deadly orange

Ему снятся сны, забавные, ирреальные, нечеловеческие. Как он снова стал золотой рыбкой, маленькой живой рыбкой в стеклянном аквариуме. Он смотрит на мир за стеклом лупастыми глазами и чувствует себя очень защищенным. Ему не хочется наружу, у него есть его крохотный мир: с водорослями, камушками и водой с пузырьками. Он действительно очень счастлив и спокоен. Но счастье постепенно уходит, остается спокойствие, которое расширяется, заполняет собой все его двухкамерное сердце и касается кончиков плавников. А потом уходит и спокойствие, ничего не остается. Теперь он маленькая стеклянная рыбка в живом аквариуме. Он падает на дно, а хозяева, раздосадованные, что питомец больше не двигается, достают его и ставят на подставку за новым стеклом. На этот раз в шкафу. Иногда его вытаскивают дети, чтобы поиграть с ним, своими маленькими ручками катают по воздуху, как будто он плывет. Ему очень нравятся эти игры. Дети растут, жажда игр у них сменяется жаждой экспериментов. Спустя несколько лет они вспоминают о старой игрушке, решают проверить, насколько у рыбки прочное стекло и что у того внутри. Ему самому интересно узнать, потому он нисколько не беспокоится, когда его кидают на твердую мостовую с самого верхнего этажа. Дети подбегают, чтобы проверить. И очень расстраиваются, когда понимают, что за стеклом только еще больше стекла. Он не полый, он целый кусок горячего смешения песка с воздухом. Он понимает недовольство детей, он тоже собой недоволен. Так сны сменяются снами. За первым днем следует второй, за вторым — третий. Тэхен нисколько не расстраивается, что за ним никто не приплыл. Это было бы слишком неправдоподобно хорошо. Слишком незаслуженно хорошо для него. Сначала был стыд, потом злость, затем ненависть. Он вернулся к той точке отношения к себя, от которой ушел уже как несколько лет назад. Теперь все снова по новой. Но в этот раз Тэхен не хочет покидать эту точку, он просто не успеет. Он не притронулся ни к чему, что дал ему Чонгук для пропитания, кроме воды. Ким понимает, что рано или поздно здесь умрет, так зачем продлевать это существование. А продукты тратить стыдно. Даже пулю для себя использовать жалко. Он вообще не хочет тратить ничего, что отдал ему Чонгук. Он много гуляет, обычно вечером или рано утром, когда солнце еще не сильно печет. Тэхен обходил весь периметр острова уже несколько десятков раз, наверное, еще никогда местный песок не чувствовал на себе столько человеческих отпечатков. Ким много думает: почему только сейчас, почему только после встречи с Чонгуком, если Вселенной было так нужно, чтобы он все переосмыслил, зачем так поздно было раскрывать ему глаза на правду? Сокджин, конечно, рассказывал ему массу историй бастующих и противников чистого закона. Сейчас Тэхен понимает, что Ким делал это не для того, чтобы раскрыть ему тайную информацию, а просто в надежде, что он одумается. Тэхен никогда не одумывался. Его эти истории не впечатляли, он их не понимал. Все эти люди были сторонниками того, что убило его отца. И это правда. Вот только тогда он был уверен, что отца убил алкоголь, сейчас понимает — хмель был поводом, убил мужчину закон. Самое страшное, что закон убьет еще многих. Среди них будет Чон Хосок, возможно, Сокджин, потом правительство доберется до сообщников, среди них будут и Чонгук с Мин Юнги. И все это из-за его непонимания, нежелания посмотреть на ситуацию шире своих детских обид. Тэхена разрывает от того, что он не может ничего изменить. Он бы отрастил крылья, если бы мог, чтобы понестись за дирижаблем и забрать те проклятые часы. Но он уже все, что мог, сделал. Сделал все неправильно. На третьи сутки на острове он даже не ложится спать. Тэхена замучили однообразные сны, но то ли из-за голода, то ли из-за солнечного удара сны приходят наяву. Ему мерещится запах апельсинов, к которому он привык с детства, иногда к нему примешивается аромат апельсинового вина, которым всегда несло от его отца. Потом Тэхен слышит голос, кто-то его зовет, о чем-то кричит. Он, конечно, не отвечает. Он не настолько свихнулся, чтобы отвечать на галлюцинации. Через некоторое время голос перебивает шум океана и крик чаек. Тэхен облизывает сухие кровоточащие губы, очень хочется пить, но бутылка, которую он взял с собой, уже пустая, а весь провиант на другой стороне острова. Идти лень, к тому же, может быть, в этом и не будет смысла. Солнце почти в зените и, кажется, сегодня печет особенно сильно. Голова гудит от жары, глаза слипаются от усталости. Ким продолжает сидеть на раскаленном песке, внутренне дожидаясь, когда солнце доделает свое дело и отключит его сознание. Снова появляется голос, на этот раз чуть ближе. Вместе с ним приходят зрительные галлюцинации — на горизонте покачивается белоснежная шхуна. Тэхен зарывается пальцами в песок, прочесывая его между пальцев, и безразлично наблюдает, как медленно приближается судно. Он также безразличен, когда шхуна неподалеку останавливается, сбрасывается якорь. Кто-то опускается на лодку и быстро гребет к берегу. Через несколько минут этот кто-то уже рядом с ним, мягко трясет за плечи, что-то кричит и бормочет, а после крепко обнимает, прижимая к груди. Из носа выбивается весь запах соленого моря и слабых апельсинов, его перебивает маслянистый жасмин. — Сокджин? — шепот еле слышный. — Да-да, вороненок, — большие ладони обхватывают лицо и чуть приподнимают, чтобы посмотреть в глаза. — Это я. Боялся, что ты не смог меня узнать. Я и не узнал, думает Тэхен, но вместо слов губы только складываются в слабую улыбку. — Ты приплыл, — то ли вопрос, то ли констатация. — Конечно, приплыл, — хмурится Сокджин. Вид у него облегченный, но взгляд все еще встревоженный и напряженный. — Пить хочешь? Не дождавшись кивка, он достает с пояса фляжку и вкладывает в ладонь. Удивительно, но даже ее поднять и поднести до рта оказывается очень тяжело. Но после несколько глотков холодной воды становится легче, хотя головокружение и гул в голове никуда не уходят. Прострация остается, даже когда они уже выходят в море. Тэхен отказывается уходить в каюту, чтобы отдохнуть и поспать, он отказывается от еды, только позволяет нацепить на себя широкую шляпу, да выпивает за раз почти пол-литра воды. Сокджин не скрывает волнения, но больше ни на чем не настаивает. Молча ведет штурвал, порой бросая беспокойный взгляд на своего молодого любовника, который как сел на твердые доски, привалившись к борту, так и сидит. Он видит, что Тэхен от изнеможения даже пошевелить своим исхудавшим телом не может. Но он все еще здесь, не позволяет себе отдохнуть, держится на остатках силы воли и тяжелых мыслях. То, что у Тэхена в голове ворох тяжелейших дум, Сокджин видит отлично. — Я сделал ужасную вещь, — впервые за последний час подает голос Тэхен. — О чем ты? — Я отправил компромат на Хосока, — глухим голосом признается Ким. — Это запись разговора, в котором Чон рассказывает Чимину обо все, что происходит. Выдает даже иностранных поставщиков. Скорее всего, в течение нескольких дней вас всех повяжут. — Так вот, что это было, — тяжело вздыхает Сокджин. — Следователь Пак рассказал мне, что вы что-то задумали. Именно поэтому я и пытался найти тебя, когда ты не вернулся вовремя. Мы что-нибудь придумаем, Тэ. Не впервой нам воевать с властями. — Ты не злишься? — поднимает удивленные глаза Тэхен. — Ты сделал то, что считал нужным. Я злюсь на себя, что не смог это предотвратить и не уследил за тобой. И это ведь я привел тебя к мысли, что Хосоку нужно мстить, о чем ни раз пожалел. Вот, к чему это привело. Тэхен неверяще смотрит на Сокджина. — Ты не… Он спотыкается. Ему хочется верить, что все это была его идея, его месть, его желание разрушить хмельную империю Чон Хосока и всех контрабандистов Норома, но воспоминания, нет, части воспоминаний, незначительные детали разговоров, намеки гурьбой накрывают голову. Даже здесь он был слабым безвольным озлобленным мальчиком, который так легко повелся на чужие тонкие подстрекательства. Смешок переходит в хихиканье, а уже через несколько секунд в истерический смех. Он не прекращается даже тогда, когда от спазмов начинает гореть живот, когда в уголках глаз собираются слезы, а обеспокоенный Сокджин садится на корточки между ног и пытается как-то вразумить. Смех останавливает увесистая пощечина. Тэхен тяжело дышит, никак не реагируя на извинения и десятки поцелуев по пострадавшей щеке и всему лицу. — Но зачем тебе было это нужно? — Я волновался, — после еще одного поцелуя оправдывается Сокджин. — Ты разрушал себя, Тэ. Еще бы немного, и убил себя, если не сам, то через очередную безумную авантюру. Мне просто хотелось, чтобы ты перестал ненавидеть себя так сильно. — Сейчас я ненавижу себя еще сильнее. Сокджин замирает, вглядываясь в осунувшееся безэмоциональное лицо любовника. — Прости меня, Тэхен. Прости, я не должен был… — Не из-за тебя, — машет головой, — я не злюсь. Рано или поздно я, наверное, все равно бы пришел к этой мысли. Все равно бы захотел кому-нибудь отомстить. Именно поэтому я и ненавижу себя. Потому что я оказался настолько эгоистичным циничным человеком, который видит только свои проблемы. Именно поэтому я сдал отца, потому что даже не думал о том, каково ему, я был уверен, что плохо только мне. И эти часы. Я тоже сделал это только для себя. Чтобы, наконец, почувствовать удовлетворение, какую-то значимость. Знаешь, когда я тонул, я даже хотел умереть. Думал, что потом меня сделают национальным героем, который освободил страну от мерзких преступников. Но мерзкий и бесчеловечный здесь только я. — Нет, малыш, — Сокджин сжимает холодные даже в такую жару пальцы и мягко касается губами костяшек, — ты просто запутался, а времени прийти в себя у тебя не было. Все делают ошибки, самое главное, их признать и попытаться исправить. Ты признал, и уже это доказывает, что ты не мерзкий и не бесчеловечный. Ты самый искренний и добрый человек, которого я знаю, Тэ. — Но что делать, если ошибку не исправить? — задушено произносит Тэхен. — Вороненок, — Сокджин приподнимает его подбородок пальцем, — мы что-нибудь придумаем. Пожалуйста, верь мне. Если не себе, то хотя бы мне. Тэхен кивает. Он не хочет верить, он искренне мечтает научиться верить в себя, но с опорой легче, и, возможно, эту неисправимую на первый взгляд ошибку можно будет исправить сообща. Он позволяет себе выдохнуть и опускает голову на широкое плечо. Его тут же крепко сжимают любимые руки, и он сам вскоре слабо обнимает в ответ. — Что ты задумал в Карбаре? — задает еще один волнующий вопрос через несколько минут. Сокджин отодвигает его и хмуро глядит в глаза. — Общество Мин Юнги, как я погляжу, не прошло для тебя даром. — Я почти не общался с ним, — выдерживает строгий взгляд Тэхен, — но я не исключаю, что мнение другого человека, который мне кое-что рассказал, тоже может быть предвзятым. Именно поэтому я и спрашиваю у тебя. Пожалуйста, ответь честно. Ты сам сказал, что я должен тебе верить. Сокджин разжимает руки и встает, возвращаясь к штурвалу. Ему не хочется рушить только что выстроенный хрупкий мир. Неизвестно, как Тэхен отнесется к его планам. — Что ты знаешь? — Что ты устроил поставку вина в Карбар. Сначала в качестве благотворительности, потом начал продавать, и ты что-то потребовал у Мин Юнги. — Я не требовал, — холодно произносит Ким. — Вначале я правда действовал, можно сказать, из лучших побуждений. Мы обговаривали это с Хосоком и решили, что это хороший способ расширить наши связи. Потом, когда все больше людей заинтересовались в вине, мы сделали поставки платными, но по самой минимальной стоимости. Мы бы разорились, если бы продолжали их поставлять бесплатно. Затем возникли первые планы о восстании, и я понял, что в этот раз мы можем выиграть. Поэтому поставил Мин Юнги некоторое условие, если он хочет и дальше видеть нашу продукцию в Карбаре. Да, не честно, да постфактум, но он должен понимать, что просто так ничего не делается. Да и с него не убудет, это все вилами по воде писано. — Что за условие? — жестко спрашивает Тэхен. — Что если восстание пройдет успешно, то я стану во главе Карбара, — сдается Сокджин. — Вы собираетесь свергнуть власть? Но это уже революция! — Нет, мы не собираемся свергать власть, — морщится Сокджин. — Вернее, все зависит от самого правительства, как оно себя поведет. Перестановка в верхушке неизбежна, чистый закон и вера Нором-Бахры слишком глубоко въелась в наших чиновников, но убирать их или нет, зависит от них же, от того, будут ли они готовы к переменам. Однако с Карбаром другая ситуация. Во главе него стоит милитаристский совет. Старые глубоко верующие вояки — страшное сочетание. От них точно нужно будет избавляться. А на их место должны будут прийти новые люди, с новой свободной этикой. — Разве не логично, что Мин Юнги станет главой? — Вообще-то логично. Ты знаешь, кто такие Мины? — Тэхен качает головой. — Еще лет 50 назад это была известная норомская династия, многие из ее представителей становились политиками и занимали высокое положение во власти. Одно из мест в административном совете Карбара и вовсе лет 100 подряд всегда занимал кто-то из Минов, нередко члены семьи становились председателями города. Но когда ввели чистый закон, многие из Минов воспротивились. Сначала они пытались агитировать хотя бы за более мягкую политику в отношении веронарушителей, но это мало кому понравилось, так что уже полвека Мины вообще не имеют никакой власти. — Тогда в чем проблема? Мин Юнги снова станет председателем, как и его предки. Это будет правильно, и карбарцы только поддержат. — Карбарцы-то поддержат, но Мин Юнги не политик, Тэ. Он революционер. До мозга костей. А как показывает история, революционеры плохие властители. Зачастую они превращаются в тиранов, и начинается новый этап деспотии. Я уже это в нем вижу. Я не хочу после восстания избавляться от него, он все также будет не последним человеком в Карбаре, возможно, даже иметь место в совете, но руководить городом и принимать окончательное решение буду я. Так для всех будет лучше. — Только не говори, что ты делаешь это для страны и из лучших побуждений, — с несвойственным для себя сарказмом цедит Тэхен. — Не могу понять, ты слишком хорошо меня знаешь или так вырос, вороненок, — усмехается Сокджин. — Но, во-первых, я действительно делаю это отчасти из лучших побуждений. Мы слишком много боролись, чтобы в итоге все потерять. Слишком много людей погибло и еще больше погибнет. Как я уже сказал, Юнги — революционер, он делает сейчас удивительные вещи и наверняка своего добьется, но потому что это его стихия. Я же реформатор. Я знаю, что смогу сделать то, чего он не сможет. Во-вторых, меня всегда тянуло в Карбар. Мне неплохо у Хосока, он подпустил меня к производству и позволил многое модернизировать. Но мне мало. У Карбара фантастический промышленный потенциал, и я уже сейчас вижу, что можно изменить. Это не только желание куда-то влить свои знания и идеи, это желание также облегчить жить карбарцев за счет машинизации. Я просто знаю, что смогу, Тэхен. Ощущение, что я должен там находиться, и так будет правильно. Тэхен внимательно, не перебивая, дослушивает мужчину, после медленно не без усилий встает и подходит к Сокджину. — Ты честен со мной? Сокджин напрягается от вопроса, но мгновенно поворачивается и, глядя в глаза, обещает: — Я теперь всегда с тобой честен, Тэ. Тэхену больше не надо. Он притягивает Кима к себе за шею и крепко уверенно целует в пухлые губы, чувствуя, как из них вырывается удивленный, но облегченный вздох.

***

Чимин просыпается от духоты и недостатка воздуха. Тело пытается освободиться от тяжелой сковывающей ловушки, но руки не могут даже подняться. В голове разрастается паника, смешивается с приступом клаустрофобии. Чимин начинает барахтаться, но тело только сильнее сковывают, дышать больше нечем, волосы липнут к взмокшему лбу. Ему хочется закричать, но тяжесть неожиданно пропадает, дрожащие конечности обдает приятная прохлада. Чимин резко открывает глаза и поднимается. Он сидит на своей кровати, весь мокрый и тяжело дышащий. Одеяло, ту самая ловушку, в которой он запутался, с взволнованным видом держит в руке Хосок. — Дурной сон? — Не помню, — хрипит Пак, запуская пятерню в волосы, — напугался в одеяле. По лицу Хосока ползет еле сдерживаемая улыбка, он прокашливается, чтобы не выдать себя. — Что, ничего не скажете? — скрывает за злобой смущение Чимин. — Вряд ли вам понравится, если я скажу, что это прозвучало очень мило, — пожимает плечами Хосок. — Ой, уже сказал, какая незадача. Пак фыркает и спускает ноги с кровати. За окном уже вечер. После последнего разговора Чимин еще несколько часов просидел на веранде, обдумывая чужое предложение. В итоге он просто ушел спать, потому что так и не смог ни к чему прийти и разобраться в себе. Пак чувствует симпатию к Хосоку, отчасти даже влечение. Было бы глупо это отрицать после того, как он первым поцеловал его. Но он все еще боится, что это какая-то тонко продуманная игра. Еще больше он боится сигать в просыпающиеся чувства с головой. Чон прав: если их с Тэхеном план сработал, то Хосока в скором времени поведут на эшафот. Чем сильнее Чимин к нему привяжется, тем сложнее ему будет смириться с его смертью. А он и так с каждым днем все сильнее сомневается в правильности своих действий. — У каждого свои страхи, — все еще пытается оправдать свою неравную битву с одеялом Чимин. — Безусловно, — Хосок пододвигает стул к кровати и садится на него. — Я, например, очень труслив. Боюсь насекомых, змей, резких звуков и движений, грома, смерти, одиночества. Список можно долго перечислять. И ничего постыдного я в этом не вижу, хотя иногда мои работники смеются с меня, когда я в очередной раз визжу из-за маленького ужика в кустах. Пак слабо смеется, этот мужчина удивляет его все больше и больше. — А как же авторитет? — Перед работниками-то? — вскидывает брови Хосок. — Ну что ж я могу сделать, если меня действительно до смерти пугают всякие пресмыкающиеся и чешуйчатые? Для моих сотрудников так даже проще, они видят, что я самый обычный человек. Да и авторитет нужно зарабатывать не показным бесстрашием и бесчувствием, а реальными действиями и результатами. Чимин согласно кивает. Он бы сам был не прочь не стыдиться своих страхов, но за время службы уже привык к мысли, что любой страх приравнивается к слабости, и ни первое, ни второе совершенно непозволительно представителю правоохранительных органов. — Поешьте, — кивает на прикроватный столик Хосок, — наконец-то удалось собрать для вас апельсинов, и даже не думайте отказываться. Вас не выпустят из этой комнаты, пока вы не попробуете хотя бы кусочек. Пак не может сдержать улыбки от этой глупой угрозы. Стоило бы начать волноваться, что он так спокойно и расслабленно чувствует себя рядом с преступником. Но как тут волноваться, когда уже третьи сутки ему обустраивают самую комфортную среду, в которой он когда-либо был. Заботятся, закармливают, приносят свежих апельсинов, так и еще при любой возможности делают вкуснейший кофе. Чимин в первую очередь берет стакан и с удовольствием делает глоток свежесваренного напитка. Раньше он бы выпил чашку за два глотка, а после корил себя, что даже не дал себе распробовать вкус. Сейчас же он настолько привык к доступности кофе, что не только неторопливо его распивает, но даже порой и не вспоминает о нем. Возможно, когда над твоей слабостью нет ограничений, ты действительно спокойнее к ней относишься. Отставив чашку, Чимин берет первый ломтик кровавого апельсина. Аромат и вкус у него более сильный, чем у привычных цитрусовых. Гораздо более сладкий, но с чуть горьковатой ноткой. Для такого кофемана как Пак эта горчинка становится решающим аргументом, чтобы заставить влюбиться в этот вкус. — Ну, как? — Хосок как будто не дышит все это время, пока Чимин пробует экзотический фрукт. — М-м, неплохо, — решается слегка помучить мужчину Пак. — Именно поэтому вы едите уже третий кусок и даже не замечаете, как у вас течет изо рта? — слегка обижается Хосок. Чимин тут же хватает салфетку со столика и вытирает заляпанное соком лицо. Есть как-то сразу перехотелось. Хосок искренне смеется из-за смутившегося следователя и довольно разваливается на стуле, положив правую ступню на левое колено. — Вы именно поэтому мне их принесли. Чтобы увидеть меня в еще более непристойном виде. — Непристойном, — уже хохочет Хосок, — из всей моей любви к вам, мистер Пак, но это не было сексуально. Скорее, мило. Быть милым у вас получается гораздо лучше. — То есть вы считаете, что я не могу быть сексуальным? — возмущается Чимин. — Уверен, что можете. И я очень боюсь того момента, когда вы покажете эту сторону, потому что тогда мне будет очень тяжело сдержаться. Снова. Чон Хосок снова это делает, одними словами заставляет всегда сдержанного Чимина краснеть и терять способность нормально мыслить. Он берет чашку с кофе и делает несколько глотков, чтобы успокоиться. Хосока ситуация нисколько не смущает, он не видит смысла стыдиться слов, которые хочет сказать. — Если вы боитесь одиночества, — от беды подальше Чимин переводит разговор. — Почему вы живете один? — Одиночество для меня не та вещь, которую можно банально перекрыть большим количеством людей рядом, — задумывается Хосок, — тем более, люди меня окружают всегда. Одиночество — это, скорее… про семью и близких. Ощущение, что ты эмоционально не одинок. Раньше со мной всегда были родители, и я чувствовал их любовь и поддержку. Сейчас в доме я живу один. Хотя у меня были отношения, ни один из моих партнеров не вызывал во мне желания жить под одной крышей. Они не дарили того самого ощущения любви и поддержки. — Ваши родители, они?... — О, нет-нет, они живы, все хорошо. Просто, когда я вырос, и папа убедился, что я способен продолжать семейное дело без его помощи, родители решили разъехаться. Мне кажется, они не перестали любить друг друга, но они почувствовали, что уже слишком долго вместе. Это тот случай, когда вы настолько привыкли к совместной жизни, что своей уже нет, вы всегда вдвоем. Они оба довольно свободолюбивы, поэтому решили сделать перерыв. Мама уехала в Сэру, сейчас она владеет каким-то столичным журналом, ходит на всякие светские мероприятия, и в целом довольна жизнью. Отец решил путешествовать по миру, он давно этого хотел, объездил уже 15 стран за это время. Я с ними переписываюсь и уверен, что они счастливы. Хотя недавно они оба стали намекать, что скучают друг по другу, поэтому, думаю, еще несколько лет, и они вернуться. — Удивительно, — выдыхает Чимин, смотря в одну точку. — Удивительно? — Да, я никогда не встречал таких отношений. Это как-то странно. Обычно, когда супруги устают друг от друга, они просто терпят и не показывают этого. В самом крайнем случае расстаются, но в нашем обществе это довольно сложно. — Подобное отношение — неуважение ни себя, ни своего партнера, — жестко отрезает Хосок. — Я ненавижу эту позицию про то, что у каждого должна быть вторая половинка. Нет никаких половинок. Мы все одно целое. Да, мы влюбляемся, любим, но, когда чувства проходят или остывают, это не означает, что мы что-то в себе теряем и перестаем быть полноценными. Всегда нужно помнить о своих собственных принципах и желаниях, так же как о том, что свои принципы и желания могут быть у любимого человека. Вы все еще две единицы, которые просто захотели быть рядом. — Но как же ваше одиночество? — поднимает глаза на Чона Чимин. — Разве это не желание быть более полноценным? — Это желание быть любимым, — глядя в упор, произносит Хосок. Чимин поджимает губы. Он не встречал людей с таким мировоззрением. Даже в столице все мужчины считали своим долгом завести семью с той самой идеальной женой, которая во всем будет дополнением мужа. А женщины зачитывались романами, в которых героини находят себе сказочную вторую половинку, как будто это самая главная цель их жизни, потому что без этой пары ты всего лишь половина. Все говорили о любви как о необходимости, но не как об уважении и праве человека как любить, так и не любить в ответ. — Спасибо, — честно произносит Чимин. — За что? — За то, что уважаете мое право вам отказать. Улыбка у Хосока выходит треснутой. Ему явно от этого некомфортно, и он встает со стула, пряча руки в карманы брюк. — Любой человек заслуживает этого права. Особенно вы, Чимин. Но это не означает, что мое уважение помешает мне добиваться вашего согласия. Он чуть более уверенно улыбается и проходит до двери. — Скоро подадут ужин. Мне нужно доделать некоторые дела, можете отдохнуть и еще поспать. А ночью, если вы не против, я за вами зайду. Мне очень хочется свозить вас в одно место, там открывается потрясающий вид на рассвет. С легким завтраком он будет особенно хорош. — Это свидание? — приподнимает бровь Чимин. — Вы сами это сказали, — подмигивает напоследок Хосок и уходит. — Я еще не согласился! Слова ударяются о закрытую дверь. Чимин вздыхает и валится на кровать. Он очень надеется, что Хосок успел его услышать. Ему не хочется сдаваться так быстро, хотя бы внешне, потому что внутренне он, конечно, уже дал свое согласие.