deadly orange

Секретарша в сотый раз бросает недовольный взгляд на мужчину, который последний час мерит шагами приемную. Марку Ли плевать на эти взгляды, плевать на требования спокойно дожидаться своего времени, плевать на всю эту затянувшуюся бюрократическую игру, которая каким-то немыслимым образом дошла до президента. Прямо сейчас в Яхны его подопечный находится в лапах у нелегалов, которые наверняка контролируют каждый его вдох, если тот вообще еще дышит. Как только комиссар получил часы с записью разговора, он в ту же секунд начал собирать спецгруппу, чтобы незамедлительно ехать в Яхны. Но информация быстро дошла до вышестоящих лиц, и ему приказали просто ждать. Двое суток ему не позволялось предпринимать никаких действий, «ждите дальнейших распоряжений». Марка трясло от такого бездушия и лицемерия. Он прекрасно понимал, что дело не только в неожиданно открывшемся крупном подпольном предприятии, но и в тех сведениях, которые рассказал Чон Хосок. «Думаете, Яхны — единственный город, познавший, что такое хмель?» «По всей стране появляется все больше людей, которых наше правительство считает самыми грязными преступниками веры. Вопрос времени, когда они начнут бунтовать и отстаивать свое право самим решать, что делать со своей жизнью». «Так в какой поезд вы сядете? В тот, который скоро взорвут, или тот, который привезет вас в новый Нором, отказавшийся от глупых предрассудков». Марк Ли, конечно, знал о протестах. Однако их подавление было вне компетенции Отдела борьбы, поэтому мужчина даже не подозревал, насколько все серьезно. Но даже если так, сейчас его работа — схватить и наказать Чон Хосока, спасти Чимина и уничтожить на корню всю хмельную империю магната. Ничего из этого делать ему не позволяют. Марк Ли ненавидит, когда ему мешают работать, пусть даже это приказ самого президента. — Можете проходить, — холодно информирует секретарша, кладя трубку телефона. Комиссар делает глубокий вдох и открывает массивную деревянную дверь. Президент сидит на черном кожаном кресле за роскошным дубовым столом, перебирая документы. На гостя он даже не обращает внимания, только приглашающим жестом указывает на пустое кресло, продолжая вчитываться в текст на бумагах. Долгие несколько минут комиссар молчаливо сидит, дожидаясь, когда же его порадуют хотя бы взглядом. Ладони потеют от напряжения, так близко главу страны он еще не видел, не то, что говорил с ним. Мысль о предстоящем разговоре до звона натягивает нервы. — Что вам известно о Яхны, комиссар Ли? — отложив документы, откидывается на кресле президент и поднимает взгляд. — Не считая тех сведений, которые вы получили от следователя Пака? — То же, что и всем, господин президент, — сглатывает Ли, — один из самых крупных туристических и торговых городов Норома. Наиболее известен благодаря компании Orange Dream, которая выращивает апельсины и производит из них различные продукты. — Это-то меня и расстраивает, комиссар, — на сухом жестком лице ни одной эмоции, — что вы ничего не знаете, хотя это ваша работа, чтобы подобные вещи знать. — Прошу прощения, — склоняет голову Марк. — Подозреваю, что региональный отдел был подкуплен, потому что все это время от них не поступало никаких доносов. — И вы считаете, что это приемлемо? — Ни в коем случае, господин президент. — Я еще подумаю над тем, заслуживаете ли вы занимать такой высокий пост, если способны допустить подкуп целого регионального отдела. Марк бледнеет и порывается что-то возразить, но его затыкают одним взмахом руки. — Сейчас не об этом. Мои советники продумали за вас следующий план действий. На данный момент ваша задача — найти всех сотрудников бывшего регионального отдела Яхны и узнать от них все, что связано с подпольным алкогольным производством Чон Хосока. Мне неважно, как вы это сделаете, угрозы, пытки, шантаж, мне нужна вся известная им информация. — Но, господин президент, это займет как минимум неделю, чтобы всех найти и расспросить. — У вас четыре дня, — отрезает мужчина, — за это время вы также должны собрать новый региональный отдел из самых достойных и преданных людей. После этого вместе с ними вы отправитесь в Яхны, встретитесь со следователем Паком, а также найдете человека, который отправил анонимный донос. Подозреваю, что он может знать гораздо больше ваших тупоголовых сотрудников. Не смейте поднимать никакого шума, наша главная цель — добиться сотрудничества. — Сотрудничества? — в недоумении переспрашивает Марк. — С Чон Хосоком? — Не задавайте таких глупых вопросов, иначе я поставлю на ваше место нового человека уже завтра, — угроза звучит более, чем реалистично. — Неужели весь Отдел борьбы мыслит настолько узко? Производство Чон Хосока — проблема, но не настолько большая, как разгорающиеся по всей стране протесты. Мы должны переманить его на нашу сторону. Мы сохраним его бизнес на время, пока не уничтожим всех бунтующих. Все имена, основные эпицентры, вы должны выжать из Чона все сведения. У Марка звенит в ушах. Он понимал, что в Яхны предстоит не самая классическая работа по инструкции, но то, что сейчас от него требуют — не простая охрана закона, это политика. Грязная и хитрая политика, которая ради своих целей способна сама плевать на закон. — Но что, если он откажется? Президент пристально смотрит на него, заставляя вжиматься в кресло от холода и силы, которые пляшут в глазах. — В ваших интересах, чтобы этого не произошло, — за каждым словом — невысказанное предупреждение. — Но если никакие методы не сработают, то перейдем к запасному плану: публичная казнь, устранение всех сообщников и тотальное уничтожение Orange Dream. Подключите прессу, чем больше огласки будет этому делу, тем лучше. Каждый житель Норома должен знать, что его ждет за нарушение закона.

***

Чимин в очередной раз широко зевает и передергивает плечами из-за пробирающей ночной прохлады. Его график сна еще никогда не сбивался настолько сильно, даже в самые тяжелые времена на работе он не позволял себе спать днем, даже если ночью тонул в документах и размышлениях о новом деле. Сейчас темное время суток не вызывает ничего, кроме тяжелых мыслей. Днем же от безделья он досыпает свои необходимые часы, просыпается вечером и до утра не может сомкнуть глаз. Этой же ночью очередной мозговой штурм прервал нескончаемый смех на улице. Допрыгав до окна, Чимин разглядел в темноте две фигурки, одну из них он узнал по голосу — служанка, которая приносит ему еду и меняет постель. Второй голос, мужской, был ему незнаком, но Пак догадался, что это еще один работник Хосока, возможно, повар или водитель. Парочка громким шепотом о чем-то болтала, каждую минуту прерываясь на беззаботный смех. Чимин заметил в руке мужчины бутылку — и уже этого было достаточно, чтобы объяснить чрезмерно веселое поведение полуночников. Следователь с интересом наблюдал, как девушка начала выплясывать канкан, а потом заливисто рассмеялась, когда увидела, как ее спутник неуклюже повторяет движения. Губы Пака сами собой растянулись в улыбку, которую он тут же спрятал, как если бы его кто-то мог увидеть. Чимину все труднее вспоминать о привитых с младенчества принципах. О том, что пьяная парочка должна вызывать неприятие, а не улыбку. Что пребывание в доме преступника должно казаться тюрьмой, а не свободой. Что сам он должен расчетливо запоминать каждое нарушение в этом городе. Запоминать, чтобы потом донести, но не из личного интереса и любопытства. Он как будто оказался в параллельном мире, где люди не знают ни о вере Нором-Бахры, ни о чистом законе, поэтому позволяют себе делать все эти запрещенные вещи с поразительной беспечностью и легкостью. Не увидь это Чимин своими глазами, он бы никогда не поверил, что в их стране можно так жить, что их страна вообще может быть такой свободной. — Мы на месте. Хосок выходит из паромобиля, обходит и открывает пассажирскую дверь, протягивая ладонь. Чимин колеблется пару секунд, но принимает помощь, чувствуя, как уже на улице чужая рука обхватывает его за талию. Пак хватается за плечо мужчины и парочку раз прыгает на месте, пытаясь поймать баланс. Хосок прижимает его крепче, фактически заваливая на себя. Нос улавливает свежий запах мужского парфюма и уже знакомые апельсиновые нотки, которые преследуют Чона везде, где бы он ни появился. — Ну, что, попрыгали? — весело спрашивает. — Конечно, — подыгрывает Пак, — продемонстрируете мне свои эквилибристические навыки. — Ну, уж нет, — хохочет Хосок, — я не собираюсь позориться перед вами. — А вот я был бы только рад это увидеть. Мы бы, наконец, были в расчете. Хосок удобнее хватается за талию и кладет руку Чимина себя на плечо, медленно ведя по темной местности. — Это вы про свое падение в подвал? Поверьте, я уже все забыл. Ваш поцелуй с головой его компенсировал. — Не ожидал, — с легкой отдышкой от постоянных скачков отвечает Чимин, — что вам так мало требуется за чей-то прокол. От такого бизнесмена, как вы, я ожидал большей расчетливости. — А вы предлагаете мне большую плату? — игриво уточняет Хосок. — Но вы правы, я как-то помелочился. Теперь за каждый ваш прокол буду требовать поцелуй. — А вот это уже наглость! — Разве вы не должны ожидать от такого бизнесмена, как я, подобной наглости? Пак закатывает глаза, за эти несколько дней он уяснил, что словесно переиграть Чон Хосока крайне сложно, особенно когда разговор перетекает во флирт. А во флирт он переходит практически всегда. Хосок в этом смысле неизменен. Чимин еще по приезде понял, что тайное место, которое так хотел показать Чон, было морем. Чимина это слегка разочаровало, за свою командировку этой соленой лужей он оказался сыт по горло. Конечно, немалую роль в этом сыграла Марья, воспоминания о которой до сих пор вызывают болезненное недовольство, в первую очередь собой. Однако Хосок умеет удивлять. Вместо привычной набережной, перед мужчинами открылась небольшая бухта, которая длинными закругленными концами зачерпывала море, огораживая его от любого сильного ветра. Хосок помогает Чимину сесть на заранее разложенный плед. Он проверяет содержимое плетеной корзины и, удовлетворенно кивнув, присаживается рядом. — Знаете, факт того, что кто-то из ваших подчиненных заранее приехал сюда, чтобы подготовить место, очень портит всю интимность обстановки. — У меня на руках раненый, — с наигранным волнением оправдывается Чон, — я не мог пожертвовать вашим комфортом и здоровьем, только чтобы попытаться впечатлить своими навыками подготовки пикника. Если же вы так заботитесь об интимности, смею вас заверить, что никто из моих подчиненных в кустах не прячется. Мы здесь одни. — Почему вы привели меня именно сюда? — зачерпывая чистый еще прохладный песок, интересуется Чимин. — Это одно из самых красивых мест в Яхны. В горах вид открывается еще лучше, но отложим поход до момента, когда у вас выздоровеет нога. Чимин удивленно поворачивается. Хосок лишь молчаливо улыбается, как будто просит подыграть. Никогда они не поднимутся в горы, вряд ли у них выдастся хотя бы еще одно «свидание». Чимин не понимает, зачем делать вид, что все хорошо, и впереди у них вся жизнь, чтобы изучить каждый уголок Яхны. Но обманывать себя так приятно. А когда вы обманываете себя вдвоем, это уже становится почти правдой. — Я запомню. Станет еще одной мечтой больше. Небо начинает сереть, готовясь к рассвету. Водная гладь тихая и абсолютно бесшумная, но это не мешает морскому воздуху проникать глубоко в легкие. Чем сильнее светает, тем больше бухта открывается для глаз. На ее правом конце виднеется зеленый лес, на левой вдалеке показываются одиночные дома. Чимин никогда не чувствовал себя так умиротворенно. И пока он рассматривает горизонт моря, Хосок рассматривает его. — Однажды вы мне сказали, что у вас никогда не было мечты. — До недавнего времени меня устраивало все, что у меня есть. Да я и не знал, что можно жить по-другому. — Сейчас вы хотите по-другому? Горсть песка, собранная в кулаке, скрипит от внешней силы. Это тяжелый разговор, и совсем бессмысленный. Настолько же, как и разговор о совместных планах, которые никогда не получится осуществить. — Да, я бы хотел по-другому. — Как? — пристальнее вглядывается Хосок. Чимин не понимает, что можно с таким вниманием рассматривать на его лице. Чон разглядывает его так часто, что должен был уже запомнить до мельчайшей черточки. — Я бы хотел подниматься с кровати, подходить к окну и смотреть, как начинается рассвет. Прямо как сейчас. Вдалеке бы слегка шевелились деревья, вокруг было бы тихо и спокойно. Никакого металла, пара, дыма и скрипящих механизмов. Только птицы, цветы и красивое чистое небо. — Мне кажется, или вы описываете вид из окна моей мельницы? — с хрипотцой спрашивает Хосок. — Может быть, — улыбается Чимин и смотрит в чужие глаза. — Когда-нибудь я выкуплю у вас эту мельницу и буду проводить в ней все выходные. — Если вы ее выкупите, вы можете там поселиться, разве нет? Выражение лица у Хосока такое мягкое и искреннее, что Чимин начинает верить в свою мечту. От вопросов мужчины она начинает обрастать новыми реалистичными деталями. — Нет, — мотает головой Пак, — тогда я слишком привыкну к этому виду и перестану так сильно им наслаждаться. Только на выходных. — Хорошо, — серьезно кивает Хосок, — тогда я оставлю вам турку и подскажу, где заказывать самые вкусные зерна. — Разве вы не будете делать этот кофе мне сами? — беззаботно спрашивает Чимин и уже через секунду по округлившимся глазам понимает, что сказал. Совместная ложь о таком же совместном будущем зашла слишком далеко. Хосок нервно облизывает губы, но не позволяет забрать слова назад. Он быстро берет себя в руки и с добродушием заверяет: — Я буду делать вам кофе сколько захотите, Чимин. Но только после того, как вы меня хорошо попросите. Остаток пикника проходит без видимых и невидимых происшествий. Хосок рассказывает о странах, в которых побывал его отец, о смешных фактах и конфузах, без которых вряд ли обходятся будни путешественника. Чимин внимательно слушает и перебивает, только чтобы еще раз убедиться, что новый удивительный факт ему не послышался. Когда всю жизнь растешь в закрытой стране с крайне аскетичными нормами, любая культура покажется инопланетной. Все эти рассказы и байки звучат еще лучше, когда слушаешь их, поедая молодой домашний сыр и спелые фрукты. Пак чувствует себя чертовым гедонистом, и ему нисколько за это не стыдно, хотя по догмам Нором-Бахрмы стоило бы после этого принять как минимум недельный пост на сухих лепешках и воде. Чимин впервые не видит в этом никакого смысла. В паромобиле после всех впечатлений он почти засыпает. Не дает отключиться только угроза Хосока о том, что по приезде он понесет бессознательного следователя на руках до кровати, и вряд ли тому будет от этого комфортно. Он прав. Чимин бы не позволил кому-то нести себя на руках просто потому, что не смог справиться с сонливостью. Даже в текущей ситуации это было бы слишком. Уже в постели он благополучно засыпает, даже не пытаясь убрать с губ счастливую улыбку. Тяжелые мысли впервые за долгое время его не беспокоят. Он просыпается от аккуратного стука в дверь и с ощущением, что провел в постели целую неделю. Из окна в комнату льется разноцветный закатный свет. Кричат галки — Чимин слышал, что это к дождю, но не уверен, насколько его познания в орнитологии достоверны. Снова раздается стук. — Входите, — хрипит Чимин и пытается за несколько секунд привести свои волосы в порядок. Рука так и замирает, когда на пороге показывается Тэхен. Живой, улыбающийся, слегка похудевший — но живой! Пак вскакивает с кровати и крепко его обнимает. Ким не двигается, но уже через несколько секунд обхватывает длинными руками теплого после постели Чимина. — Боже, ты в порядке, — отстраняется Пак, чтобы еще раз убедиться, что его молодой друг ему не привиделся. — Теперь в порядке, да, — уверенно кивает Тэхен. — Но, — Чимин хмурится, — как тебя пустили? Как я понимаю, у тебя получилось отослать часы. Хосок про это знает. Почему он позволил тебе прийти? — Это длинная история, — безрадостно усмехается Тэхен, — поэтому я и пришел. За весь рассказ Чимин успевает вырвать десятки своих волос, парочку раз ругнуться, обойти несколько раз комнату и выпить весь кувшин с водой. Под конец он уже сидит рядом с Кимом на кровати и сжимает его руки, которые тот ни разу не убрал с колен. Тэхен изменился: стал более серьезным, задумчивым, менее эмоциональным и порывистым. При мысли, что именно из-за него Тэхену пришлось столько пережить, Чимину хочется вырвать все свои волосы. — Мне очень жаль. — Мне тоже, — кивает Тэхен, не поднимая взгляд с колен, — но не из-за того, что я чуть не умер. Из-за того, что мы… я решился это сделать. Я многое переосмыслил, Чимин. Я больше не на твоей стороне, прости. Когда твои коллеги приедут, можешь выдать меня за сообщника Хосока. — Это из-за Сокджина? — игнорирует последнюю фразу Пак. Последнее, что он будет делать, это рушить каторжным сроком жизнь Тэхена, пусть даже тот по виду именно этого и хочет. — Или из-за контрабандистов? — Контрабандиста, — поправляет Ким. — Я все еще не вижу всей картины, но того, что мне стало известно, хватает, чтобы понять, что я был не прав. Я не уверен, что вообще правда, но к своим прошлым идеям я больше не вернусь. — Но как же твой отец? Чимин спрашивает не из-за того, что хочет вразумить, видит, что это бесполезно. Но он действительно не понимает, как несколько знакомств могут выбить из человека желание мстить за смерть своего отца и полностью разувериться в своих принципах. — А что мой отец? Он мертв. Этого никак не изменить. Но по всей стране прямо сейчас умирает множество людей, Чимин. Не только умирает, их мучают, унижают, превращают жизнь в ад, только из-за глупых запретов, которые появились в нашей стране 100 лет назад. Нором жил по-другому, вокруг нас десятки стран живут по-другому. Мы не способны отказаться от бытовых мирских вещей и делать вид, что становимся чище, когда во всем себе отказываем. Возможно, кто-то может, но пусть тогда это будет его выбор. Почему для остальных это должно стать законом жизни? Тэхен поднимает голову, и Чимин видит, что даже взгляд у него стал другим. Он не горит, как раньше, даже слова произносит не в чистейшей запальной уверенности. Тэхен не уверен, он, как и сказал, не знает, что правильно. Раньше он бездумно выкрикивал все, во что верил, сейчас он задумчиво задает вопросы. На самом деле правильные вопросы. И те ответы, которые Тэхен находит вокруг, приводят его к новым выводам. — Я услышал тебя, — отпускает чужие руки Чимин, — и даже в некотором смысле понимаю. Спасибо, что рассказал. — Ты тоже теперь… с нами? — Я не знаю, Тэхен, — морщится Чимин. Беззаботное время для него продлилось недолго. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Но я вижу правду с обеих сторон, и не знаю, какая из них лучше. Тэхен расстроенно вздыхает и поднимается с кровати. — Лучше та, в которой лучше людям, — решительно проговаривает он, — ты очень хороший человек, Чимин, но сильно запутавшийся. Я прекрасно понимаю тебя в этом, тоже не знаю, где та самая правда, но в том, кто неправ, я убедился окончательно. Поэтому, можно сказать, я иду от обратного. Мне очень не хочется бороться против тебя. Но если к этому придет, то я не отступлюсь из-за нашей дружбы. Чимин кивает и тоже встает. Они оба поняли друг друга, оба решили уважать чужой выбор, но очень сложно прощаться с тем временем, когда они были заодно. Парни одновременно тянутся друг к другу и до ломоты в костях обнимаются. Тэхен напоследок улыбается и уходит, а Чимин еще долго стоит посреди комнаты с абсолютно пустой головой. — Вижу, все прошло не очень гладко? — с беспокойством спрашивает Хосок после стука в дверь, на который никто не ответил. — У тебя же есть в запасах вино? От резкого перехода на «ты» Чон теряется. — Вы… ты уверен? — Я хочу сегодня выпить, Хосок.

***

— Что, от слив? — Именно. — Я ожидал чего-то страшнее. — Ты же спросил о самой ужасной аддикции, с которой пришлось столкнуться мне во время работы. И да, это было самое ужасное, в первую очередь для всех сотрудников нашего Отдела. Они сидят на верхнем этаже мельницы четвертый час. Две бутылки уже выпиты, третья открыта. Большую часть взял на себя Хосок, как наиболее опытный, но при этом он все равно выглядит гораздо трезвее Чимина. Пак слышал, что алкогольное опьянение на всех влияет по-разному, чаще всего во внутренних документах Отдела сообщалось об агрессии, унынии, меланхолии и даже просыпающихся суицидальных наклонностях. Однако сейчас Чимин понимает, что все эти сухие угрожающие предложения — не более, чем страшилки. Он не сомневается, что для ряда людей хмель может стать силой, которая высвобождает внутренних демонов. Но в большинстве случаев (что утвердительным нетрезвым кивком подтвердил ему Хосок) алкоголь просто делает тебя веселее, разговорчивее, раскованнее, а еще каким-то немыслимым образом делает объект твоих воздыханий еще более привлекательным, чем он был изначально. Однако о последнем Чимин всеми силами пытается не думать. — И что же такого страшного в сливах? — сквозь смешок спрашивает Хосок. — О-о-о, — для пущей серьезности протягивает Чимин, — сливы невероятно коварны. Так вот, был у нас один подозреваемый. Кажется, его звали Лев. Ни за какими аддикциями никогда не был замечен, казался всем законопослушным гражданином, который никогда ничего не покупал свыше дозволенной нормы. Подозревать неладное начали соседи, потому что их начал слишком часто беспокоить подозрительно неприятный запах. Сначала все подумали на канализацию, система очистки и сбора стоков в Сэре действительно работает отвратительно. Однако вскоре все стали замечать, что запах идет исключительно из квартиры Льва. Все терпели, люди все-таки приличные, мало ли какие проблемы у человека с желудком, со всеми случается. В общем, дотерпелись они до того момента, пока из-за двери нашего подозреваемого не полилось дерьмо. Буквально. Полилось. Дерьмо. — О, нет! — Хосок скатывается по дивану, держась за живот от хохота. Чимин, довольный произведенным эффектом, с пущей экспрессией продолжает: — Соседи настолько перепугались, что вызвали всех, кого было можно. Жандармов, санитаров, Отдел борьбы, коммунальные услуги, не хватало только пожарных. Мы приезжаем всей этой гурьбой, всполошенные, стоим около двери и на цу-е-фа решаем, кто будет открывать. — Вы серьезно решали это на камень-ножницы-бумага? — еще сильнее складывается Хосок, занимая своим трясущимся телом добрые две трети дивана. —Такие серьезные вопросы решаются только так, мой друг, — сурово говорит Пак, стараясь не обращать внимание на то, как тесно соприкасаются их колени. — Проиграли жандармы, чему я был неимоверно рад. Они открывают — и тут же отпрыгивают метра на три, потому что, естественно, эта пучина дерьма полилась только сильнее. Коммунальщики, те еще продуманные псы, надевают заранее подготовленные резиновые сапоги. Нам же пришлось закатывать штанины и идти босиком. Скукоженное в брезгливости лицо Хосока даже на 10% не передает того отвращения, которое испытывал сам Чимин в тот момент. — Заходим, находим этого Льва. Он сидит в ванне, как и полагается, весь в дерьме. Он нас как увидел, тут же начал рыдать и просить прощения. Жандармы выписали ему штраф, коммунальщики занялись прорванным унитазом, врачи вкололи успокоительное, мы же подходим и спрашиваем: «От чего?», он и отвечает: «От слив». Оказалось, что этот Лев действительно в последнее время подсел на сливы, сначала вычитал где-то про их живительные свойства, но они ему так полюбились, что есть он их начал в промышленных масштабах. Благодаря командировкам удавалось закупать сливы в разных городах, не попадаясь на аддикции. Однако он не учел свой слабый желудок, а еще, видимо, не вычитал, что кроме живительных свойств сливы обладают и слабительным эффектом. Он мыкался, как мог. На работе было стыдно, поэтому он почти всегда терпел до дома. Вот канализация и забилась. А потом прорвало. Хосок, у которого из-за смеха уже пол-лица стало мокрым от слез, еле как выдыхает и сипит: — Мне его даже жаль. — А меня тебе не жаль? — негодует Чимин. — Я до кончиков пальцев провонял! Не говоря уже об одежде. Все было настолько плохо, что мне пришлось завернуть ее в три мешка и выкинуть, ни одна прачечная бы не справилась. И это не считая того, как пострадало мое моральное состояние. — Мда, я всегда знал, что работа сотрудников Отдела тяжелая, но даже не подозревал, что настолько дерьмовая. Довольный собой, Хосок снова смеется, еще больше раскидываясь на диване и прижимаясь ногами к Чимину. — Ты же понимаешь, насколько это банальная шутка? — Но ты смеешься, — подмигивает Чон. А Чимин и правда смеется, расслабленный и счастливый, как никогда. Он кладет щеку на одно из поднятых колен, мутным взглядом рассматривая силуэт лежащего мужчины. Включать свет обоим лень, да и сидеть в темной комнате гораздо уютнее и душевнее. — Я пьян, — бормочет Пак. — Да. — И мне это нравится. — Так и должно быть. — Это плохо. — Разве? — вскидывает брови Хосок. — Когда ты пьешь кофе, тебе тоже нравится. Но это ведь не плохо? — Плохо. Потому что это аддикция. — Ах, да, — морщится Хосок, — все время забываю про тупые постулаты нашей страны. Как только ты что-то делаешь, ешь или пьешь свыше придуманной кем-то меры, это тут же записывается в зависимость и подвергается незамедлительному лечению. Это глупость, Чимин. Да, ты любишь кофе. Да, пьешь его каждый день. Но в этом нет ничего плохого, пока это не причиняет существенный вред организму. Ты понимаешь? Плоха не привычка, плохо — когда она наносит риск твоему здоровью. А так почти любой продукт в небольших дозах безвреден. — А наркотики? — Я же сказал почти, — закатывает глаза Чон. — Да, наркотики действительно страшная вещь, но и они бывают совсем разными. За границей я встречал людей, которые периодически курили коноплю, и поверь, они выглядят гораздо лучше наших жителей, которые за необычными ощущениями идут курить жмых с чаем или нюхать клей. — А табак? — Тоже спорная вещь. Да, вред здоровью колоссальный. Но не дело ли это каждого отдельного человека, как обходиться со своим организмом? — Человек слаб, именно поэтому государство пытается ограничить его от основных разрушителей, — как по инструкции говорит Чимин. Хотя почему «как»? Каждый его вопрос сейчас — страница из талмуда по зависимостям, который заставляют выучить всех сотрудников Отдела перед началом службы. — Люди разные, Чимин, — приподнимается Хосок, чтобы ближе видеть потерянное и погрустневшее лицо. — Кто-то сильный, кто-то нет. Но это не повод грести всех под одну гребенку. У всех нас все еще остается голова на плечах. Даже если разрешить наркотики и табак, люди, которые станут наркоманами и курильщиками, будут в меньшинстве. — А хмель? — до конца защищается Пак. — Их точно будет большинство, тех, кто захочет выпить. Даже по Яхны это видно. При этом алкоголь вредит, он быстро вызывает зависимость. — Я стабильно выпиваю где-то раз в неделю. У меня зависимость? — Да, — моргает Чимин. — Я вот так не считаю, — улыбается Хосок и протягивает руку. Не увидев никакого сопротивления, он аккуратно заправляет за ухо упавшую на лицо прядь. Ладонь скользит чуть ниже, накрывает заднюю часть шеи и начинает медленно гладить, иногда проходясь пальцами по расслабленным мышцам. У Чимина от касаний мурашки пробегают по коже, но он продолжает в упор смотреть на мужчину, дожидаясь продолжения. — Вернее, да, мне хочется иногда выпить, чтобы расслабиться. Но зависимость от алкоголя совершенно иная вещь. Это потребность пить каждый день, так много, чтобы вообще никогда не быть трезвым. Представь, что тебе хочется пить кофе не каждый день, а каждые полчаса. Тебе хочется питаться кофе, ты не можешь ни о чем другом думать, кроме как об очередной чашке. Во всем нужна мера, вот и все. Это касается хмеля, кофе, слив, чего угодно. Видеть меру — посильная задача для человека. Проблема в том, что наша власть априори считает своих граждан слабыми безвольными существами, которым неизвестны слова самоконтроль и самодисциплина. — Я однажды услышал фразу, — расслабленно выдыхает Чимин. Чужие пальцы все еще перебирают его шею, как клавиши на пианино. Пак чувствует, что еще немного, и он начнет издавать соответствующие звуки. — Почему нам так нравится то, что нас разрушает? — Потому что в мире слишком много вещей, которые нас разрушают, — хмыкает Чон. — Сколько жителей Норома дышат городскими выхлопами и пылью. Это очень сильно нас разрушает. Но почему тогда государство, вместо того чтобы задуматься об очистке воды и воздуха, запрещает нам то, от чего при желании мы и сами можем отказаться? Чимин не находит ответа. Он вообще слишком устал искать ответы, которых критично меньше, чем вопросов. Он прикрывает глаза и наслаждается тонкими сильными пальцами, которые так правильно и приятно сейчас массируют шею. Даже чересчур приятно. Как-то слишком поздно он вспоминает, что шея — его эрогенная зона. — А касательно хмеля, — Хосок убирают руку и заваливается обратно на диван, вглядываясь в потолок, — ты знал, что алкоголь — это химическое соединение, которое совершенно естественно присутствует в крови человека? Оно называется эндогенный этанол и автоматически образуется на разные внешние и внутренние стимулы. Например, при глубокой медитации или когда мы слышим громкую ритмичную музыку. То есть, когда что-то вводит нас в некий транс, заставляет сильно расслабиться, мы как бы слегка выпиваем. Просто из-за химических реакций в нашем организме. Я говорю это не к тому, что мы были рождены, чтобы никогда не просыхать от бутылки хмеля, но мне кажется это любопытным. Просто факт и умные слова с расчетом вас впечатлить, мистер Пак. Хосок переходит на свой излюбленный флирт, и то ли Чимин слишком пьян, то ли симпатия перешла на другой уровень, но он совершенно не против ответить тем же. — Вы считаете, что недостаточно за время нашего знакомства меня впечатлили? — Я приложил все усилия, — понижает голос Хосок, — но да, кажется, вы все еще недостаточно мной впечатлены. — Вы хотите, чтобы я вам это доказал, господин Чон? — поворачивается Чимин и кладет руку на колено мужчине. — Докажите, — с хрипотцой просит Хосок. Поцелуи под алкогольным опьянением — совершенно не то, к чему привык Чимин. Небрежные, мокрые, неприлично дикие. Но ему нравится. Также как лежать между ног этого всегда уверенного мужчины, который сейчас судорожными вдохами реагирует на каждое его движение. Хосок не врал, когда говорил, что чувствителен, пусть тогда, он имел в виду совершенно другое. Сейчас Чимин раскрывает его чувствительность с совершенно новой для себя стороны. Он покрывает тонкую шею поцелуями-укусами, в это же время нетерпеливо расстегивает ремень и пуговицы на штанах. Чимин с удовольствием чувствует, как быстро наливается кровью член через ткань брюк, и возвращается к губам, тут же проталкивая между ними свой язык. Он нетерпелив и порывист. Сам был возбужден еще в тот момент, когда Хосок бессовестно массировал его шею, а еще потом тянул время за умными разговорами, делая вид, что ничего не замечает. Он прикусывает за это чужую губу, слыша в ответ молебный стон. Неужели кое-кто любит понежнее? Но нет, как только Чимин достает из брюк напряженный орган и пару раз проходится по всей длине, Хосок рычит и уже сам хватается за пряжку чужого ремня. На узком диване практически не развернуться, несколько раз они почти падают, что вызывает у Чимина хихиканье. Хосока эта не очень устраивает и каждый раз он грубо затыкает смеющейся рот, возвращая к более важным вещам. Хотя сам он даже не пытается подавить смешок, когда Чимин, вжавшись в чоновы бедра, проваливается в попытки обхватить оба члена рукой и нормально подрочить. Чимин всегда слегка стеснялся своих небольших ладоней, но не думал, что это может привести к такой катастрофе. Сжалившись, Хосок прячет улыбку, успокаивающе чмокает в надутые губы и накрывает его руку своей. Неторопливо двигая кистью, он ловит губами первые тихие стоны Чимина. Тяжело дыша в приоткрытый рот, Хосок хрипло спрашивает: — Как ты любишь? Быстрее? Медленнее? — Торопись не спеша, — усмехается прямо в губы Пак. Пока его все устраивает. И Хосок действительно его понимает, сначала тягуче, немного лениво, порой проходясь большим пальцам по чужой головке, размазывая выступающий липкий предэякулят. Чимин каждый раз вздрагивает и стонет еще громче. Он не управляет темпом, ладонь движется накрытой властной рукой. Она как будто вовсе не его, хоть он и ощущает движение влажной кожи и каждую вену на возбужденных органах. В какой-то момент Чимин не выдерживает этой неторопливой пытки, кусает основание шеи, тут же зализывая, и вымученно просит: — Сильнее. Хосок сам на грани, тотчас ускоряется, резко, немного грубо сжимая в руках оба члена. Чимин кончает первым, замирает, прижимается губами к чужой щеке и крупно содрагается. Он не дает себе времени отдышаться. Мокро целует, чувствуя, как слюна смешивается и стекает по хосокову подбородку, и жестко начинает надрачивать. Хосок продерживается не больше минуты, когда выгибается и звонко вскрикивает. Пак берет полотенце со столика и вытирает руку от спермы, а после заваливается на тяжело вздымающуюся грудь Хосока. Тот лениво обнимает его одной рукой, вторую укладывает поверх глаз, все еще пытаясь прийти в себя. — Ты очень громкий, — ставит подбородок на солнечное сплетение Чимин и хитро улыбается. — Мне стоит сказать в свою защиту, что ты очень маленький? — недовольно бурчит Хосок. — Ой, снова уже сказал. — Не везде, — Чимин в шутку бьет его по плечу. — Действительно, — хрипло смеется Хосок. Он убирает руку с лица и вплетает пальцы в каштановые волосы, мягко перебирая. Чимин мурчит от удовольствия, снова укладывает голову на грудь и с закрытыми глазами слушает, как бьется чужое сердце, чуть быстрее, чем нужно. — Хосок? — М-м? — А кто-то действительно нюхает клей? — А ты хочешь попробовать?