das Wiederherstellung

[НАКОНЕЦ]       Напрасно было рассчитывать, что одной человеческой воли хватит, чтобы выбросить эту встречу из головы. Нужно потрясение, какое-то исключительное событие, которое сместит Ходжа во главе угла. Иначе – то, что и случилось. Конечно, и без сна, где в его руках покоилась голова Ходжа, он бы понял, что нервы скоро сдадут. Этот случай просто сэкономил ему время.              Уоррен не позаботился о том, чтобы встреча с семейным доктором прошла скрытно. Ему было не до хлопот. Родители недолго избегали его, прежде чем потребовать на разговор. Терпеть, истощать себя и их дальше – невыносимо. Уоррен ощущал, как поток проблем со скрипом, сдирая кожу с пяток, движет его к пропасти. Он старался смеяться над собой, ведь это мог быть очередной последний разговор, от которого и до, и после дурнота чуть ли не не выворачивала ему желудок.       Предчувствие, что этот раз пройдёт по-другому, было с ним с самого начала. Не было, чем занять рот, куда спрятать руки; даже простор и расстояние потерялось, когда из столовой они переместились в не самую большую гостиную. Он занимал целый диван; когда же отец расположился в высоконном кресле, спрятав рот в переплетении рук, как паук в засаде, а мама, наблюдая за углями в камине, гордилась тем, что могла теперь стоять долго. Они были одни. Уоррен распорядился, чтобы Трэвис не оказался за щелкой закрытой двери (продиктовано это было мамой, которая нежданно-негаданно решила подбросить на карманные расходы). Можно только гадать, рассчитывали ли предки так нагнести обстановку, но кое-что оставалось неизменным.              Они как всегда пришли к неправильным выводам.       — Нам не нравится, что ты таскаешься с Шоу.              Зубы поскрипывали. Он смог незаметно ущипнуть себя и подумать о первой седине, которая не ровен час появится у него до тридцати с такими-то реакциями. ‘’Это просто разговор. Звуки, которые издаёт рот. Даже я в ответственный момент могу сболтнуть не того,’’ – говорил Ангел с собой в голове. Нельзя было волноваться. Если они что-то заподозрят, не то, что увидят, переезд отложится ещё на время. Смотря, как папа ловил каждый шорох от крыльев, Уоррен ощущал, как натягиваются жилы.              — Если и Шоу для вас недостаточно богат, то я обречён на одиночество.       — Ты знаешь, в чём его проблема.       — Нет, не знаю. Я видел его с девушками. Как вы это называете? Фаза? Да, фаза. Я думаю он периодически фазирует.              Уоррен хоть и старался казаться беспечным, молился. Он и с Шиноби-то напрямую об этом ещё не говорил, а ему такие вкусы (которые ничего общего с ним самим не имеют кстати) предлагают обсудить родители!       — Мы хотели плавно подойти к разговору о твоих старых друзьях. Зуд как рукой сняло. Это он всё неправильно понял. Это просто шероховатый заход на правильную территорию. Никакой угрозы не было.       — Прежде, чем вы продолжите, я признаюсь – в обозримом будущем я не сбегаю с Шиноби куда-либо и причин считать меня мертвым нет, хорошо?       — Хорошо. Мы тебе доверяем… Я тебе доверяю. Спасибо, — сказала Кэтрин, после чего повисло молчание.       Как тонко. Уоррен покосился на отца также деликатно, как и тот на него. У обоих на языке были почти одни и те же слова, но совершенно разные смыслы. Уортингтон-сын хотел сказать «хоть кто-то меня любит», а Уортингтон-отец в своей манере согласится: «тебя любит хоть кто-то».       — Кое-кто тебя компрометирует.       — Рано или поздно сходство заметили бы. Но всё улажено. Я поговорил с ним.       — И как всё прошло?       — Жив, здоров. К сожалению.       Не только то, что Кэмерон Ходж ходил с ним по одной земле, огорчало. Старая правда открылась снова и звонко шлепнула Уоррена по щеке, заставив от отца отвернуться. Тот с самого начала как-то знал. Может, по маленькому проколу Ходжа, запаху или наводке свыше, но Уортингтон Младший был прав насчёт него. И, хоть папа улыбался нечасто в последнее время, взглянуть на это совсем не хотелось.       — Кое-кто мог бы опровергнуть эти слухи. Вы не связывались больше?       — Я не хочу её видеть.       — Что случилось?       — Много чего, — двум парам глаз такой ответ, конечно же, не понравился. — Мы разошлись, они сошлись. Потом меня все кинули. Я обжёгся. Потом Апокалипсис и всё, что вы знаете.       — Да… — неудовлетворённо откинулся на спинку папа, — потом были они.              Они, они и снова они. Они, к слову, почти не среагировали.              — Я не изменился, когда они только обнаружились. Мои первые, — прояснил он терпеливо. — Я всё ещё был Уорреном.       — Ты и сейчас…       — Не притворяйтесь, что верите в это. Не надо. Сейчас я другой.       Ещё чуть-чуть и он бы произнёс вслух что-то вроде «я всё меньше принадлежу себе» и бесповоротно попрощался бы с прежним представлением о себе. О себе не хорошем, но, в целом, неплохим. Он хотел быть похожим на Ангела, не Архангела.       — Не хочу быть там, где должен, дольше положенного. И не буду. Уж это позволить мне вы сможете, правда ведь?       — О, то-то я смотрю, ты славно и долго бываешь там, где не должен, — по колебаниям в голосе папы можно не обнаруживалось особое сопротивление этому предложению. Его больше подбесило то, что сын заговорил об этом рано.       — Все ошибаются с непривычки, — парировал немного бесстрастно Уоррен. — В следующий раз я подумаю дважды, когда мне предложат мировое господство и отнятые конечности.       — А до тех пор? Неужели опять бросишь всё? Тебе не надоела эта капризная, бескомпромиссная поза?       — Не больше, чем вам.       От папы послышался тяжёлый вздох.       — Положим, ты снова будешь сам по себе. Где-то, где никто тебя не знает, ничто тебе не вменяет; где нужно постараться, чтоб хоть кому-то было до тебя дело. Без никого. Как ты выкрутишься? Кому ты сможешь довериться с таким багажом за плечами?       — Разве Земля маленькая? Разве нет других людей или мутантов, с которыми мне может по пути? Всегда можно что-то придумать и за что-то доплатить. Вы же всё знаете. Почему я должен объяснять?       — Потому что никто здесь не планирует покрывать расходы на очередное уличное ребячество. От бешенства привьём, так уж и быть, а дальше…       Мама взглянула на отца хлестко и забрала эстафету. Она не собиралась давить авторитетом, хотя и несогласной с его методами её было не назвать. Оружием Кэтрин была уловка:       — Мы можем дать тебе любое существующее благо, а ты требуешь это…       — Я хочу иногда летать в небе и больше не разрушать мир, в котором тоже живу. Рядом с теми, кто мне дорог, кому я дорог.       — Люди не летают в небе.       — А этот летает. А ещё спит и ест, говорит и думает.              Уортингтон Младший крепко прошёлся пятернёй по лицу. Полегчало бы, сдери он кожу. Жена приблизилась, вцепилась тонкими пальцами в предплечье. Уоррену не нравилось, что по нему бродили их тени, что он сидит и смотрит на них снизу вверх.              — Однажды ты поймёшь, что всё это время водил хороводы вокруг реальной проблемы. И, видимо, только Богу известно, когда этот миг настанет.              Настала очередь Уортингтона Третьего стискивать зубы.              — Я пытаюсь разобраться с этим по-нормальному. Чтобы другие тоже увидели эту проблему. Чтобы не было крови. Не моей, ничьей.              Глаза папы можно было прочесть. Он уловил смысл и без всяких усилий перевернул его так, чтобы было удобно. Чтобы это звучало глупо.       — Что мешает тебе бороться за ваши права без них? — пренебрежение было нарочитым. А вот недовольство от того, что приходилось так изворачиваться – вполне настоящим.       — Обрубки не так красивы, как вы представляете. Этот вариант ещё более-менее.       — Если правда думаешь, что эстетика выше безопасности, не говори об этом на людях. По спине вдруг побежали мурашки. Не нужно было так относится к замечанию из вредности, папа не со зла и вообще…       — Я так опасен, что меня стоит покромсать?       — Тебе никто вредить не хочет, — отрешённо заметила Кэтрин, глядя в никуда.       — И никакие хирурги со скальпелями не появятся здесь, хоть только на секунду я усомнюсь, да?              Такова правда. Неприятная. Фрагментарная. На неё отзывалось гулкое ничто, сверхсильная пустота. Не Уоррену было роптать на родителей, которые видели его оторванным от мира и в каком-то роде оскоплённым. Куда уж хуже. Икару было простительно, а тому существу из железа, каким он был, нет. А меж тем заминкой нужно было воспользоваться.              — Когда крылья подпалили, я был разбит. Казалось, их невозможно вернуть. Целая часть меня… Моя плоть и кровь. Они всегда были моими, а потом их вдруг не стало… Я… Я не знал что делать. Не мог ни о чём думать. Вы можете подумать, что знаете, какого это. Но это… Как потерять ноги, которые несут вас по земле. Как лишиться рта, через который вы говорите этому миру, кто вы. Это не просто кости с мясом и пухом, которые можно срезать. Это то, что делает меня мной. Моя сила. То, во что я буду верить, несмотря ни на что. Я помню, какой была моя жизнь, когда они были здоровыми. Это… было прекрасно. Я даже не подозревал, что так стоял на них.              Думать языком оказалось проще, чем он ожидал. Как будто он говорил не с собой, не с ними и даже находился Уоррен не здесь, а где не страшно. Такое мог услышать доктор и решить, что пациент идёт на поправку. Или шёл, когда его несли прежние «ноги».              — Я отдал бы каждую клеточку себя, чтоб только разорвать на части человека, которому я доверял. Который сделал так, чтобы к всё было так.       — Стало быть, тебя нужно благодарить за сдержанный порыв? — без увлечение спросил папа.       — Нет. Я смог преодолеть столько дерьма к чужому, смогу и к двум родственникам.              Не шевелятся. Статуи. Холодные, несгибаемые для друг друга и всего мира. Уоррен терпеть не мог такую их защиту. Он разучился терпеть, притворяться глухонемым; потому вскочил, отрывая взгляды, зашёл за диван, чтоб они ощутили, как много их разделяет, и заговорил:              — Я не хочу рвать со всем, что здесь есть. Я не хочу ненавидеть вас. Но мне хватит того, что здесь всё хорошо. Вы сделали достаточно. Если вам так тяжело признать, заставлять я не буду. Прошу и вас этого не делать. Как ваш единственный ребёнок, прошу.              Никто ему ответил, но папа читался ясно: на лице залегла смута, будто что-то не складывалось и тем досаждало. Конечно, Уортингтон Младший понимал, к чему всё идёт. В его картине мира это «шантаж». Так загоняют в угол. Он не хотел злиться на сына за такое унижение, потому что где-то в глубине души понимал, что остальные неспроста называют это «крайностью», не злиться ни на кого не мог и крепко проклинал себя в тот момент. Уоррен видел, как его сердце точит эта буря. Видел, как мама держится лучше. Совесть её не угрызала, потому что что она ничего не сделала; страх её не пробирал быстро.              — Я не выберу жизнь без крыльев.              В глазах – ничего. Веки не опускались потому лишь, что под ними он бы тотчас стал бы представлять. Не от страха, любопытства – просто это всё, о чем он мог думать в тот момент. Уоррен перестал быть достаточно глуп, чтобы не понимать, что это навсегда. С этим примириться было легко. Крылья или конец. Конец, конечно, так или иначе, раньше или позже. Но конец с крыльями был бы самой верной дорожкой. Как настоящая церемония, хотя бы небольшой траур, если выбирать между этим и смертью на земле. Правильность такого рода, какая должна быть у всех. Было бы против всего естественного лечь в одну могилу, а их положить в другую.              Гадский мозг. Всё-таки представил.              — Придётся прятаться до самой смерти, — папа хрипел.       — Всё лучше смерти. Или я неправ?              Не было чувства победы. Не было никаких чувств – при мысли о Смерти, он слегка онемел. Даже теплу камина было его не согреть. Родители не заметили, как он упал на диван. Для них борьба тоже закончилась и, оглушённый их отступлением, Уоррен позволил себе лежать, вперив взгляд в потолок.              Долго же он шёл к этому. К собственной правде.              Каждый день, когда бы он думал о крыльях, вел к этому. Парадоксально, что именно крылья держат его на земле. ‘’А что было раньше?’’ – задумался он вдруг. Уоррен помнил, что детство его было не таким, чтоб называть «счастливым» в надежде, что так начнёт быть или казаться. Оно было хорошим. Получше многих. Мог ли он оставаться в прежней жизни? Что если б он вырос обычным человеком? В смутном воображении мелькало кресло начальника, супруга и такой же несносный ребёнок, как он сам. Почему-то он решил, что вот он-то (или она) точно рано или поздно расправит крылья. И вот опять. Почему это так важно? Как полтысячи белых перинок могут решать даже ту жизнь, которую он не проживёт? Уоррен не злился, думая об этом, он просто не мог. Это всё равно что злиться на себя – на то, что бы он сделал в другом мире.              Ох…              Он сложил руки так, чтобы обняться, просто дотянуться до них, а они – послушные и гладкие, как пух. Ни к чему было говорить с родителями, с кем-либо кроме себя.              Уоррен подумал, что никогда ещё он не понимал, что значит быть мутантом, как сейчас.              Мама звучно шикнула ему, оказавшись на пороге. Он сидел в потёмках один. Время близилось к полуночи. Разум на миг прояснился: Уоррен заставил себя выйти из гостиной и прошататься по дому с четверть часа, чтобы отвести подозрения.              Обычно последнее слово оставалось за папой; даже тогда, когда вердикт за мамой, он находил какую-нибудь присказку. Таков был порядок вещей, на котором держался мир. И было бы неправдой сказать, что ему было всё равно на это.              — Вырастили на свою голову попугая, — не слишком недовольно сказал Уортингтон Младший жене в своём кабинете.              Уоррен услышал бы смирение, будь меж ними десять сотен стен. И воздух, кажется, очистился.              Перед сном он рискнул предположить, что какое-то время, пока им не надоест херить исход этого разговора, о разводе слова не возникнет. Так быстро и крепко он ещё не засыпал.       

***

      — Пыли? — равнодушно предложил ряженный слуга.       — Нет, спасибо.       Это недолгая история. Бóльшая еë часть произошла до того, как ботинок Уортингтона преступил порог фон Штрайкеровского особняка, который было принято называть Фенрис, а значит и до того, как он дал себе слова не принять на грудь ни капли, ни крупицы чего бы то ни было в этот вечер.       Ничто в этом месте не располагало к расслаблению. Хотя его и значительно расчистили для гостей и вялых официантов, Уоррену было тесно. Среди золотых и позолоченных шаров, черно-белых ленточек, что обвивали интерьерные статуи (даже лица им не поленились разукрасить страдальческими гримасами), были островки, где преполагалось множество питья и немного закусок, но было чуть-чуть и того, и другого. Хозяева хотели похвастаться сервировкой салфеток и сухими цветочками; один чих – и кроме пыли тебя облепляет сердитая Андреа. Диванчики и софы, сдвинутые к стенам, казалось, были вне досягаемости – до них идти и идти по бесконечной шахматной плитке. А танцевать, болтать было решительно не с кем. Да и зачем? На таких «приëмах» принято было пускаться в отрыв, а впредь на соучастников и соучастниц даже глаз не поднимать – за это стыдили больше всего. Вот такую злую шутку задумывали и всячески к ней располагали хозяева. Легко понять, откуда растет в местном молодняке лицемерное ханжество: портреты родителей-то никто и не подумал занавесить. Это было время, когда фон Штрайкеров совершенно ничем было не пронять, и они упивались во всех смыслах этого слова.               В каком-то смысле антураж был очень в тему: куда злые духи и могли забрести в Хэллоуин, так это сюда. Он мог поклясться, что конкретно в этом полумраке не мог ни к чему приглядется. Не тяжелый люкс, а просто тяжеленный. Окна не особо спасали: за ними уже была кромешная темень, один толк от которой – иногда выпускать то ядовитое облако парфюма с нотками пота, каким пропитался уже воздух. На веранде не спрятаться из-за дождя, да и какие тут прятки? Уоррен не для того убил полдня, выбирая прикид и набрасывая такое хитрое письмо к приглашению, чтобы даже старшие Сент-Крои не устояли.       Было бы слишком хорошо, если б он изначально хотел помочь самой несчастной их девчонке развеяться – план Уоррена был прозаичен.       У Выскочек всего пару раз в году было принято публично плевать таким же богатым ротозеям в лицо. У фон Штрайкеров (которым и выпала работенка состряпать этот праздник) было особое представление о развлечении, а точнее о тех, кто был в нем желателен. Потому, когда Уоррен получил официальное приглашение, он не удивился – это не было даже из вежливости, из ожидания, что он не согласиться; его хотели видеть абсолютно серьёзно. Иначе бы прерывать урок для целого вручения не стали.       Уоррен собирался подгадать момент и незаметно выбросить сверкающую картонку, но Фабиан решительно не позволял. Когда тот стал напрашиваться в «Плюс-Один», от приглашения избавиться стало нужно. Унизительнее чем приходить на вечеринки Выскочек с кем-то – только быть обслугой такого мероприятия. За эти несколько часов ни хозяева, ни их ближайшие не давали забыть, кто где находится. Защищаться никто не смел. Это был их праздник. Это было их развлечение.       Шиноби получил приглашение тайно и был вполовину так же горочен, как Уоррен (по крайней мере только половину он показывал). ‘’Я думаю, какая болезнь будет достаточным оправданием остаться дома’’ – говорили его глаза. И грустно было ему от того, что даже смертельная зараза не могла его спасти. Терять статус в Выскочках равно что отказаться от членства в КАП – всё равно что оставить себя вне высшей лиги. Его было по-человечески жаль оставлять одного с ними. Ладно бы рулил Фицрой, он хвастался россказнями о родстве с Шоу. Но фон Штрайкеры…       Пойти и просить за Фабиана хозяевам Уоррен не мог: они бы так разгордились тем, что он придет, что всë время грядущей вечеринки не дали ему жить. Поэтому хлопотать пришлось зелёной голове.       Так что, можно сказать, что он пошел из-за них обоих.              Удовольствие Уоррена было вовсе не в том, что он помогал одному посетить, а другому – переждать праздник. Он привёл целых двух Сент-Круа: одну с собой, её брата с Шиноби. Он знал, что фон Штрайкеров это выбесит настолько, что они и не заметят детей Кортезов. Моне (так звали ту сестру, которую он пригласил) хотела побывать на такой вечеринке, о чем бурно рассказывала всем своим подругам, а её брат не слишком-то упирался. Ангел подозревал, что на то было очарование друга, но и своей роли в самой дипломатической переписке с их родителями не отрицал. Уже на месте спутница рано была отпущена веселиться, а братец улизнул за ней сам. Тройка Уортингтон-Шоу-Кортез осталась вместе против целого дома лживых снобов.              Все каким-то образом получали то, чего так не хватало. Кроме Уоррена. Под всем дискомфортом было… тоскливо.              — Не пей много. И следи, чтобы она не пила, — шепнул он Фабиану, который тоже хотел поскорее расстаться с сестрой. — Уследишь тут. Меня, наверное, только слепой не спутал с официантом.       И это должно было тянуться до последнего трезвого или пока Андреас не поймает кого-то за совсем уж откровенным соблазнением сестры. До тех пор нужно было куда-то себя приткнуть, чтобы никто из Выскочек и их послушных дружков его бы никто не нашёл. Просто перетерпеть. Последний компромисс и можно паковать вещички. Глупые нацики, их дурацкие друзья и ещё этот. Немного. Недолго.       Задачка та ещё – Шиноби появлялся в самом тёмном уголке, а где был Шоу, там по неуверенности ошивался и Кортез. Этот дебют уже не мог стать выдающимся, а потому и смысла в нём с каждой минутой было всё меньше. Шиноби в похожей ловушке: кроме удержания места интереса не было. Скукота непроглядная. Нужно было выключить голову, а без напитков и порошка в их случае особо не преуспеть. Конечно, к ним, гадостям человековидным, питал он жалость. Но Уоррен и гадал, что именно заставляет их сопротивляться празднику. Вроде выглядят и ходят, как Выскочки. Но молчат. Будто в них есть что-то не от этих. Порой Уортингтон представлял, что существует лига чуть нормальная, но значимости Выскочкам не уступающая, и видел их лица там если не радостные, то удовлетворённые. Он почти сразу выбрасывал эту фантазию из головы, ведь цеплялся за неё так слабо, что даже не особенно печально было отказаться от затейки. Это ведь не какой-то там кружок жукодавов. К тому же зачем спасать их? С языком, в хорошем лице и при деньгах. Но в нём пробуждалось единство при виде таких же кислых утомлённых рож. Ладно бы просто не своей тарелке, они были чужими среди своих. В отсутствии более близких компаньонов Уоррен наверное стал причастным к жизням и более везучих. ‘’Наверное, я просто не могу сходиться с людьми не на чем-то плохом,’’ – рассудил про себя Ангел.              Уйти рано – наименее неприличное действо в этом доме. Фон Штрайкеры, конечно, запоминали своих беглецов чем значимее они были. Однако Уоррен уже переступил через себя (счастье, что оказаться на следующей вечеринке Выскочек впредь у него не будет возможности) и намеревался подтолкнуть и спутников. Сначала он сделал знак Шоу и вслед ненавязчиво сказал то, что хотелось услышать: было бы так чудесно провести это время вне это дома. Покататься на яхте, быть может. Посплетничать громко и грязно. И он заулыбался. А меж тем и Сент-Круа сами могли о себе позаботится, и хозяева не заметили. Шиноби упирался бесхитростно, чтоб только потянуть время и распалить упрашивальщика. Негласно они уже жали руки на том, чтобы драть отсюда когти. Нужен был только вид того, что замышляется побег, – или исчезновению приплетут самые разные слухи.              Фабиан нарисовался поблизости, стоило только прелюдии закончится:       — Вы что, уходите?       — Давай с нами. Ты ведь ещё не был у меня?       — Я думал, на афтепати останемся.       — Давай без нытья, а?       — Тише, — перебил Уоррен, краем глаза заметив неподалёку очень неприятную компанию. И как только проморгал?       — Не смей меня перебивать, Уортингтон. А что до тебя – не хочешь веселиться по-настоящему – никто не заставляет.       — Это ж как вы собрались «веселиться по-настоящему»? Как девчонки будете сопли с винишком мешать и смотреть фильмы с Кевином Бейконом?       — Хотели как лучшие подружки посидеть, но видно, винишка хватит на двоих и только.              И хотя Фабиан угадал их примерный план, Уоррен был готов сожрать обоих. Но сперва на вкус должны были распробовать его самого.       — К нам пожаловало привидение? — послышалось за спиной.       — Это зомби, Фицрой. Взгляни на его кожу.              Встретиться лицом к лицу со всеми сразу – та ещё пытка. Вполне справедливое завершение, и тем более справедливое, чем больше оно ему противело. Уоррен гневно зыркнул на своих ребят, чтоб те даже и не подумали вмешаться. Это будет точка на Выскочках. Жирная, злая точка, которую так и манит размать. Разумеется, он и не думал простить и отпустить. Не тогда, когда на него воззрились столько бесстыжих глаз.       — Всем интересно, в каком санатории вас сделали таким, — любопытствовал Грейдон Крид. Он так уверенно держался плечом к плечу с ещё одними своими друзьями с большой буквы, что даже щегольский прикид не смотрелся на нём лишне.       — И вам тоже, Крид? — сдерживая подступающую насмешку, полюбезничал Уоррен.       — Само собой. Вдруг вы туда вернётесь, а мы так и не узнаем куда слать письма.       — Положите в конверт данциги, и я расплачусь.       — Оставь уже эти пережитки. В наше время нужно придерживаться гибких взглядов, — немного посмеявшись, сказала Андреа.       — Ваша гибкость в том, что вы приняли кое-кого, или в том, что не собирались этого делать?       Он прищурил глаза, чтоб лучше рассмотреть зарождающееся недовольство. Они, кажется, по своей недалёкой натуре, приняли это за дразнилку: Фицрой даже обернулся на Шиноби.       — Значится, у меня появился конкурента за тебя… Повезло.       — И всё же мы не знакомы. Моё имя…              И тогда от Уоррена прозвучал самый нелепый вежливый кашель, из всех что он когда-либо производил. Адресат не понял с первого раза. Видеть миг его растерянности и растущего недовольства, а за ним – слегка смущённых Выскочек – высшая похвала гадкой стороне его натуры. Не успел он ещё чуть-чуть помучить несчастного, что искренне не понимал, отчего возникло такое отношение, как Андреас изволил отлипнуть от сестры и увезть на пару слов.       — Наши друзья переживают, что твой отдых прошёл в интересной компании.       — Напрасно. Сейчас мне досаждает компания ещё поинтересней.       — Да уж. Не спрашивай, как я согласился позвать даго.       — Значит, к Шоу больше претензий нет?       — Он играет за обе команды. Все это знают.       Он говорил так панибратски… Будто всё это время так заматывался, что не успевал переговорить в школе. Бедняжка. Уоррен состроил такую кислую мину, что невозможно было из вежливости закрыть на это глаза. Он уже дал себе право слинять, как вдруг Андреас приказал.       — Стоять.       — Говорят, что один богатый старик с проблемной головой имеет пунктик на юношах, — тут же как стервятник подступил и Фицрой. За ними потянулись и остальные.       — Обойдемся без ревности и зависти, ребята, — сказал он равнодушно. — Если он так богат, как говорят, думаю, его кровать вместит не только одного.       — Мы уже достаточно посмеялись.       — Для вас это шутки? А я-то думал вы не просто так коситесь на моего друга. Ну, на них обоих.              Выскочки обступили со всех сторон. Никто бы не посмел им помешать, пожелай они всей стайкой заклевать его. Никто и особого интереса не выказывал – их предшествующие движения будто сигналили другим, что это личная вендетта. Ну почти никто. Шиноби и Фабиан глядели в напряжении, а может, ему просто хотелось, чтобы кто-то неравнодушный поволновался тогда за него.       К горечи Уоррена были и другие.       — Ты видел Фроста?       — Можно подумать, на свете есть только один приличный санаторий.              Отбрехался. Не дóлжно было радовать их страхом. Крылья пробудились от покоя и засвербили, желая раскрыться и занять вокруг побольше места. Ремни сдавливали кожу, но так он мог сосредоточиться на их цепких лицах.              А они всё выжидали. У Выскочек был на зуб за то, что он не счёл обязанностью пред ними отчитаться.       — Господи… Давно ли вас беспокоит кто-то кроме себя?       У дамы глаза сверкнули первые. Ох, чёрт. Ему в первую очередь нужно было отдохнуть от своего же мозга.       — Не притворяйся святым. Мы помним, как ты дружил с нами до того, как появились те двое.        Теперь ничто не скрывало нападку. Они по очереди приняли весёлый вид, будто всё уже было предрешено. Жевалки один раз на Уоррене взыграли и застыли.       — Странное представление о дружбе. Я помню, как терпел прихоти разной степени порочности и глупости и старался не сильно светиться с вами.       — И всё же ты никогда первым не уходил.       — Так Фицроя хер перегонишь. Может, это он таскался к Фросту?       — Не увиливай. Сейчас мы говорим о парне, который исчез на год, а потом восстал из мёртвых и теперь шьёт отмазки белыми нитками.       — Не додумались спросить с моего погребальщика?       Ах. Конечно, додумались. Но проверку ещё не прошёл слух о крыльях, так что кредит доверия исчерпан.              Уоррен снова взглянул на него, потерянную в толпе голову, что хищно пожирала глазами каждое колебание, каждое трепыхание у них. На ненавистном лице было такое жгучее негодование, что невозможно было не сдержать злорадной ухмылки. Бедняжка переживал, что не услышит чего-нибудь. Меж тем глаза Ангела горели; он кричал: ‘’Подойди ближе и я устрою концерт из твоих воплей’’ – но абсолютно без слов.       — Ладно, эта шутка скоро начнёт разлагаться. Советую узнать у него, с чьим братцем путается ваша красавица. Рассказ выйдет заним-м-мательный!       — Эй! Ты ходишь по краю, Уортингтон! — о, каких сил ему стоило не сказать это громче и злее!       — От скуки и не такое учудишь, — захлопал глазками Уоррен.       — Спустись с небес на землю. Выскочки это не ты. Выскочки это мы, и всегда ими были.       — И ты пришёл к нам по доброй воле.       ‘’Наши предки с этим бы поспорили,’’ – должен был сказать Уортингтон, но облагоразумился.       — Значит ли это, что я могу уйти? — здесь уже он по-настоящему обернулся милашкой.       — Нет. Это значит, что мы можем выдворить тебя в любой момент.       — И что, даже он?              Крид вёл себя так, будто в этой компашке он не на птичьих правах, до той поры пока не на него не указал палец.       — Свалившийся как снег на голову хер, что читает страстные манифесты о превосходстве и угнетении. Кожа искусственная. Красно-бело-черная повязка в стирке, я полагаю. Он действительно может меня выгнать с вечеринки?       — Довожу до твоего опустевшего ума, Грейдон на правильной стороне медали. В пример некоторым.       Андреас обожал разговоры об образцах и идеалах. И хотя его любимыми были те, где не было мужчины первее него, он с затаённым удовольствием ставил чужака над Уорреном.       — Если он и сестёр, и даже кузин своих       не поебывает, я готов с тобой согласится. Что скажешь, Грейдон? Пошёл бы на такое ради чистоты крови?       Дар речи оставался только у Фицроя. Но тот ощущал что-то, что исходило от Уоррена. Копившееся долго, варившееся в собственном соку. Непереносимое настолько, что проглядывалось, как его разъедало изнутри. Свирепое нечто.       — Какие мы важные… Молчишь, точно это я несу полный бред. Ещё чуть-чуть и будет совсем их уровень. Гордись, — «мягко» съязвил Ангел, — Интересно, кто твои родители. Мне знаком этот взгляд – ты точно знаешь, что такое муштра. И в каких же войсках служит папочка?              Ничто не нужно было так же, как заподозрить в нём страх. Едва ли Уоррен отдавал себе отчёт. Он чувствовал себя поганно и не мог остановится. Будто если притормозить и задуматься, станет ещё хуже. Таким он с самого начала наверное и видел своё наказание – публичное, низкое, чтобы каждая собака знала, как он испорчен.       — Чей ты дружок, Крид? Я не поверю, что ты не чей-то «Плюс-Один», — звучно произнёс он с какой-то неясной угрозой.       — Не пойму, что тебя бесит, — это была последняя попытка удержать лицо.       — От тебя несёт улицей. Ты можешь нести любую чушь, какая только взбредёт голову, а парень, который удосужился помыться, уложить волосы и стряхнуть с нерванного, дорогого костюма пыль, должен как-то оправдываться перед гостями за присутствие. Растолковать понятнее?       Только вблизи от его лица, показавшегося странно знакомым, Уортингтон смог опомниться. У него была одна лазейка, крошечный соблазн, чтобы во всех красках представлять, как схватить Грейдона за воротники, бросить на пол и влететь ногами прямо в грудь. Если б только Грейдон был тише или говорил что угодно другое. Уоррен скалился. В глазах перепуганного парнишки был Архангел, которому в миг величайшей слабости было плевать, кто что и когда сказал. Ему нужна была расправа. Ощущение крови на руках.       Уоррен дрожал от гнева. И только стыд удерживал его от драки. Жестокая эгоистичная выходка могла бы быть. Он бы расстроил родителей, друзей. Настоящие друзья меж тем ни за что бы не позволили ему пасть так низко. А кое-кто особенный разочаровался бы бесповоротно.       — Ты хорошо знаешь этот запах?       — Пойду-ка освежу память, — ощерился Уоррен, не оглядываясь.       

***

             Последний день в Академии он возненавидел ещë до того, как часы отсчитали его начало.       Не сказать, что он встал не с той ноги, что фруктовая корзинка с запиской (оказывается, Фабиан не особенно расстроился) от Шиноби за веселый вечерок была не безупречна или что родители не закрыли глаза. Уоррена не грела мысль, что напортачить вчера он мог и больше. Настолько сильное предчувствие губило весь настрой не быть дерьмом.       Он просто хотел забрать документы. Ничего сверх того. Всë, о чем он думал, были документы. В глазах – никого, пустой коридор до кабинета директора. Не нужно было ни с кем заговаривать кроме директора, а с Лилландом особо и не трепаться – у того, как ныне последнего члена старой КАПы (пусть и не внутреннего круга), наверняка были вопросики.       На верхнем этаже самое отделанное пространство. Конечно, там было окно до пола. В естественном свете казалось, будто Уоррен на небесах. Так он себя и ощущал в тот миг: ни то безвольный крылатый послушник кого-то свыше, ни то отдавший Богу душу. Было бы хорошо сказать, что он раскалывался, но правда была в том, что самочувствие его никак не страдало в тот день. Он был в своëм уме, в своëм теле.       В себе оказаться нужно было гораздо глубже.       — Хорошее получилось шоу, — гадливо растягивая первое слово, подал голос Кэмерон.       В такой миг сердце замедляется, чтоб затем пульс подскочил до небес. Он стал наблюдать за собственным телом, будто третий человек – каждый нерв, каждая фолликула его знали, к чему приведет встреча, а Уоррен – нет. Он мог только смотреть, как оборачивается, как ничтожно мало отделяет его от импульса. Видит Бог, Лилланд был на месте или никаких свидетелей у Кэмерона Ходжа не будет.       — Рад, что тебе понравилось, как я унизил человека. Стоит делать это чаще.       Он смотрел вниз, как жук выделывался под ногами. Как ещë можно было сказать этому убожеству в человечьей коже так много?       — Ты так жалок, Уоррен.       — Позже, — нужно было бежать. — Я занят.       — Собираешь перышки?       О. Видно, у Кэмерона опять были планы. Ангел поднял голову, глядя хищно, так, будто в голове тоже зрела пара мыслишек. Только так и нужно было смотреть на него. Если б не он, Уоррен был и вполовину не так плох, как сейчас.       — Задумывался ли ты, почему тебя изначально раздражает существование людей вроде меня или Грейдона? Мы не можем предложить окружению деньги наших родителей или наши собственные. И нас всё равно любят.       — Только ленивая собака не пошутила, как тебя отлюбило причащённое братство, а его – арийское.       Кэмерон улыбнулся гнило.       — Что отличает тебя от других? Статус? Милая мордашка? Два уебанских отростка на спине? Ты же полное ничтожество.       — Оу. Пойду ничтожно поплачусь в свои фонды. Сдачу вышлю, на мороженку хватит.       — Всегда шутливый и крутой… Ты и впрямь смешон, Уоррен, даже больше, чем думаешь. Меня забавляют твои попытки найти себя. Ну правда же… Можно подумать, ты что-то из себя представляешь под этой... скорлупой.       — Ты бегал за мной хвостиком, Кэмерон, а не наоборот.       — И ты мне верил! Боже мой, ты всерьез думал, что у нас может быть что-то общее, — у него дрогнул голос. — Как же сильна была твоя нужда в обожании, что ты поверил кому-то вроде меня!       От него прошёл дикий смешок. Низкий. Они видели, куда целиться, но Уортингтона порадовало то, как на миг просквозило правдой: Кэмерон знал, что цена его стремительно падала.       — Ты же ошибка, Уоррен.       — Я – единственная и неповторимая в своём роде ошибка. В отличие от… какой ты там по счёту? Девятый?       — Родителей действительно было сложно убедить, но надеюсь, мои старания не слишком тешат твоё самолюбие.       — Да-да, ты был безумно убедителен, а теперь избавь меня от своего голоса – я сейчас взвою.       Но стоило ему похлопать себя по плечу за ещë один маневр и то, как тонко осталось в воздухе это «был», пройти и брезгливо даже не дотронуться его, как Кэмерон снова завëлся:       — Знаешь, что самое омерзительное в том, чтобы быть рядом с тобой? Ты как паразит. Впиваешься челюстями в самые недра и никакими клещами тебя из человека не вытащить. Чтобы ненавидеть тебя приходится думать о тебе. Меня выворачивало наизнанку. Но теперь… Когда твоя сладкая жизнь стала чуточку невыносимее, ты чувствуешь то, в чём остальные варятся, будучи неизбежно ниже тебя!       — Наконец-то могу с тобой согласиться. Теперь я знаю, какого каждый день проживать с ненавистью к какому-то слизняку.       Таким тоном говорят победители. Уоррен произнёс всë именно так, как сказал бы пару лет назад, чтобы оживить воспоминания. И никакой промашки. Он спиной, зубчиком каждым каждого пера чувствовал чужое напряжение.       — С этими болванами случилась интересная история. Они были готовы сожрать любое дерьмо про тебя и с радостью поведал им о том, как золотой мальчик приторговывал запрещёнкой и путался с такими прожёнными блядями, что даже б их отцы постыдились бы. Они все меня слушали. — он бросался козырями, будто терять было нечего. Льстиво. — И, конечно, я рассказал о ней.       — О том, как ты убил непричастную? — здесь связки подвели уже Уоррена.       — Ты придумал себе белую овечку. Кэнди напрашивалась, чтобы её использовали.       — Твоя рожа напрашивается, чтоб её использовали.       Уоррен снова встал к нему лицом. Он уже порозовел.       — Мы правда с ней разговаривали о тебе. С Бетти. Она всегда стремилась к большему – и, признаю, иногда ей это было по зубам. Такая смышленая для вашего вида, а впрочем… Разве умная шкура стала бы тратить на тебя своё время?       — Согласен. Нужно быть законченным идиотом, чтоб со мной возиться.       — Всё, что от тебя требовалось – солидный гонорар, проход на все вечеринки и чуточку обаяния. Она была бы шёлковой. Но ты захотел поиграть, не имея навыка. Хоть бы постарался шифроваться, даже я догадался.       — Ты достаточно себя дискредитировал.       Он и не заметил, как ноги налились свинцом. Нельзя было оставить такое без ответа. Кэмерон затащил его в грязь по самые уши, и только он один будет виноват.       — Насколько глупым нужно быть, чтобы поверить во всю эту затею, Уоррен?       Мнит себя заправским мозгоделом. Таковы его пять минут славы – не тогда, когда толпа внимала его сказкам, а именно сейчас, когда рядом есть подходящая урна, куда можно сплевать годами копившуюся желчь. По венам мало того, что бежал кипяток, Уортингтон чувствовал, как разряды жгут вены. Лицо не камень. Внутри у него будто десять катаклизмов сразу: и горит, и топит, и травит и так бьëт чугунным молотом, что всполохами можно задохнуться.              Не он, и Уоррен бы был таким, как раньше. У него были бы настоящие друзья. Белые, неопасные крылышки, которые он любил больше всего на свете. Счастливые годы. Он был бы здесь каждую минуту, когда был бы нужен, когда бы ему самому нужно было что-то услышать от папы или мамы. О нищете он вспоминал бы только в праздники. Его бы страшило что-то, чему не было образа, цвета и вкуса. Кровь и руки его встретились бы от силы пару раз за жизнь – на приёме у врача. Уоррен безотчётливо скучал по тому мальчику, каким был. Тот ангелочек точно вырос бы прекрасным.              И ничто бы не заставило его притворяться.       За год у Кэмерона очевидно отмерло чувство опасности. Он, наверное, думал, что напротив стоит такой мутант, каким того хочется видеть. Ничтожеством, которому должно быть стыдно ходить под солнцем. Генетический отбросом, грязью.       — Мы наблюдали, как ты бесишься от бессилия. И она думала, ты однажды сорвёшься. Убьёшь кого-нибудь. Не знаю, рад я, что ты не оправдал её ожиданий или нет... Я не придушил её, потому что до последнего хотел увидеть, как вы размажете друг друга, — он говорил так, будто Псайлок не стёрла бы его сознание в порошок. — Ещё пару месяцев и Бетти поняла бы, что ненавидит тебя. И что сдерживать ей было нечего. Просто буря в стакане.       Сдерживать? Уоррен даже переспросил. Похоже, это единственное, что задержалось в голове.       — Ты думал, тебя рубила только одна игла? Я уговаривал Бетти не лезть клинками тебе в голову.       Так всë это было... Он не знал покоя с того дня, как нога его ступила на германские земли, того дальше – с того дня, когда рука пожала его руку. Уоррен на миг увидел призрака за спиной Ходжа, смутное темно-синее очертание. Судьба, не случайность, не удача, не наказание, а именно судьба была в этом привидении. Это то, что должно было с ним случится. Если б даже он выиграл последний бой в клетке, это бы совершилось. "Я всегда был зол. У меня просто... забирали это," – подумалось ему. И как-то само собой нашлось объяснение белым пятнам о себе, о том, что Уоррен до всех испытаний любил, ненавидел. И всë стало синим вдруг. Ни тепла, ни-че-го. Появившийся привкус железа во рту не тошнил, а казался... каким-то бодрящим.       Уоррен глядел, как собственные пальцы передергивает. Его персональный Апокалипсис был предрешен уже тогда.       — Почему ты не вмазал мне тогда? — Кэмерон смаковал свою любимую часть истории, единственный раз за всю его жизнь, когда ему не было стыдно за собственное тельце, — Тебе что, понравилось? Понравилось, да? Правда понравилось?       Рука коршуном метнулась к его горлу. Скользкая и худая шейка, а всë равно не вывернется.       — Эй! Прочь от меня!       Вскрик потонул в хрипоте. Под ладонью трепыхаясь бегает воздух. Уоррену его дерганья что слону дробина.       Назвал его червëм. Вдавил это имя каждым пальцем в его подлую кожу. Для высшего существа Кэмерон сопротивлялся преступно мало: как только Уоррен сделал так, чтоб его ноги оторвались от пола, его накрыло. В распахнутых глазах собирались слезы; он бы молил, как не молят Бога, будь с ним голос. Он смотрел так, как должен был всë это время.       Его страхом не упиться: он был жалок по натуре и в естественном виде кроме брезгливости не будил ничего. Как только такой убогий смог его пронять? Как это можно было искренне назвать «другом»?       Уоррен ненавидел его за это, себя за то, что позволил этому случиться. Он должен был знать, все раскусить с самого начала, как бы ужасающе ни было. Раньше это чувство ощущалось гуще, чернее. Он вяз в горючем, пропитываясь и сливаясь с гневом, злостью за каждый добрый звук и жест, который он дал никому. Сейчас ангел горел, обращая в уголь часть за частью себя. Горячо, нечем дышать. И волей его было, чтобы все вокруг покрылось пеплом.       — Я окажу услугу миру, — почти рычал ангел.       Казалось, смерть близко. Еë стальное прикосновение холодило по хребту, с двух сторон, словно она ласкает его. Сердце у него клокотало, будто убийцей вскоре окажется не он. Гулкий быстрый бой крови оглушал. Уоррен не чувствовал ничьего веса, и притом так ярко ощущал, что на земле есть он и человечек под его рукой, что никого кроме Кэмерона не видел.        Всë его существо велело это сделать. Покончить с этим. Переломить самую долгую боль в его жизни, самое тяжелое разочарование. Перед ним – крест, начало и конец всех его бед.       Рука гудела от напряжения. Змея, которой надо было раздавить шею, почти удушилась сама. Веточки вен уже расползлись по его морде, он становился синюшным, как слива. Гнилой фрукт, что хрустит насекомыми. Стрекозами – маленькими Кэмерончиками. Ещë чуть-чуть и разложение... Немного и ничего: весь этот ядовитый мрак уйдёт с ним.       Всë почти решено... Не нужно усилий. "Я хочу этого. Именно этого..." – говорил Уоррен себе, царапая ногтями шею.       Но это не Кэмерон обвалился скрюченной тушей на пол. Это на Уоррена упал камень, расколовшись.       Веки не опустились, но он точно был где-то не здесь, когда искал Бога или ответ. Ангел был безутешен. Он был готов ненавидеть с большей, много раз большей силой. Он бы ненавидел труп, следующего по старшинству своего обидчика, даже кусок своего тела, которым он сотворил так много ужасного, мало ли кого или что. Только это ему было и нужно. Но он не мог.       — Проклинай тот день, когда я не умер. Слышишь меня, гадëныш? Мне надоело притворяться! Ты знаешь, кто я есть! И я знаю!       — Уортингтон! Это – кхе-кхе – Уортингтон! — сипел, кашляя, а может кашлял, сипя, Кэмерон, силящийся отползти – пропитанный потом и страхом он никак не поднимался.       Показалось, что любой прохожий мог бы Уоррена пристрелить, вывернуть наизнанку одним жалким замечанием. Невозможно так просто оставить его. Не ноги, а какая-то непостижимая сила не давала ему упасть рядом, забиться в дрожи, как безумный зверь. Существо ему не подчинялось: словно текила обжигала мысль растоптать Ходжа прямо пяткой в череп. Он смотрел одну маленькую вечность, жалея, что не рисует и не фотографирует. Ещё не поздно. Никому хуже не будет. Когда уж зову нельзя было противиться, он только и смог, что пнуть его. Как хлам. Он тихо проскулил – не от боли – а от того, что Кэмерон залился рыданиями, ни на сколечко не обмерев от страха.              Слезы не мешали ему волочиться прочь. Уоррен мрачно глядел, как он подтягивается к перилам, как трясущиеся коленки почти его поднимают, но чуть разъехавшись, как-то плавно утягивают вниз. В момент всё обернулось бредом. Не больше секунды Кэмерон словно мешок мусора катился по лестнице.              Его распластало. Он дёргался. В сердце закралось зловещее предположение, когда раздался какой-то омерзительный влажный треск. Будто что-то порвали. И хуже стало тогда, когда Уоррен услышал голос.       — Псих…              Показалось, Шиноби впервые за долгое время поразило. Он пристально смотрел на груду мяса в конвульсиях, но вскоре обратился и на Уоррена. Взгляд не выражал особого размышления – вот, что напугало Уортингтона. Тот всё понимал. Если он был достаточно долго там, внизу, то не мог не понимать.       — Одной ногой на небесах, а всё о Уортингтоне!       Ангел почувствовал, как пух липнет к спине и потерял в лице всю краску.

***

      Отцовские голос, лицо и ноги сопровождали его всю подъездную дорожку. Оборачиваться было излишне. Маме он уже помахал. А Уортингтон Младший цеплялся за последнюю возможность выказать такую степень бешенства, когда только чудо мешало ему выхватить чемоданы и растоптать их. Не лишать же старика последней радости.        Уоррен не очень-то и хотел обняться напоследок. «Неугомонный, малодушный дикарь без намëка на ум», а также «вздорный паршивец» и много кто ещë в одном лице тоже не собирался делиться и маленькой теплицóй.       В салоне отменная тишина. Его крики просто в голове. Они ненастоящие. Крики, а также хрипы, глухие стенания, шорохи одежды, стуки. По просьбе включилось радио. Пока какие-то валийцы разогревались, он слепо смотрел в окошечко шофёра и ждал, пока пульс выровняется. Когда папа перестал долбить костяшками по стеклу (и в движениях его иссяк порыв похлопать по крыше), они переглянулись снова.       У Уоррена были пустые глаза, не равнодушные, но измотанные. Последствия казались страшнее выходки: теперь все были уверены, что у Уортингтона на Ходжа был зуб, что первый был психопатом, что всем слухам второго (за исключением вражды, тянущейся из Германии) правды не могло и быть впредь – наконец, что шевелить Кэмерон Ходж отныне мог только головой.       Отца именно это заставляло биться в холодном поту. Зная, что это было не от мутантного, он злился вдвое больше. И всë начало казаться каким-то враждебным, таящим. В доме зачастили с уборкой, будто каждые пару дней случалось преступление. За три дня и три ночи папа похудел, как за месяц. И ему бы пошло, не стань он телом бледен, как кость, а головой син (от регулярной и крепкой утяжки галстука). Уортингтон Младший так умаял повара, что тот всерьез подумывал пойти по стопам предшественника. Это Уоррен узнал от Трэвиса, который за одно признался, что ставку, как и часы надзора, ему увеличили ощутимо.       Пришлось поступиться с совестью, чтобы Уортингтону-младшему не пришлось сходить с ума, и попытаться призвать человека, которому терять осталось не так много, к милосердию. В ином случае Уоррен бы пальцем не пошевелил.       В частной клинике должно было быть сильно более несговорчивое сопровождение, козел отпущения из благородного семейства, которого выбросили «для моральной поддержки» да кто угодно, но не Шиноби. Он должен был как «давний хороший друг Кэмерона» оплетать Уоррена жуткими угрозами, но не усмехаться. Не спрашивать, что было на спине, не отрекаться от этой темы после первого отказа, как нормальный человек, и уж точно не выпытывать всë, что было известно о Себастьяне, будто раньше ему было не плевать.       Он собирался сбежать снова. Пусть Шоу делает с тем, в чем уверен и о чем подозревает, что угодно. Пусть в спине кроме прочего окажется нож, не неожиданный, но от того не более приятный.       Краем глаза Уоррен заметил, как рука Шиноби тянется к его плечу, и вдруг движение обрывается; Шоу обходит и встаëт перед ним. У него был растерянный вид, будто он провинился – будто он сожалел, о том что провинился. Что это? Это телепачьи проделки? И почему Уоррен вместо побега из чьей-то фантосмагории думал о том, что с настоящим Шиноби, как он и предполагал, было не всë в порядке?       — Я требую, чтобы ты писал мне, — он старался казаться твердым, потому что знал, что тот о чем-то уже догадался.       — Ты же не любишь читать.       — Донашивать твоих друзей я тоже не люблю, знаешь ли!       Уоррен в самом деле кое-что смекнул. И оттого протянутая ладонь не казалась больше капканом. Кем бы ни был, кем бы ни был человек или мутант, вырастивший его, Шиноби оставался таким же мальчишкой. Может, слегка расторопнее, но всë ещё нуждающимся в том, кто руку жмет. Этот «тот» не назывался «другом» по известным причинам, но был им. Имел те же цену, функционал и вид.       Улыбался. Сдержанно, потому что не хотел прельстить своей радостью. Жаль, что Уоррену хватило и того.       До нужной палаты он так и не дошёл. Обивать порог – вот его предел. Он не чувствовал силы повернуть ручку, приблизиться и сказать что-то, что не было бы омерзительно, как гниль, что долгими месяцами в нëм копилась. Не хотелось. Демон на правом плече его шептал то, что он был не в состоянии понять. Ангел над всеми ангелами звал громче, яснее; он сидел не по другую сторону – казалось, это проклятье уместилось вверху спины, как всадник на звере.       Думалось, все будет просто. А весь бред давно пора выбросить из головы. Это ведь калека! Ну неужели он укусит?       Он знал наверняка, что укусит. Потому что трус. Потому что он терпел долго-долго и ничто, из того, что он мысленно вменял своему врагу, даже смерть, не могло бы искупить это время. Потому что он тух изнутри – и ладно бы как рыба! – прямо с сердца.       Хорошо или плохо – не имело значения. Если б он вошëл, было бы точно так же ни хорошо ни плохо за небольшим исключением. Никому бы не было.       А метания между богодельней и военным училищем доконали. При всей оторванности от лона церкви папа не смог отправить его в место, где учат с оружием ладить. Не захотел, побоялся. Он рассчитывал, что почти забытый приятель сына, Эндрю Палмер, что в том закрытом пансионате коротал деньки, если не станет тому подспорьем, то уж точно не поможет сорваться снова. И споров не принимал.       В его взгляде боль. Стыд. Вымученная вера. Отец отдал бы многое, чтобы последнего года в их жизнях не было. И, наверное, он не сопереживал тому маленькому ублюдку, который врал и портил всë, – все его чувства были обращены к собственному сыну. Он знал, что отправляет его в не самую тесную клетку. Даже не отправляет – выбрасывает.       Список оправданий, наверное, заблаговременно составлен был длинный. Ради простой полумеры столько дрязг и все на лице...       Уоррен должен был угадать, что отца гложет больше: вина за то, что он снова наказывает, или отчаяние, потому что наказать строже он не может. Особого смысла в том не было, поскольку оба объяснения проистекали из большой любви, но у одного была приписка: «не приведи Господь даже врагу такой участи».       Но пóлно. Своих тараканов было выше крыши. К тому же именно от отца он унаследовал желание бежать от сложностей, даже от тех, что бежали следом.       Все ведь, по сути, было просто. Никакой родитель не хочет видеть на своем ребенке так много чужой крови, даже такой, кого бы могла унять стóящая причина. Ангел не ощущал грязи на себе, когда папа так тяжело смотрел на него. Это было сродни разочарованию, будто ещë одно ожидание отправилось на помойку. Дело было только в его взгляде. Незнакомец возвал бы к бóльшему стыду, потому что не знал и не мог быть предвзят; а папа знал всë. И понимал в корне неверно.       Чуть больше (чем никак) волновали чувства матери. Она не остерегалась. Из всех людей в доме именно та, что почти отдала Богу душу, смотрела и не смотрела на преступника, на состоявшегося убийцу, с равным спокойствием. Кэтрин Уортингтон без сомнения любила своего единственного ребëнка. Несмотря на то, что все внимание перетянул папа, Уоррен знал, что глубокая привязанность и кровные узы не позволяли ей оставить его на дне. В яме всех тех людей, которые пострадали от него.       "Мертвым я бы расстроил их больше. Сомнительное достижение, но всë же," – говорил он про себя, щупая свои предплечья. Будто проверяя.       Если кто спросит, Уоррен не признаётся. Да кому вообще в голову придëт спросить: «хотел бы ты умереть хорошим человеком»? Он не видел себя мертвым в ближайшее время. Он делал то, что было нужно, где-то больше, где-то меньше. Хотел, не хотел – делал.       А потом машина тронулась. Ворота раскрылись. И прочь обитель воспоминаний, рассадник тревог. Смуту стянули из него, будто лишнюю кожу, и он был нервом, что могла раздражить любая соринка.       Родная резиденция растаяла на глазах. Опять сам себе хозяин. Опять невесомость под ногами. Смутное чувство свободы поначалу взволновало: от разыгравшейся тоски радоваться беспризору так скоро было как-то... не очень. Но почему-то именно тогда тело решило его не слушать. Уоррена долго била дрожь. Он не чувствовал ни рук, ни крыльев, ни ног и, что страннее всего, был бодр. Это ликование было не разуметь, но сдержать возможно.       Он повторил это слово про себя. Получилось, разрешилось! Нет, это он разрешил. Смог. Впереди свобода.       Уоррен заранее позаботился о том, чтобы не попасть в пансионат. Выговорился Трэвису, зная, что тот напоследок сделает одолжение и запустит у остальной прислуги цепочку слухов, терпел всë это представление и заготовил последние деньги, чтобы шофер точно знал: они едут на Греймалкин Лейн 1407 и никак иначе. Пусть причастные получат словесную взбучку, пусть шлются письма о неявке. Возможные сложности других его не печалили. Он хотел подтверждений успеха.       Автомобиль двинулся по знакомому шоссе, и что-то внутри Уоррена затрепетало.       Победа.       Он улыбался под звуки музыки. Тишина закончилась. Только эта счастливая песня заставляла думать о том, что будет. О том, что обязательно будет!       А будут его люди. Его место. Потому что их выбрал он сам.       Иллюзий о том, что обратной дороги нет, он не строил больше. Уоррен хотел порадовать маму, проверить, забудут ли его новые приятели. Некоторые слова ещё не прозвучали и для папы. Уоррен вернется и приумноженные проблемы тоже. Но всему своë время.       Сейчас – в необъятном мысленном графике, который он рисовал, на очереди долгожданная оттепель. Лучшее время. Покой.