. Год был вменённым ангелу сроком. Что случится за следующий?       — Я не задержусь надолго, — признался Уоррен не слишком громко.       — Не понял?              От резкого поворота крылья напряглись. Отцы таким «не понял» давали шанс сыновьям сказать что-то правильное, а те же так требовали повторить глупость, но чтоб она не прозвучала ущербно. ‘’Сожрал бы, если б услышал позже,’’ – твердил себе он мысленно, одновременно взывая к силам вышним избавить его от муки сказать что-то.       — Только не говори, что это из-за крысы и той девчонки. Ты, кстати, знаешь?       — Почти нет, — он вцепился в возможность соскочить зубами. Уоррен изобразил смущённый вид, и, видимо, пренебрежение было хорошей подложкой – возмущение собеседника исчезло на глазах, — Она сбежала почти сразу по возвращении в страну. Может, вернулась к братцам, может, вступила в банду радикалов. Похер вообще-то.       — Похер?       — Похер.       — А он пищит другое.              Будь «похеров» хоть сотня, хоть тысяча. Эта скользкая демонюга мелькала в коридорах, и Уоррен, сколько б не силился называть себя сильным и разумным, в глубине души держал его настолько крепко, что кожа пальцев понемногу уже прирастала к этому сгустку гнили. Кэмерон – это опухоль, для которой недоставало стали подрезать. Шоу отчётливо видел, как глубоко ушли его корни в Уортингтона, и, как расценил это второй, мстил:       — По его словам, ты просадил их деньги на наркоту, а потом связался с каким-то сутенëром и предложил Бетти закрыть твой должок. В общих чертах.       — И кто же в этой сказке рыцарь в сияющих доспехах? — с серой досадой вопрошал Уоррен.       — Конечно, не ты! Бесстрашный очкарик устроил на вас облаву, заработал на два билета черт знает как и, подав даме руку на трапе, услышал приговор: «Я всë ещë люблю его»!              Он представлял голос Кэмерона. Он был готов кусать губы от того, как сильно скрип его связок исказился памятью. Любой прочий недруг не заставил бы Уортингтона ерзать – тем более в гостях, но эта гнида делала что-то невообразимое со спиной ангела: между лопаток образовалась пространство для игр с ножом.       — Я слушал этот бред, будучи чистым, — потягивая из горлышка, сообщил одинокий хозяин.       — Жертва окупилась? — Уоррен спросил в нетерпении, которое легко было спутать с интересом. Послышался смешок – всё равно что щелчок, отбрасывающий тягость будто бы транса.              Нельзя было сидеть у себя на уме. Как вдруг ангел вспомнил ниточку, что тесно их связывала когда-то, при том не была про конкуренцию.              — Как щедро со стороны Выскочек вернуть тебе право слушать их сплетни.              Шиноби пропустил ещё один смешок, видно, потому что рядом был он. Уоррен не знал, когда успел зарекомендовать себя, как безопасного человека, но был скорее рад.       Не сказать, что раньше его пугала одна особенность, из-за которой Шоу оказался в опале у небезызвестной компашки. Он старался не думать об этом и получалось: друг не подавал опасных сигналов ни к нему, ни к кому-либо ещё мужского пола. Уортингтона Выскочки, понятное дело, после перебежки к аутсайдерам замечали исключительно как диковинку. Случай Шоу был интереснее. Небольшой прокол на вечеринке и вот ребята, среди которых только двое не спали с обычными людьми – двойняшки, овеянные крайне мутной историей – уже не хотят с ним водиться. Шиноби зря последовал их примеру, не начав отговариваться. Тогда бы, может, все тоже сочли это шуткой. Забыли бы.              В то время казалось, что это происходило по инерции. Перед Себастьяном тоже нужно было держать лицо. Стал бы он так сильно, как это помнил Уоррен, тиранить сына за пустяк (можно сказать, половину пустяка)?              Это всего лишь парень. Не извращение и не чертовщина.              — Довожу до сведения, в Выскочки берут активистов с хорошо подвешенными языками.       — Не знал, что эти лодыри занимаются таким.       — Ага. Гуманисты до мозга костей, между прочим.       — Ты шутишь, — кривая улыбка послужила ему очень впечатляющим ответом. — Ого...       — Ах, Уоррен. Когда в этом месте появится ещë один псих, которому благотворительность нужна не для отмыва денег, обеления в глазах общественности или сношения инвалидов и сирот, клянусь, я уверую в Христа всем сердцем.       Хотелось бы притвориться, что это замечание было лестно. Больше того только хотелось, чтоб момент, когда бы он снова мог сделать какие-нибудь благо с чистой совестью, не оборачиваясь... На душе стало горько. Маленький Уортингтон не кичился своей хорошестью ни перед собой, ни перед старшими, а настоящий думал о том, что стоило бы подрасти немного для того, чтобы сделать то, чего уже не изменить.       — Они называют себя «Друзья Человечества», — обратился хозяин в пустоту, почему-то простивший Уоррену ещё один уход в себя.       — Не те ли, что носят повязки на правой руке и одеваются, как шлюхавые морпехи?              Шиноби счел долгом поделиться подробнейшей оценкой фрукта, именуемого Грейдоном Кридом. Слушатель по случаю нашёлся на редкость благодарный. В равной степени его увлекал как «герой дня», так и то, как отпрыск Шоу пытался не засмеяться.              Когда-то Грейдон пытался поступить в Академию, но выяснилось, что за ни имением должных её уровню опекунов и достатков, осуществить того не смог, а сейчас держался здесь, как угадал Уоррен, обменённым. Он светился от пребывания в этом месте, но почему-то экзальтация его сводилась к мутантам и только лишь. Ни одежда (со слов Шиноби, над этим скромно потешались все), ни девчонки, даже пред роскошью, в которую его на первых порах тыкали носом, он не давал слабины; только мутанты. Мутанты роняли на Землю метеориты, мутантские дурили головы целым семьям, мутики отбирали у людей последний кусок хлеба. ‘’Муть,’’ – филигранно слетало с его губ при любой возможности. Гордостью его была история о том, как в родной школе он добился исключения клювоносой девчонки. Одно в нём радовало – он не желал мутантам смерти. Грейдон Крид всего лишь хотел, чтоб они заняли место тупой и дешёвой силы, и строил облачные замки на рабьих спинах, в которые было безумно сладко верить.              Уоррен не чувствовал в нём харизмы, наверное, из-за сложных отношений с рыжими. А у Крида, между прочим, почитателей было много и без него. Никто не смеялся над его бравыми сторонниками, которые мелькали в заголовках то тут, то там – память удобно подбросила Уоррену «Берлинер Цайтунг», на которой он впервые увидел этих отнюдь не дружелюбных ребят.              Неудивительно, что в их маленьком чистеньком мирке почему-то многим это отзывалось. Те, кто не считал мутантов карой Господня, старались помалкивать. Уоррен и Шиноби в память о детской дружбе могли себе позволить прервать характеристику ради того, чтобы поговорить об этом щекотливом моменте, но повода никто давать не торопился. Не потому что это не было интересно. Спина ангела на миг покрылась мурашками, как тогда у библиотеки. Шиноби хотел сделать глоток, но растерянно удивился вдруг, что бутыль себя исчерпала – и тогда Уоррен предположил немыслимое и себе же поразился. ‘’Если б хоть доля самых безумных вещей, которые я приписываю друзьям, была правдой!’’ – промелькнуло в голове.              Всё же сошлись на том, что принять странного немца с сомнительными вкусами и ещё более идеями со стороны Выскочек было абсурдом. Непонятно, кого они хотели поразить – себя или окружающих.              — Как же вам скучно, — рассматривая предложенную повязку, которую Шиноби хранил из мысли при случае похвастаться перед гостями.       — Да хоть убей.              От него ждали усмешки. Но Уоррен не был пьян и не стал бы впредь когда-нибудь настолько, чтоб посмеяться над этим.       

***

      Трэвис радовался их воссоединению больше Уоррена, хоть и пытался это скрыть. В его семье был строго с такими, как Шиноби, но почему-то он будил к себе такую сильную симпатию, что многолетние догмы подтаивали. Шестое чувство подсказывало старику, что из всех известных ему друзей подопечного, этот – первый, конечно, после него самого, кому Уоррен мог доверять. Он так и говорил время от времени, на что ангел брезгливо отмахивался.              Но Уортингтон соврал бы, сказав, что каждая встреча с этим говнюком не придавала ему сил по началу и радости по окончанию. Приятное изматывание. Старый новый дом будил те неловкие или формальные воспоминания, которые теперь виделись ему такими тёплыми, будто между ними с самого начала росла крепкая дружба с конкуренцией лишь из прихотей их родителей.       Шиноби вместе с молоком нянечки (его отец озаботился тем, чтобы нанять именно кормящую) впитал нравы семейства Шоу. До отъезда матери они виделись нечасто. Только Уоррен знал, как Шиноби дорожил этими встречами. Он передерживал их сокровища до ближайших праздников, чтоб вручить законно и для Себастьяна неприкосновенно. Пожалуй, подарки друзей – единственное, чем он не стремился обладать. В остальном же Шиноби должен был полностью быть его. Стать копией отца. Себастьяном Шоу с другим лицом. Таким же властным, жадным, амбициозным. Порочным тоже, чтоб ничего и близко не связывало его с этикой, и чтоб нажитая кровавыми трудами выгода из сеней не пропала.              Мальчик рано проявил талант к притворству и прятанию. Тому, как он мог не удариться в слезы, когда Себастьян отчитывал его перед гостями, маленький Уоррен сильно завидовал. Кроме того, если б Выскочки не подняли шум из инцидента с официантом, он всегда считал бы, что пансионат для мальчиков, куда друга сослали вместо начальной школы, был для того длинной чередой черных, безрадостных месяцев.               Относительно Шиноби Уоррен хотел думать, что может объяснить всë. Но это была такая нелепая ложь, что даже признать стыдно. Он всего и не знал, чтобы объяснять.              Шиноби наконец-то чувствовал свободу. Особых гостей будто заставляли менять вахту Уоррену – в моменты пересечения кожа у того покрывалась мурашками. Уродами те, конечно, не были, но, оглядываясь, он не мог не думать о том, что происходит за закрытыми дверями. Даже когда это были девушки.              Эта сторона Шиноби в настоящем пугала. Окружающие, заподозрив хоть намёк, что они ошивались вместе, посмотрели бы злыми глазами – никакие провалы в истории Уортингтона Третьего их бы так не напрягли, как это. Пугало, что Фабиан начал скучать и всё старательнее цеплять его после школы; что родители, воодушевленные сказкой, всё пытались подобраться поближе к новому другу сына, к которому тот так быстро привык; пугало, что Трэвиса пугал сужающийся лживый круг и ничего больше. К слову, приятели догадывались, что дело пахнет жаренным: Фабиан заочно невзлюбил то место, где пропадал его компаньон, будучи не с ним, а Шиноби, хоть и замечал днём Уоррена в компании Кортеза, не допускал мысли              Пугало, что сторона, из-за которой всё началось, не принадлежала одному Шиноби только.              Какой была б его реакция? Какие бы Уоррен нашёл слова? Проще было бы показать, точнее показаться.              На самом деле ни черта не проще.              Предсказуемо: слушатель и не пытался помочь его метаниям. Шоу видел насквозь. Он мог позволить себе смеяться, и при всей уязвленности ангел не мог не улыбаться. Кроме бутылей с тоненькими шхуночками этот парень берёг, как драгоценность, детские обиды. Иной раз Уоррен сам подбрасывал воспоминания о шахматах, в которых наиболее неудачным оказался не он, о последовавшей подножке, которая обошлась кое-кому затрещиной от тогдашнего мистера Шоу и затем переросла в драку, которая аукнулась уже Уоррену от его отца. Это, к слову, был первый раз, когда он кого-то ударил. С ним осталась не только победа и разбитая губа – Уортингтон ясно запечатлел, как изнутри вышло что-то бóльшее чем тридцатифутовый семилетка. Из груди рвался смех и счастье, что кипучего низкого чувство его бесследно покинула. Свобода стеснялась одним. Шиноби был другом. Его кораблик стоял на полке с самолётами. До сих пор и много после.              Шиноби виделся тем, с кем невзгоды стоило разделить. Нужно было превозмочь его характер, через неудобные обстоятельства найти что-то объединяющее. Уоррен мог с этим справится, он уже видел такое. Шиноби был тем, с кем трата времени не ощущалась. Этот демон также оказался тем, от кого дурные новости принять было легче всего, несмотря на то, что это была пятница, а выходные портить не хотелось.       — Ты сочтешь меня гадом, но я не имел ввиду Бетти и Кэмерона, когда завел тот разговор.       — Сейчас реально не понял.       Шиноби растёр плечи, хотя после второй бутылки шнапса ему вряд ли могло быть холодно. Для надёжности он взялся за следующую.       — Лично для меня он стал неприкасаемым до того, как с девчонкой случилось то, что случилось.       — Ты хочешь сказать, что крысой назвал Бетти?       — Кэнди вскрылась, — почти мягко сообщил друг.              Сказать, что он не поверил, значит промолчать. Это имя не могло стоять рядом с смертью, тем более такой. Им недавно было одиннадцать. Помня её красивые чёрные косы, Уоррен вдруг подумал, что никогда не видел её с модной пышной укладкой. Он не знал, как она переросла их детские книжки, каких новых друзей нашла. Чем хотела заниматься. Уортингтон видел пред собой, как компаньонка по играм в последний раз уезжала домой.              «Кэнди» у него осталась только на открытке, и была она до страшного маленькой.              — Почему? — недоверчиво, негромко отозвался Уоррен.       — Кэмерон знает. Он навещал еë.       Смута, внезапная и горькая, спала. Вот это было не имя. Ладони обуяла дрожь. Ни к чему было строить из себя беспристрастного. Кэмерон – это проклятие, ползущее за его тенью. Кэмерон носил кожу и говорил по-человечески, чтоб подразнить: сколько бы зла и боли он не принёс настоящим людям, его не ободрать, ни заставить замолкнуть. Кэмерон не был причиной всех его горестей, но был тем, кто вопреки таким же человечьим головам, как он сам, милям и, если Господь отмерит ему больше того, что позволено Уортингтоном, времени ядовитым ножом будет вспарывать едва подсохшие раны и с особым удовольствием ковырять их.       Кэнди не лежала бы сейчас в могиле, если б не он.       Вдох не получился ровным. Не встать – крылья отяжелели, и того хуже – они тряслись вместе с поджилками. Бородочка каждого пера превратилась в иглу, будто грозясь пронзить всё, до чего дотянулась бы. Ни слова не сказать. Ничего не сделать. Он и пальцем не мог бы тронуть её убийцу.       Уоррену казалось, что это не его тело продавливает диван, а грязь. Просто ничто.       — Я не виделся с ней чуть больше твоего… Не знал, что с ней происходило. Она вроде не была ничем так уж подавлена. И у родителей дела шли неплохо. Их семья никому не мешала – иначе я знал бы.              Тщетно Уоррен пытался открыть в этом что-то новое, как-то передумать это. Ему не нужны были уши. Полные жалости и терпения глаза – тем более. Он внушал себе, что не хочет уходить, знал, что лжёт; и содрогался. Не было смысла гнать его за порог, его уже с Шоу не было. Был только он.              Он, он, он.       — Удивительно, но меня пригласили на прощание. У неё были хорошие друзья. Говорили, она хочет шить, у неё красивые выкройки. Этот дружок был слишком занят гостями, так что мы не пересекались…       — Жалкий ублюдок!              Наружу подступало ещё больше злости, ещё больше страха. Он думал задохнётся. Хозяином собственного тела он перестал быть, как только сотряс собой воздух. Стоило приготовиться дать выход импульсу, неуправляемому, неуместному и потому крайне унизительному, как вдруг Уоррен кое-что осознал.       Капкан за его спиной смыкался с каждой секундой всё туже. Ужас вдруг затопил собой всё на свете. Он вжимал крылья в спину так тесно, как только позволяла будто натянутая на штыки кожа. Ремни приспали.              — Не ты, — услышал Шиноби, расслабляясь.       ‘’Не я…’’ – не сказал Уоррен, вымученно и безгласно шепча проклятия.       — Мне принести чего-нибудь?       Принимать подобную услугу от Шоу было себе дороже. Но теперь предлагал вино, красное-прекрасное, в котором Уоррен всё-таки его увидел.

***

      Если б только Фабиан был причиной показываться в Академии, Уоррен бы признался. Наплевав на собственные правила, на то, что одна раскрытая тайна могла бы утащить на свет и остальные, он бы доказал, что ничему его жизнь не учит. Но дома было слишком громко. В гостях не слишком, но тошно. Кроме того, к новым потрясительным открытиям не был готов ни он, ни кто-либо ещё вокруг.       Этот треугольник походил на Бермуды. Удача ангела была в том, что каждый день обход свершался ровно по краю, а страх – что рано или поздно он свалится. Если Господь поведёт себя по-свински с ним снова, он тоже может стать просто росчерком на куске бумаги.       Быть может, в том и была родительская задумка. Не сказать, что в ясном уме они могли бы запланировать дружбу сына с двумя равно ненадёжными мальчишками с хорошими именами, но отвлекать пряниками умели хорошо. Если б не новые игрушки, он бы стал даже притворяться, что дети их друзей ему интересны, как компаньоны. Игрушками были и каникулы зарубежом, и недешёвые подарки, и даже свобода – когда они невзначай уезжали в гости, напрочь про него забыв.       Он и рад был стать невидимкой: никогда ещё ему не позволяли расхаживать дома налегке. Но был нюанс. Нужно было ослепнуть и оглохнуть, чтобы по-настоящему отдохнуть от всех.       — Я не сяду за один стол со своим отравителем!       — Тогда не жди, что я пущу Мими дальше порога.       — Замечательно. Поставим на заднем дворике навес. За пикником мы ещë не ссорились.       — На днях как раз обещали бурю!       Его заметили, когда крылья почти сдвинули стулья по бокам – и то, потому что ножки скрипнули. В столовой больше никого не было. Слуги безупречно угадывали момент для исчезновения, и Уоррен отмечал это и прежде.       — Я надеюсь, деда не будет? Не хочу, чтобы при виде меня его с бабушкой хватил удар. Они, кстати, в курсе?              Ответ был найден на их лицах.              — Кто ещë знает? — тон его нарастал. Важным родом нужно было гордиться, но любить каждого своего родственника, уж тем более доверять – та ещё дурость. Особенно, если те придерживались подобных взглядов. — Кто знает? Бертран? Тëтя Мими?       — Это наша плоть и кровь. Информация не уйдет по миру, — так уверенно и с неким пренебрежением заявил папа.       Слово резануло по ушам. Будто это какая-то сделка. Губа задергалась, и, судя по тому, что с мамы не сошла тревога от звука имени дяди, скрыть чувства за куском еды Уоррен не успел.       — Тебе не кажется, что в свете некоторых событий наша кровь и плоть может повести себя непредсказуемо? В очередной раз.       Для такого человека, как его Уортингтон Младший, это было сложно слышать. Он не шевелился, не читался. Сын своего отца угадывал, о чём тот думает. В глубине, куда падали крошки, хотелось особенно его не мучить. Он часто представлял, как вырастет в классического Уортингтона, и не желал бы себе в середине жизни быть хоть раз отчитанным подростком.              За спиной у него были советчики получше желудковой совести, хоть они и молчали. Это нужно было сделать. Он скорее хотел это сделать.              — Мне не нужна панихида, — прозвучало холодно и сухо. Отец скормил ему ложную надежду, положив вилку себе в рот.       — Что плохого в небольшой праздничной трапезе?       — Повод для начала.       — Ты живой. При всех твоих отвратительных выходках, меня это пока радует. Кэтрин? Ну вот. Ты в меньшинстве, сынок. Глядя на маму, Уоррен встрепенул крылья. Хлестнула его быстрым взглядом – такой была её реплика. Не успел парень понять было ли это «ведёшь себя, как ребёнок» или «я презираю себя за то, что согласна с твоим отцом», как папа выдал:       — Я хочу думать, что праздник поможет нам.       Крепко стиснув зубы, ангел досчитал до десяти – торопливо, негодуя, чтоб поскорее начать отсчёт обратный. Из головы мгновенно вылетело всё важное. Нужно было держаться, если не из любви, то из страха. Маховые зашевелились. Покалывало.       — Вы не хотите что-нибудь сказать? О том, что я сделал, например?              Кэтрин всё равно нашла себе лазейку: она просто закрыла глаза, сложив ладони на стол. Уоррен приготовился к буре, и...       — Что сделано, то сделано. Мне достаточно знать, что не ты лично убивал людей и рушил города.              Звук этих слов повторялся до тех пор, пока не потерялся смысл. Уоррен чувствовал себя в глазах отца сплетенным из свободных лент, под которыми ничего не было. Как полое чучело. В голове возник смутный вид у пирамиды.              — Это какой-то сюр...       — Вот именно! Мало того, что я, проснувшись, узнаю, что наступает конец света, так ещë в этом участвует мой сын – сын, который, как я считал, сгнил на улице, как мусор! Так чтобы добить меня, это мракобесие ещë и заканчивает кучка маргиналов! Мир свихнулся! А я вынужден пить кофе и подписывать долбанные договоры с офшорами!              Кровь прилила к лицу.       — Тебе плевать? — на исходе терпения спросил Ангел.       — Нет, я зол! Я зол, что позволил всему случится! С собой, с мамой, с тобой! Я зол, что не смог воспитать тебя нормальным! Зол, что ты можешь вытворить это снова!       — Блестяще!       — Блестяще?!       — Да, блять! Блестяще! Если б ты действительно злился, то принял бы настоящие меры!       — Ах, тебе не нравится это! Наверное, мне стоит посадить тебя на цепь, чтоб уж наверняка, да?!       — Может и стоит бы! Времени поговорить у тебя ведь нет! Надо вечеринки планировать! Праздники! Кулак об стол оглушил только маму, голова Ангела раскалывалась от собственного голоса.       — Чего ты добиваешься? Чтоб я лично подвел тебя под международный трибунал? Чтоб из семьи тебя выгнал? Грозить бессмысленно – ты воробей стреляный; запрещать что-то и вразумлять пробовал – мы оба пробовали, если ты помнишь. Если ты думаешь, что будешь для себя лучшим родителем – вперёд. Придумай справедливое наказание или забудь про выпивку и не выступай.       Будто раскалённые угли кто-то залил водой, пар валил из каждой щели. Уоррен жаждал расплаты и такой страшной, чтоб до конца дней внезапные кошмары о содеянном держались от него подальше. В этом мучительном желании не было ничего искреннего, потому что он боялся. Так сильно не хотел ничего с собой делать, что предпочёл отдаться на волю другому.       — Мог бы хоть попробовать оправдаться.       — Отвратительно… Всё, что я сделал было отвратительно, — не успел он сказать и части всего, как голос задрожал.              Взгляд, которым отец смотрел на убийцу, был ненавистен.              Крылья снова отяжелели, опустились к ковру. Ногти посинели, он впервые за долгое время ощутил под кожей холод. Само по себе тело вжалось в стул, голова опустилась.              Вспомнить было так легко и просто, будто перед ним была картина. Ангел снова лежал в разваливающимся домишке, где от людей остались только следы, ждущие должного слоя пыли, чтобы исчезнуть, покинуть этот мир. Обитальцам случившееся стоило не дома. Дом остался. Оскорблённый, порушенный, он стал назиданием, хитрым и безжалостным посланием для любого, кто понимал: обломки никто не уберёт ещё долго. Если не эта рухлядь, то другого убежища им не будет. Новая жизнь была ещё слишком дикой, недоступной. Уоррена бы не пугали эти мысли, представляй он хоть часть существования в развалинах прежней, не самой плохой жизни; каждый раз, даже не сознавая, существовать в том дне, когда пришёл конец света…       Но он устроился в уютном доме, как цветок в саду. Целый и почти здоровый.              Хотел он ли по-настоящему этого когда-то? Выменять то, над чем он не имел хозяйства и не мог, – чужое существование и спокойствие, на пару железок, которых с человеком связала лишь тошнотворная тугая вязь жил и стальных нитей? Хотелось ли быть верным вероломному психу одной лишь крови ради? Уоррен знал себя не так плохо, чтобы удивляться – он не был хорошим. Он мог сойти за такового, он мог приблизиться к заветной «хорошести», но не стать им. Уоррен Уортингтон Третий был капризным, упрямым, самовлюблённым и преступно доверчивым, глупым мальчишкой с клубком проблем-змей в голове. Однако его мерзости был предел.              Ангел не заметил, как родители сами отнесли посуду на кухню. Они не хотели, чтоб слуги лишний раз видели его таким, тем более глубоко ушедшим в себя. Он почти подумал, что остался один, как мамина рука легла на плечо.       — Твои трастовые не замораживали. Можешь потратить их на что-то важное.       — Мне не расплатиться с этим, — негромко, без чувств ответил он.       — Это не повод ничего не делать.              Кэтрин приложила пальцы к губам, чтобы «поцеловать» его в щёку.              Свет он погасил сам.              Уоррен поклялся, что не будет ныть, заперевшись у себя. Будет распоряжаться, пока есть силы. Его стол заполонили брошюры с фондами, а блокноты имена ответственных, которых нужно было подкупить, чтобы по-настоящему ответственные не загребли часть от официального взноса. Он извел за половину ночи Трэвиса, что с последним поручением тот дерзнул повременить (честно говоря, он просто послал его и все пять женских сумок, которые Уоррен попросил).              Утро после было добрым: за стеной кричали родители, сон был никаким, он едва мог встать с кровати, но чувствовал себя Уоррен так, будто нашёл наглость дать бездомному мелочь от своих запасов.       

***

      С того раза отказывать себе в излишествах стало как-то проще. Уоррен понимал, что выглядит глупо, отказываясь от приятного времяпрепровождения или хотя бы взгляда на что-нибудь интересное (и покупаемое), но в скуке он был необыкновенно доволен. Перья смягчились. Жизнь дома перестала казаться такой уж безобразной. Что могло было быть проще, чем объяснять прилипшей матери, что штатный портной был обязан взять замеры и с крыльев тоже, чем просто отказаться от обновок? Ничего. В этом и прелесть.       Сделка с совестью прошла практически так, как он и хотел. Для полного насыщения ему не хватало двух вещей: во-первых, он не имел доступа к свободным родительским средствам, которые тоже можно было приспособить для дела; во-вторых, он всё ещё пребывал в клетке. Но и эти лишения Уоррен словами кого-то особенного находил полезными.       Он убеждал себя, что чемодан кишит тварями и что, даже если чьи-то длинные ручонки по наводке папы не вытряхнули оттуда всё нужное и ненужное, кнопка всё равно не поможет. Слишком далеко. Да и Курт, наверное, свою сдал.       Тело прошибла неприятная дрожь. Уоррен обещал себе, что не будет о нём думать пока. У него есть дела. После дел – всё, что угодно.       Одним словом он бы, конечно, не сказал, чего хотел добиться такой симуляцией аскезы, а то и не было нужно. Родители отнеслись к этим переменам с превеликим терпением, ассистент – с облегчением, Фабиан воспринял всё отвратительно, а остальные ожидаемо сочли это причудой. Остальные бы и не узнали без крота. Главным подозреваемым разбалтывателем стала сестричка Кортеза, единственная, кто мог подглядеть за тем, как Уоррена пытают подробным знакомством с коллекцией гоночных миниатюр. Но спор не был затеян. Ни к чему.              Он чувствовал, как Фицрой, фон Штракейры и даже несчастный Крид, смотрели им вслед. Не одними насмешками над тем, как приятель кусал локти, Уоррен борол желание обернуться. На него смотрел и пускал сплетни самый ничтожный человек на свете, от того, что когда-то ходил в «лучших друзьях», ещё более подлый и мерзкий. Снова начали поговаривать об иглах, и в этой грязи по колено увяз и Фабиан, который даже антибиотиками пренебрегал.       Пожалуй, был только один человек, чьи взгляды травили душу больше.              В последнее время он старался избегать Шиноби, зная наверняка, как это будет воспринято. Тот не заставил себя ждать. Нужно было думать, что Шоу, если не с холодным отвращением будет относится к нему впредь, то точно забудет о его существовании.       Но Уоррен ошибся. Обида у того была страшная. Если раньше его кошмарил призрак, вызывающий злость, жажду крови и поток некогда прекрасных воспоминаний, то теперь он то и дело видел зловещую, непримиримую – потому что рядом был другой друг – тень. Только один Уортингтон был способен вынести его присутствие. И Шиноби догадывался об этом. Пары дней не прошло, как без объявления войны его машина появилась в поле зрения конкретного Уортингтона, будто он знал, какой у того поразительно острый глаз.              Родители не планировали бить тревогу. Бледный от скуки сын на какое-то время снова наполнился жизнью. Знай они, тоже ходили бы покрасневшими, потными и, может, папу пробил тряс: тот лучше прочих знал, что значит фамилия Шоу, и что сулит этот мелкий в частности. Обычно о подробностях чужой личной жизни в их мирке сначала узнавали ровесники, лишь потом другие. Если среди тех не ходили шутки, то, как правило, все начинали считать слухи правдивыми. Папа не смеялся, когда речь заходила о Шиноби (даже о воспоминаниях о Шиноби, маленьком друге, которыми Уоррен стал делиться за едой, подготавливая почву), но это всё равно означало только одно. Он против.              Уоррен боялся новой встречи с Шиноби. Он успокаивал себя тем, что записка, пущенная через пару третьих лиц, могла показаться забавной. Гораздо лучше получалось волноваться: когда отцу откроется вся-вся правда, проблем не оберёшься. Не лучше ли доживать славные деньки в мире со всеми?              С такими мыслями он и обивал порог. Хозяин заставил себя подождать, а после совсем не торопился обустроить гостя по-удобнее. Он подал выпивку так бегло, что показалось, будто он не хотел и касаться Уортингтона.       — Где ты был?              Тон встречи определён. Уоррен с самого начала понимал, что среди всех, кто встретил его, при хорошем раскладе найдётся хотя бы одна голова, которой не скормишь историю про французский санаторий. Шоу – не лучший кандидат на роль поверенного, но Шиноби был особенным; от него все существовавшие Шоу хотели бы откреститься. Из-за сущей мелочи.              Не стоило уповать на то, что эта и другие тонкие-претонкие ниточки их свяжут как-то по-особенному. В моменте Уоррен говорил себе, что хоть малейший неправильно понятый его умысел одним махом урежет дни, когда можно было находится здесь и говорить с теми, кто здесь. Шиноби легко мог оказаться тем, кто отвернётся. Или нет. Может, это был тот случай, когда нужно было побыть честным.              Ради того мальчишки, с которым было по-настоящему весело. Которого с полной уверенностью променяли на лжецов и подлиз. Который даже с годами копившейся обидой не стал спаивать его при возможности. И – как гораздо большее его достижение – не усердствовал пытать его.              Ради самого себя. Уоррен мог стать лучше, просто сделав то, что хотелось.              — В советском Берлине. В Египте. И здесь, на побережье кое-где ещё напоследок, — сказал он, удивляясь тому, что нутро лишний раз не свернулось. А Шиноби долго не менялся в лице, сводя в уме точки, долго размышляя.       — Ты был там до или после?       Было отрадно слышать, что он не заподозрил лишнего. И Уоррен улыбнулся довольно.       — Врешь.       — Задело осколками домов. Все лето угробил на восстановление.       — Доказательств мне, конечно, ждать не стоит.       — Я не разденусь перед тобой, Шиноби. Не после одной бутылки.       — Воодушевляет.        Смех защекотал в горле. Он почти поверил в шикарный расклад, как увидел его милейшую улыбку (кроме неё у Шиноби были только ехидная и неискренняя) и совсем расслабился.       — Это был не то чтобы прям реабилитационный центр. Это институт.              Вдруг что-то промелькнуло на лице Шоу. Всё пропало.       — Значит, решил переводиться.       И Уоррен понял, что тот услышал. И я снова оставляю тебя.              — Отец ещë не готов к этой новости, так что... Пока тебе придется потерпеть меня.              Мимо. Хоть выпей они ещё по стаканчику-другому, привкус не смоется. Надо было сочинить что-то позаковыристее, видит Бог, пока время было, надо.              — Как интересно. Дай угадаю... Авиация? Пищевые технологии? Кино?       — Близко, очень близко, — мрачновато подыгрывал Уоррен.       — Уж не в индустрию для взрослых ты хочешь податься?       — И стать твоим конкурентом? Я не выдержу.       — Мы могли бы быть коллегами!       — Как-нибудь в другой раз. Но тоже близко.       — Так это театр?       — Цирк.       — Представляю тебя укротителем мохнатых тварей.       — Правда?       — Нет. Я просто хочу выслужить билет на первое представление.       Собрался Уоррен уж было открыть одну       из многих мелочей времени Бетти (не эпохи Бетти, потому что много чести), которую можно было счесть пикантной, чтоб сгладить напряжение, как вдруг Шиноби снова взял слово:       — Знаю, кстати, один клуб, которому будут интересны такие услуги.              Уоррен притворился заинтересованным.              — КАПу ещё не переименовали в Клуб Аморальных Пенсионеров?       — Как грубо. Я старше тебя всего на пару месяцев.       Может, это была одна из причин, по которой он настаивал на встрече? Ему нужно было внимание. Бесхитростное, но и не совсем уж ребячье.       До сих пор ему не приходилось слышать о Клубе. Он должен был быть темой для домашний разговоров, но не стал, как и все другие прелести той жизни, которая у Уоррена должна была сложиться. Кажется, с КАПой что-то произошло и извне. Подвижки он тут же расценил как внушительные – иначе бы ничто в Выскочках, которые гордились, что идут предшественникам наперерез, не поменялось соответственно.       — Мне следует расспросить, да?       — Я ждал повода похвастаться, извини. Членство передалось мне от отца, и теперь я известен как Чёрный король.       — Звучит… круто. Просто невероятно… Принимай поздравления.       Новость не укладывалась в голове. В самом деле было что-то невероятное, неестественное в том, что случилось с Шиноби. Уоррен представлял себе, как Себастьяну далось это: и трудно, и радостно.       А вообще, он не так хорошо знал этого человека. Не брать в расчёт его сына, его влияния и дома, и это незнакомец, что хлопал его по плечу через два рукопожатия. Уоррен мысленно поставил рядом Шиноби, чтоб увидеть очевидную разницу – и ничего. Никого.              Странно.              — Ждать, что Уортингтоны снова будут ко двору?       — Кто знает, кто знает. Из КАПы, конечно, выбыл человек, который саботировал вас, но я, наверное, пока подумаю. В конце-концов у тебя столько времени, чтобы опозориться куда сильнее.       — И ты, конечно, не в курсе, кто это, — с усилием пропустив мусор мимо ушей, поинтересовался он взаправду.       — Это очень долгая и пыльная история. В списках он числится, как «красная фигура». По слухам, у него были притязания по поводу крови. В то же время прочие вакантные кандидаты куда-то исчезли. Сначала по сестричке, как ты знаешь, потом и Кристиан.              О Фростах память сохранилась гораздо лучше. Уортингтоны имели с ними меньше дел, и своими глазами одного из них Уоррен видел единожды – на собрании участников Клуба, где нужно было перезнакомить отроков. Но Уинстона Фроста, их первого человека, он запомнил на всю жизнь. Наверное, сыграло и то, что все Фросты немало похожи друг на друга. Это был тяжёлый мужчина, с которым не хотелось бы встретиться вновь. Невозможно было остаться гибким, сколотив капитал так рано, как он, вдобавок ещё обзаведясь семьёй в то же время. На четырёх его детей Уоррен, Шиноби и все Выскочки смотрели снизу вверх: если кто и был близок к совершенству, то они. К тому же они были самыми старшими отпрысками в их кругу. И к тому же законченными отморозками. Это трудно назвать экстравагантностью. Причуды, может, и сподвигают убивать собственных мужей и прожигать фамильный достаток, но никакой заскок не толнёк здоровую, обеспеченную женщину в кровать к Себастьяну Шоу. Их истории закончились до того, как Уоррен сбежал. Он был очевидцем того, как все сестры Фрост сгинули: Адрианне отомстили, Корделия сгорела, Эмма… Помня жалобы маленького Шиноби на новую мачеху, Уортингтон ей глубоко сочувствовал. Никто знал, что с ней случилось, и он не хотел бы узнать. В Кристиане, пусть и не первенце, но единственном мужчине в выводке, все видели будущее Фростов.              — За что его закрыли, напомни?       — Играл не за ту команду. Родной отец упёк, ты можешь себе это представить? Это так жалко. У бедняжки никого не осталось теперь. Наделать новых он уже не успеет, — его голос был пропитан высокомерием. Не было ясно, насмехается он или искренне презирает старого, закостенелого Уинстона.       — Да. Бедолага… — подхватил Уоррен. Возможно, Уортингтон Младший отличится бóльшим благоразумием и не закроет в психушке единственного ребёнка. На то ведь не было причин: он постоянно напоминал себе, что с девушками доселе у него получалось прекрасно, а с парнями ещё ни разу.              Шиноби вдруг расслабился, будто прочитав его мысли:       — Слава Богу, мне это не грозит.       И тут же перед глазами возникла и его проблема. Совсем кстати вспомнилось кое-что весьма конкретное о Себастьяне Шоу. Несмотря на всю свою откровенно гадкую, мутную натуру, у него было минимум одно достоинство – он был мёртв.       Уже долгое-долгое время. Им тогда, кажется, было где-то по шестнадцать.       Почему-то пришлось приложить усилие, чтобы вспомнить его похороны, такие далёкие и такие свежие одновременно. Уоррен знал точно, что был там; хоть тогда они с Шиноби и охладели друг к другу, но его пригласили. Церемония запечатлелась будто в тумане. Почему-то от неё осталась подавленность. По кому и должно было дрожать сердце, так это по Шиноби, кому смерть жестокого старого извращенца подарила невиданную свободу и расстроила. Тогда казалось, что Шиноби сожалеет, что не убил его сам. Отца. Самого страшного врага на свете. Человека, который в своём мраке был всем, для такого же юнца, как Уоррен. Перемены были и отместкой Себастьяну-призраку.       Уоррен до сих пор не задумывался, что говорит с самым большим сиротой из всех, что были ему известны. И что до сих пор он наблюдал его утрату в полглаза.       — Всё же я выражу и соболезнования.              Он сказал себе, что это не жалость. У Шоу есть всё на свете и чуточку больше, ему не нужна какая-то там жалость. Но эти слова должны были остаться в памяти.              — Как же просто купить твою вежливость, боже, — закатил глаза Шиноби. Улыбка совершенно фальшивая.       Точно такая же, как у того маленького мальчика, которого не похвалили. Какая-то тонюсенькая жалкая струнка у Уоррена в груди дрогнула. Никогда бы он не подумал, что постыдиться чего-то настолько малого и былого. Лицо тронула усмешка. ‘’Если он делает это нарочно, он молодец,’’ – подумал ангел про себя.       — В следующий раз я поделюсь конфетами, обещаю.       

***

      Та встреча надолго застряла в голове. Не только потому что Уоррен был обескуражен тем, как не затратно было построить хлипенький веревочный мост на каменных обломках, и не потому что дома Шиноби снова стал самым близким его приятелем.       Клуб Адского Пламени казался той ещё занозой. Всё началось с того, что он долго пытался представить, до каких соплей (подотрённых явно страничкой из Библии) надо было ужраться паре-тройке богатеев век назад, чтобы додуматься назвать элитную тусовку так. И ладно будь они поголовно масонами. Об их особом подходе к видению мира ходило много слухов. До того, как прорезались первые перья, Уоррен и не думал верить и половине из них: не могли они быть за мутантов не с самого своего зарождения. Но и тому, что самые жирные сливки переобулись в шестидесятые, если не раньше, тоже не было правды.       Может, они собирались держать мутантов, как питомцев? Это было в духе учредителя.       Себастьян Шоу морочил голову так же изрядно. Любопытство подтолкнуло перебрать и передумать всё, что о нём сохранилось. Точно. Без додумок, без малейшей неуверенности. От первых лиц. Отец возился с ним, потом он возился с КАПой, потом Магнито, потом Шиноби. Уоррен напрягся. Шиноби был совершенно точно позже Магнито. Но не мог быть!       Куба случилась в шестьдесят втором. Шиноби родился в шестьдесят четвёртом. Похоронил он отца три года назад.              Где-то ошибка.              Визит в библиотеку стал как большой неожиданностью, так и необходимостью. Фотографии указывали на его правоту, абсолютно все. Ни в одном альбоме маленьких детей не стояло ни в одном кадре с Себастьяном. Последний раз, когда камера Уортингтонов поймала этого странного мужчину, был премьерой «Психа». Какая ирония.              С легкой нервозностью он вернулся в кровать. ‘’Меня вообще это не касается,’’ – сказал он себе строго. Вагон собственных проблем до сих пор ждал своей очереди, он не мог отвлекаться на чепуху, тем более чужую!       Потому-то через четверть часа ворочания он и позвонил Трэвису. Который спал. У себя дома.       За потоком дерьма, который справедливо вылился на него, потому что это было нерабочее время, Уоррен услышал главное: если у Себастьяна и был ребёнок, которого он счёл бы своим наследником, то этим несчастным был бы кто-то вроде Шиноби.              Уоррен засомневался в своём уме. Три даты смешались. Никакого сна – утром он выглядел очень плохо. В Академии он даже переступил через негласные порядки и дистанции и заговорил с Шиноби. Тот оказался так растерян, что без задней мысли назвал дату своего рождения. О большем Уоррен не спросил, побоявшись подозрений и заметив кого-то за ними шпионившего. Кортез пытался развязать ему язык и, к счастью или несчастью, он слегка проговорился. Удачно Фабиан Кортез оказался глубоко вовлечённым именно в ту отрасль конспирологии, что так была нужна. Проклятье же было в том, что он стал первым человеком, который о парадоксе Шоу знать не должен был.              Перья странно реагировали на это легкое помешательство. Они ощетинились так, что ни один шампунь не мог справиться. Тело будто противилось тому, чтобы залезать в этот адский гейзер. Уоррен поглядывал на календарь и головой понимал, что пора обвести маркером какой-то день и иксами к нему приближаться. Но в этой тайне было что-то настолько очевидное неестественное, и надо было быть идиотом, чтоб так легко с этим смириться. ‘’Я спрошу у одного человека и всё. У того, кто знает гораздо лучше меня,’’ – пообещал он себе с лёгкой грустью.              А папа уже посматривал на него косо. Он здóрово так пошумел ночью. Ангел и рад был ощущать себя преступником, потому что догадывался, к какому разговору тот скоро ожидает вернуться. План был в том, чтобы напасть первым и заставить ветер дуть в другую сторону. Уоррен ухмылялся себе в зеркало, наводя на свой видок ещё бóльший стресс.              — Тебе что-то нужно? — дажи изволив оторваться от дел, спросил он, когда сын появился в его кабинете.              Уоррен присел, тем показывая, что готов к долгой беседе. Продолжительное молчание и сверление глазами сделали своё дело.       Папа поправил галстук.              — Ты собираешься передать мне членство в КАПе?       — Ни за что на свете, — будто это было само собой разумеющимся. — Там успели наделать дел и без Уортингтонов. А нам ни к чему репутационные убытки.       — Я думал участники клуба такого уровня имеют некоторые регалии.       — Право быть на плаву при новом мировом порядке – сомнительная награда.       Уоррен услышал глупость. Нахмурился. Папа хотел сказать «мутантском» порядке, но, видно, вспомнил, кто в комнате был причастен к самому большому скандалу на свете. По совпадению донельзя мутному. Следующие слова он отрепетировал до безупречного.       — Как мы вообще связались с ними?       — Это было до войны, а значит и до твоего дедушки. Если память мне не изменяет, первым из нас в клубе был Уоллес Третий. В те времена такие сообщества были площадкой для сделок и инвестиций, а не… рассадником болезней. Всё правильно, как вычитка из архива.       — Себастьян Шоу связан с Траск Индастриз?       — Почему ты не спросишь об этом у своего друга?       О, Уоррен Младший знал ответ, ему нужен был намёк. Напоминание о том, как важны отношения между отцами и детьми, чтобы не было, как у Шоу.       — Последняя встреча у него была в их центре в Вашингтоне, — прокашлявшись, отвечал папа.       — А когда это примерно было? — состроив самый пренебрежительный вид, какой он был только способен изобразить, уточнил Уоррен.       — В шестьдесят восьмом, я хорошо помню.       — Ты был там?       — Да. Всё прошло отлично. Кажется, я оставил там часы. Или это было в Париже…       И он бы ушёл. Кроме последнего винтика в железную уверенность в хронологии не было нужно. Случайные Шоу, Траск и Уортингтон по отдельности – ничто. Но их сочетание что-то не будило, а задевало. Союзник, ненавистник и папа. В одной комнате. По одному поводу.              — Стражи были бы полезными, ты не думаешь?       Папа улыбнулся до того, как прозвучал вопрос. Несильно, как улыбаются пристыжённые.              — Моя точка зрения тебе хорошо известна. Лекарство более гуманно.       — … И эффективно, — поднимаясь, вернул он то, что когда-то посадило в нём огромную трещину.       — Обсудим что-нибудь ещё? — прилетело в спину.       — Ввязываться в оружейный бизнес – более гуманно или не несёт репутационных убытков? — подумав, спросил Уоррен.       — Я уже успел об этом пожалеть.       — Что так? Совесть проснулась?       — Кэтрин отравили из-за этого.       — Не говори так, будто не знаешь, кто это сделал.       — Рэнды рано или поздно тоже встанут с нами, Оскорпами, Старками в одну лигу. Выручка пришла очень быстро. И к несчастью, этим заинтересовалась не только Налоговая инспекция. Бертран не слишком обрадовался за нас.       — И поэтому он решил перестать быть деверем?       — Я думаю, в нём взыграла зависть. Кэтрин же полагается на какие-то немыслимые теории. Мой брат, зная, что мою голову порядком истощили разговорчики о падшем сыне, собирался отравить меня, но блюдо случайно оказалось перед ней (предположительно, ошибка повара), и, если б не её крошечная прибавка в теле, она бы совершенно точно умерла. Как тебе это нравится?       — Однозначно. Мамина версия круче твоей.       Холодное, немного раздражённое «устал» встало между этим и звуком закрывающейся двери. Это было правдой, потому что для Уоррена не было «потом» или «не хочу». Крылья ныли. В коридоре он обнаружил, что эта никчемная миссионка отняла у него последние силы.       И всё ради того, чтобы не чувствовать себя тронувшимся, каким он в итоге и оказался. Одна радость – люди ближайшие и далёкие были не нормальнее Уоррена. У всего света была одна правда: Себастьян умер в шестьдесят втором, стал отцом через два года и сделал своего сына сиротой в восьмидесятом. Под закрытыми веками Уоррен представлял его могильный камень. Рождённый в смутное время и ушедший в такое же. Может, Магнито подзабыл детали своей точки невозврата? Он немолод, повидал достаточно. Так же и Шиноби: откуда ему знать, когда он родился? Он был слишком мал, чтобы запомнить хоть что-то! Какое-то свидетельство и пара болванок, растивших его с пелёнок, вообще ничего не решают!              Нет, это точно чей-то розыгрыш. Трюк. Афера. Что весь этот коллективный бред давал семье Шоу? А другим какой прок? Никогда за всю жизнь он не подумал бы, что найдёт сбой в системе. Что дальше? Он соберёт волосы в смешной конский хвост и станет носить шапочку из фольги? ‘’Шлем практичнее будет, – тут же подумал Уортингтон. – Хоть так на Магнито буду похож’’.              Сон снова сопротивлялся ему. И не из-за того, что он пытался уснуть пораньше. Дошло до того, что ему пришлось всерьёз обдумать и то, что Шиноби подставной ребёнок! Этот парень несомненно был хитроумным и охотным до выгоды, но чтобы держать его под ногтем надо было быть злым гением. К тому же надо было иметь при себе двойника Себастьяна, податливого, как глина, и отыгрывающего на все сто. Наверное, этот человек мог быть даже жив. На мысленной доске подозреваемых лица были притянуты за уши. Директор Лилланд крутился вокруг его любимой дамы, семья Фицроев была тёмной лошадкой, да и Уинстону Фросту как раз нужен был лояльный преемник. Но первый не вошёл в близкий круг партнёров Себастьяна (иначе с ним бы осталась хотя бы одна памятная фотография), о вторых кроме щедрых карманных любимыму сыночке ничешо не знал никто, а последний предпочёл бы возиться с ещё более повернутыми на чистоте генов фон Штрайкерами, чем пустить в семью метиса. От непослушных перьев так сильно зачесалась спина, что в пору было отправлять Трэвиса за наждачкой.              Ему выпал редкий шанс поступить правильно, поддавшись усталости и отложив это в долгий ящик. Что даст решение этой загадки? Новое представление о человеке, которого он знал пол жизни? Быть может, в будущем, когда он станет главой Уортингтонов и будет бороться с другими за кусочек пожирнее, это было бы полезно. О, это было бы очень полезно. Но хотел ли Уоррен воображать, каким будет его «через двадцать лет»?              Мурашки пробегали по спине при мысли, что будет через даже месяц. Где и с кем.              Это ведь совсем не то, что должно быть в его голове. Это шум. Он глохнет с ним нарочно. Лучше разгадать номенклатурную ошибку, большой заговор, чью-то семейную драму, нет, триллер! Лучше сойти с ума! Только не говорить о важном! В бессилии он позволил крыльям резво вскинуться снова и снова, сталкивать легкую мебель и тиранить занавески. К Дьяволу это всё! Он бы и язык попробовал откусить, не будь это так больно!              Никакой голос в голове ничего не шептал ему. Не нужно. Всё и так очевидно.              Так долго изводясь чужим горем, невозможно было не представлять лишнего. Упала последняя капля, когда Уоррен подумал, что будет делать, если его собственный отец исчезнет.              О, он ещё надолго с ним. Со всеми ними. У этой мыслишки не должно было быть сожалеющего тона. Этой мыслишки по-хорошему вообще не должно было быть. Спасибо и на том, что не заплакал.              Чёрт.       

***

      Выходка не могла оставаться незамеченной – то есть без ответа Шиноби. Он отловил его на перемене. Уоррен смотрел ему в лицо долго: он подсчитывал, сколько самолётов придётся продать, чтобы остаться на плаву в будущем, когда шанса на приумножение достатка шантажом и подставой не будет. Благо, тому было что сказать. Когда Шиноби называл его запредельно двуличным сумасбродным тупицей, Уоррен не чувствовал, что может пострадать от его руки, хотя и прекрасно сознавал это. Невозможно было рассказать ему о Кубе – даже такие, как они не могли знать того, о чем даже в ЦРУ слухов не ходило. Если только они не были там или не знали тех, кто был. А они не знали. Аргумент поубедительнее подобрался сразу. Он посоветовал стереть пыль с домашних альбомов, отыграв так, чтоб только дегенерат не понял, что некоторые обстоятельства не позволяют изъясняться понятнее. В нём не было и тени сомнения – фотохроника у всех окажется одинаковая. Это нагляднее памяти. Шиноби посмеялся тогда. Ему, казалось, было всё равно на эту неурядицу прямо у себя под носом. Уоррен в тот момент занервничал. Он пожалел, что пришлось прикрикнуть и потому что не хотел, и потому что не помогло. Какими-то невидимыми психическими щипцами Шоу заставил признать: он боится разобраться с собственным отцом. И тогда-то Шиноби отступил. Нужно было ждать сухих издевок, нужно было потешить его стыдом. И как-то всё не находил тот момент, когда бы он вкусил чужих унижений. Уоррен запомнил его лицо немного смятённым. Он что-то хотел сказать перед уходом, но не стал.       Разминка тоже не обошлась без лишних глаз. На выходе из кабинета Шоу столкнулся с Кортезом. Не успели они сказать и слова – пытались задушить друг друга высокомерным взглядом, Уоррена будто сдавило с двух сторон. Это было хуже, чем странное зловещее сновидение. Он представлял и это сию же секунду происходило: они что-то друг другу говорят и понимают и вот уже два потока, что хотели друг друга спонтанно задавить, несутся на него волной. Уоррен – плотина. Длиною в почти шестнадцать с половиной футов пуховая и несгибаемая. Эти двое просто не знали друг о друге, не о чём-то большом. Глобальном.              Вопросы возникли только у Фабиана – на них он так долго и методично отвечал, что им пришлось пропустить физкультуру. Шиноби хоть подтверждал каждое слово, но давил. Он был недоволен. Уоррен не думал, что в этот раз его неудобство хоть немного тому доставляло. Легче всё равно не становилось. Он чувствовал себя так, как будто подвёл не просто какого-то приятеля или двух, а… кого-то рангом выше. Или двух.              ‘’Друзья. Они так называются. Я могу заводить друзей; жить жизнь. Как раньше – нет, с друзьями – да. Всё, что я о них знаю, – степень идиотства. Этого хватит. Обо мне они и половины всего узнать не могут. Это не по-настоящему. Всё нормально,’’ – подумал он. Дружбосодержащий продукт. Так бывает. Всё почти нормально.       Лишь только они разбежались, к Уоррену прилипла ещё одна проблема.       Директор Лилланд. Те двое придурков наблюдали из-за угла и настолько не переживали о своей незаметности, что Уоррен трижды успел показать им рукой кое-что неприличное. Старика не особо выходило слушать. Торопясь от него отделаться, Ангел выцепил пару слов о ‘’слухах’’, ‘’странном поведении’’ и какой-то ерунде, занимавшей первое место по важности с конца. Чудом он показался это солидному дяде в меру покладистым.       Он уже решил, прогулу быть. Что могло испортить план спрятаться у себя и пожалеть себя? Настоящая гнида.       — Вернулся, значит, — сказал голос, который ни за что уж не собирался прятаться.              На теле замерли самые тонкие волоски. Уоррен стал дышать тише и, может быть, заставил бы сердце биться реже, если б мог. Он стоял к новому собеседнику спиной и чувствовал, как меркнут крылья, как впереди растёт холодная тень, как самый мерзкий человек всех времён улыбается совершенно торжественно. Будто Уоррен уже четырежды мертв, а крылья его разорваны и разбросаны по углам.              — Я даже мертвым привлекаю внимание больше, чем ты, — сказал он внятно, хотя челюсть гудела от напряжения.              Уоррен не сразу стал отдавать себе отчёт. Всё, что связано с ним, не должно было его впредь касаться, потому что он был черной дырой, воронкой, в которой всё исчезало. Он до сих пор такой.       — А меня некому стало утешить, — в скользкой издёвке Уоррен теперь слышал годы голодной, болезненной ненависти. И остановиться было нельзя.              Он до последнего надеялся, что это сон. Это ведь и похоже на фантазию, только больную: одна беда, другая и по нарастающей… Но во сне он видел только его очертания. Обрывки никогда не складывались в одного монстра. Тусклые светлые волосы, кривые квадратные очки, нос, который манил – соблазнял расквасить на месте. И взгляд несчастной собачонки, что обрекла себя быть позади всегда. Теперь она была злой, из её зубов сочилась пена. Её шкурку украшала броская повязка, но такая маленькая, что Уоррену не хватило бы ею обмотать ладонь. Никакой пиджак этого скрыть не мог. Если в нём нашлась хоть капля жалости к бывшему другу тогда, Уоррен бы называл себя хорошим человеком до конца жизни. Но нет.              Перед ним был лживый, чудовищный друг. Друг Человечества. Кэмерон Ходж.              — Обе ручки на месте. Не понимаю, в чём дело.       — Конечно, ты не понимаешь. Ты всегда любил глазами.       — Король извращуг почтил меня саном? Мило. Посмотрю-ка я, как это воспримет Грейдон. Он в курсе, что ты предпочитаешь греть член в безобразных, злых мутантах?              Ему нравится говорить об этом случае. Конечно, ему нравится. Это была одна из частей долгого и планомерного прогрева. Точка, после которой было восхождение.       Это в прошлом. Этот тяжелый рубеж пройден. Не повторится никогда больше. Уоррен выше этого, Уортингтон выше, Третий – смотрит на всё это далеко сверху.       — Мы часто с ним беседуем о Боге, — завораживая маленькими глазками, продолжил Кэмерон весьма миролюбиво. — Грейдон считает, что Он преисполнен ролью Отца, чем Творца, ибо новые творения Его весьма… спорны.       — У Него детей как котят развелось, — подметил ангел, поджимая кулаки. Уоррен знал, куда бить, если приспичит. Славно, что ему это не нужно. Пока не нужно.       — Люди, рождённые от людей людьми, есть любимые дети Его, — продолжал проповедь Кэмерон, будто не слыша. — Рабы божьи в настоящем всего лишь рудимент, давящий на плечи. Давно стоит срезать их под корень. Понимаешь, к чему я клоню?       — Без противовеса очень легко упасть. А ты ведь знаешь, как на дне нехорошо. И семья твоя тоже знает, — негрозно, без чувств отвечал почти напрямую Уоррен.— Печально, что не только рабы попадают в эту ловушку. Я бы даже сказал, неприятно. Предосудительно.              О репутациях семей дружков долго сплетни обычно не ходили. Если это не были хорошие сплетни и если только это не был дружок кого-то особенного. Уоррен почувствовал, как судьба улыбается, стоя прямо за его спиной и щекоча крылья.              Рот Кэмерона дрогнул. Не в запахе, не в позе – в чем-то совершенно бесплотном засвербило его волнение. Уоррен улыбался неджентельменской улыбкой. Он пожирал Ходжа глазами и прокручивал каждый выход на ринг, каждую засечку на полову, каждый надрывный стон, который слышали его уши, когда он ломал кому-то кости и выворачивал конечности. Без слов он кричал, что был зверем, выбравшимся из клетки. Склеенным неплохо, но далеко не намертво.       — Толпа в смятении. И время смутное. Никто не придаст значения какой-то шалости.              Щеки свело от милого, сладкого вида, который Ангел принял после этих слов. Как только Кэмерон злобно улыбнулся ему, на миг ощутив превосходство, Уоррен сделал короткий, но заметный при его-то теле выпад. Кэмерон дёрнулся, громко-громко выдохнул. Напуганный бедняжка. Униженный. И в прежние времена Уоррен любил, как дружок разгонялся от цвета мела до спелого томата, но в этот раз он буквально чувствовал этот свежий кисловатый сочный вкус во рту и упивался им.       Он расслабленно прошёл рядом, притормозя лишь вровень с ним. Улыбка предназначалась себе, чертовски хорошему актёру. Кэмерону же досталось немногое.       — Тогда тебе не о чем переживать. Иди своей дорогой, исчадье, и помни: ты предупреждён.       Вблизи совсем не казалось, что прошёл год. Вообще. Уоррен отчетливо помнил последние дни только и мечтал, как сдерёт с его лица кожу и покажет. Всё выглядело так, будто они сейчас разойдуться: Уоррен в подвал, Кэмерон – на рынок. Или любое другое место, которое называлось рынком, чтобы в Уоррене жила вера в то, что они заодно.       — А если я не прав? — он будто хотел умереть.       — Тогда побойся Бога.              Не прикасаясь. Не смотря. Всё пройдено.              Пустота в голове была ревущей. Злоба сжирала его существо, а злобу – гордость. Он будто мог смотреть на себя со стороны и восхищаться с фанатизмом. Закрутить в себе бурю самообожания, чтобы хоть что-нибудь потрясло внутренности, и в конце, уйдя на пике, добиться облегчения. Вот, что нужно было.              За последнее время это был один из немногих поступков, которыми можно хвалиться; поступок, которого не случилось.              Пока Трэвис не приехал, прошла вечность, за которую он успел снова и снова вспомнить эту встречу. Ангел никак не остывал. Представляя худшие варианты (которые были просто теоретическим допущением), он кусал губы и ощущал несбывшуюся боль в руках. Приходилось одергивать себя, говорить, что всё правильно, что он молодец, что на этом было бы замечательно всё оставить. Угрозы не должны были быть претворены. Никакие. Без компромиссов. Уоррен хороший человек. Он может продолжать им быть, если ничего не сбудется.              Когда ассистент указал на подтёки на спине, всё стало ещё непонятнее. Но даже перья не смогли его отвлечь. Он думал-думал-думал. Сумрачный вид отпугнул домочадцев ненадолго, но того хватило, чтобы сказать себе со всей прямотой и откровенностью.              Если плаха ждёт за малейший проступок, Кэмерону не стоит ждать, что Уоррен не уйдёт с размахом.              Казалось, что мысли об этом закрадывались вполне закономерно. От напряженных сочащихся крыльев, по позвоночнику, через шею, прямо в мозг. Уоррен, конечно, не был падок на суеверия, но лишний раз для размышления искал вещи поинтереснее (или страшнее). Может, это адаптация такая. Может, вырастают новые перья. Может, это какая-то простуда, перед которой даже икс-ген бессилел. Всë можно было объяснить без лишнего шума. Ничего сверхъестественного в паре кровавых пятен на спине не было. И в том, что они обнаруживались всякий раз, когда Уоррен выходил из себя, тоже.              Просто нужен был специалист. Парень, который решит все его проблемы. Как принц для несчастной принцессы, слегка похожий на волшебника. Или на дракона. Или на эльфа, если те бывают в сказках.