deadly orange

Совершенно несправедливо, насколько быстро все заканчивается, когда тебе хорошо. Еще вчера вечером Хосок играл Чимину Итальянскую польку на расстроенном пианино, а после Пак шутил, что теперь понимает, от чего у мужчины такие ловкие пальцы. А сейчас он просыпается от открывшейся с грохотом двери, в которую врываются Марк Ли и несколько конвоиров. Еще вчера утром его будили легкими поцелуями в щеки и закрытые веки, а сегодня трясут за плечи и грубо прижимают к себе. — Не могу поверить, что эта тварь действительно держала тебя взаперти все время. Комиссар выглядит взволнованным, действительно переживал за своего подопечного. У Чимина сердце колотится в груди от страха: если Ли здесь, то Хосок точно очень далеко. — Ты ранен? — шеф откидывает одеяло, бегло осматривая тело на повреждения. — Подвернута лодыжка, но уже проходит, — глухо произносит Чимин. — Могло бы быть хуже. Могло бы быть лучше, думает Пак. Например, если бы никто из его коллег так и не приехал. — Где он? — спрашивает единственный волнующий его вопрос Чимин. — В штабе, — поднимается с кровати комиссар, — мы собрали новое региональное отделение, сейчас мои люди изучают все доступные документы, но от этих бумажек никакого толку. Прошлые крысы продались еще лет семь назад, а отчеты о первых годах явно поддельные. Так что придется попотеть, чтобы все разузнать. Но мы очень рассчитываем, что Чон выдаст нам все необходимые сведения. — Вы собираетесь его пытать? — Чимин всеми силами скрывает просыпающуюся тревогу в голосе. — Пока нет, хотя я бы очень хотел. Нам приказали для начала предложить ему сотрудничество. Сохранить бизнес в обмен на все имена и всю известную ему информацию. — Он не пойдет на это. — С чего такая уверенность? — прищуривается шеф. — Я прожил с ним под одной крышей девять дней, — выдерживает подозрительный взгляд Чимин, — поверьте, я смог понять, что это за человек. Очень чувствительный — Пак убеждался в этом тысячи раз, пока прижимал Хосока к очередному дереву или делал неумелый минет, на который Чон все равно реагировал очень громко и потом еще 10 минут целовал его в благодарность. Невероятно эмоциональный. Хосок знает каждую дворняжку в округе. Когда ему сообщили, что ночью в садах разродилась собака, он пищал сильнее ее новорожденных щенят. Действительно пугливый. Потому что, когда на веранду одним вечером заползла змея, именно Чимину пришлось прогонять ее палкой. Хосок так и не спустил со скамейки ноги, а через полчаса попросил вернуться домой. А порой до безобразия властный. Пак лишь один раз видел, как Хосок распоряжается новыми поставками и отчитывает рассеянных работников, но ему этого хватило, чтобы мигом сойти с ума. Он до сих пор надеется, что просьба «трахни меня сегодня ночью» не прозвучала слишком пошло. Девять дней. Больше, чем предполагал Чимин. Но все равно непозволительно мало для тех, кто, наконец, нашел в другом человеке свой дом. — Мне жаль, Чимин, — вздыхает Марк, смотря с искренним сочувствием. — Мне не стоило отправлять тебя одного. Но поверь, все ужасы, которые тебе пришлось пережить, отплатятся сполна. Руководитель следственного направления, должность помощника комиссара, проси, что хочешь. Вернуть все, как было, он, конечно, попросить никогда не сможет. Следующие несколько суток смешиваются в один липкий серый ком. Отношение к Чимину двоякое: то ли как к национальному герою, то ли как душевнобольному. Врачи целиком его обследовали и подтвердили, что он абсолютно здоров, не считая поврежденной ноги, но та прекрасно заживает. Комиссар ходит по штабу хмурой тучей и орет на всех, кто подворачивается под ноги. От сотрудничества Хосок, естественно, отказался. Ни задабривания, ни шантаж, ни угрозы его не берут. Кроме сухого «нет» следователи так ничего и не получили. Насколько Чимин узнал, с мэром дела обстоят еще хуже. Если Чон просто на всех допросах молчит, Ким Намджун рассыпается в длинных путанных монологах, от которых у дознавателей волосы на затылке шевелятся. Кажется, ничего понять из них не способен ни один смертный, так что уже через пару дней мэра просто запирают в одиночной камере до суда. — Ты объясни мне, Пак, хоть что-то же ты должен был узнать, кричит Марк спустя неделю. — Комиссар, я вам уже в тысячный раз говорю, ничего, кроме того разговора мне не удалось добыть. Потом, понадеявшись на свое чутье, я решил проверить мельницу, которая уж слишком выделялась на фоне всего автоматизированного производства, но угодил в ловушку. До вашего приезда меня держали в доме Чон Хосока, практически не выпуская. — Но он же не просто так поселил тебя в тех хоромах? — почти с мольбой уже спрашивает Ли. — Да, рассчитывал, что я перейду на его сторону. — И он ничего тебе не рассказывал?! — Рассказывал о своем счастливом детстве и свободном будущем нашей страны, о котором он мечтает, — морщит нос Чимин. — Пытался промывать мозги философскими размышлениями. — Хорошо, — мужчина безнадежно валится на стул в своем временном кабинете, — а анонимный донос? — И снова, я не знаю, — смотрит пустыми глазами в окно Чимин, — возможно, это был сам патологоанатом. — Он все отрицает. — Он 20 лет скрывал тайные записи о погибших под алкогольным опьянением. Возможно, все еще боится нелегалов. Этот город, комиссар, — в упор глядит на мужчину, — гораздо сложнее и глубже, чем кажется. Привычными нам мерами его не вскрыть. То, что мне удалось узнать, чистая удача с толикой усердия и упорства. Здесь Чимин не врет ни в одном слове. Оккупированные войсками Яхны закрылись не только по границам, город закрылся внутри себя. Жители ходят по улицам и волком смотрят на незваных гостей. Молчаливое сообщничество, которое с первого же дня установилось в городе, не дает никакого шанса органам копнуть глубже, чем им дозволяется. «Не знаю». «Не видела». «Без понятия». «Слышал какие-то слухи, но уверен, что это байки». Никто никого не выдает, но и свою причастность отрицает. Признают свое преступление только двое: мэр и Чон Хосок, кого по факту поймали с поличным. Но и они предпочитают лишь глубже рыть себе могилу, чем выдать хоть еще одно имя, кроме своего собственного. — Да, — прячет в ладонях лицо Марк, — еще никогда с таким не сталкивался. Было бы проще, если бы они бастовали, как во всех других местах. Но нет, бляди, гордо молчат. Я до сих пор не верю, что случайный мужик согласился отправить для тебя часы. По всем законам подлости он должен был оказаться еще одним приспешником мэра. — Он таких денег в жизни не видал, — давит из себя пренебрежительный смешок Пак. — Да и мне должно было хоть где-то повезти. — Я думаю, это все-таки больше, чем везение, Чимин, — комиссар возвращает былое спокойствие. От проницательного взгляда по спине Чимина стекает холодный пот — все-таки где-то просчитался. — Это еще твоя смекалистость и смелость, — напутственно произносит мужчина. — Так что, думаю, тебе не стоит отсюда уезжать. Все-таки Яхны ты успел узнать больше нашего. Как ты смотришь на то, чтобы я порекомендовал твою кандидатуру на должность руководителя яхныского регионального отдела? — Вы даже не представляете, насколько я рад, — разыгрывает удивление Чимин и приподнимается с кресла, чтобы пожать руку. — Мне сейчас кажется, что я до конца жизни повязан с этим городом. И Яхны теперь будут очень тесно привязаны ко мне. Я вас не разочарую. Вас ожидает нечто большее, чем разочарование.

***

5:33 Чимин не спит. Он лежит в постели, не шевелясь, чтобы не издать ни одного шума. 5:34 Минутная стрелка на настенных часах — единственный источник звука в комнате. Даже дышит Чимин через раз. Каждое утро он с параноидальным страхом дожидается нужного времени, опасаясь, что сегодня ничего не выйдет, их поймают. 5:35 Через пару секунд под дверь просовывают лист бумаги. Шагов не слышно, Чимин только удивляется, где Ким Сокджин смог найти такого невидимку. А главное — как удалось устроить ее в обслуживающий персонал регионального отдела. Однако это неважно. Человек стабильно и качественно выполняет свою задачу, лишние вопросы только мешают. Сделав десять глубоких вдохов, Чимин аккуратно поднимается с кровати и берет сероватую бумагу. На ней привычные угрозы смерти и отмщения — на случай, если кто-то перехватит. В ванне Чимин щедро посыпает обратную сторону листка зубным порошком и стряхивает, тут же вчитываясь в появившиеся слова. «Хосока пытают уже третий день. Он, естественно, ничего не говорит. Зная его, он наверняка возомнил себя героем, который всех спасет, взяв всю вину на себя, и потому получает от всего удовольствие. В Карбаре, Елене, Ратны, Бемраке, Лахне и Самсграде уже обо всем знают. Они готовятся к восстанию, так что все идет по плану. Продолжайте играть свою роль и втираться в доверие к новому отделу. P.S. Уверен, Хосок будет рад, если вы зайдете к нему. Если вас все еще в чем-то подозревают, то не рискуйте. Но если все хорошо развивается, то постарайтесь устроить встречу. Хоть что-то его порадует перед эшафотом. P.P.S. Я все еще вас ненавижу. Даже больше, чем раньше. Никак не могу избавиться от мысли, что лучше бы вы никогда здесь не появлялись. Но вы не сдали Тэхена. Не сдали даже меня. Так что отплачиваю вам тем же». Чимин усмехается от последних строк. Ему кажется, что каждые два дня он дожидается записку просто для того, чтобы с удовольствием ее сжечь. Сокджин себе не изменяет, никогда не мелочиться в словах и своей злобе. Однако сейчас это его единственный канал информации. Очень лаконичный и полезный. Хотя порой совершенно недальновидный: о встрече с Чон Хосоком Чимин попросил еще вчера.

***

От яхныских тюрем Чимин ожидал худшего, как, в общем-то, от любой провинциальной тюрьмы. Однако камеры чистые и ухоженные, вроде как даже крыс нет, чем не могут похвастаться даже столичные места заключения. Пак делится своими наблюдениями с конвоиром, чему тот сразу поддакивает. — Мэр тщательно следил за состоянием местной тюрьмы. Наверняка заранее озаботился, чтобы ему самому в клетке крысы не погрызли зад, — громко хохочет парень. Пак внутренне морщится, но никак неприятия не показывает. Он слишком долго дожидался этой встречи, чтобы испортить ее из-за одного тупоголового бугая. Когда его подводят к нужной камере, ругательства и вовсе вылетают из головы. На их месте остается гул, как от сквозняка. Чимина мгновенно морозит, а глаза совсем не вовремя начинает щипать. Он не может отвести взгляд от грязного забитого тела, которое лежит на железной койке лицом к стене. — Эй, слышь, — свистит конвоир, — к тебе гости, падаль. Тело начинает через силу шевелиться, медленно поворачиваясь ко входу. Чимин входит в открытую для него дверь, собираясь с духом, чтобы следовать заранее продуманному плану. Не думай. Чимин тремя широкими шагами приближается к заключенному, берет за жесткий воротник и, игнорируя заблестевшие от узнавания глаза, с силой бьет по лицу. Не чувствуй. Хосок отлетает к краю койки и, не выдержав второй удар, валится на пол. Он стонет совсем тихо, даже когда острое колено врезается в живот. Чимин садится сверху на чужие ноги и уже со всем удобством продолжает осыпать ударами лицо, шею и грудь. — О, гляжу, вам есть чем заняться, — гогочет конвоир, — не буду мешать, мистер Пак. Выпью пока кофе. Не плачь. С каждой секундой силы в кулаках все меньше. Чон теперь лежит совсем бесслышно. Прикрыв глаза, он раскидывает руки — никакой не герой, смертник, которой выкладывает себе дорогу к лику святых. Разозлившись, Чимин до побеления сжимает костяшки и бьет с новой яростной силой. Мимо человека. В бетонный пол, который тут же окрашивается кровью. Чимин плачет. Давит всхлип и, прикрыв ладонью глаза, задушено произносит: — Зачем? — Так будет лучше, — хрипит Хосок и с мокротой кашляет. — Только не нам, — вздрагивает от плача Пак. — К сожалению. Хосок тянется к родному лицу и пальцами убирает руку с лица, просит на себя посмотреть. В глазах у Чимина плещется море злобы и океан боли вперемешку с отчаянием. — Ты действительно возомнил себя героем, — бросаться обвинениями проще, чем прощаться. — Я не хотел быть героем, — даже оправдываться проще, чем прощаться, — но если бы я пошел по другому пути, решился на сотрудничество, я стал бы самым мерзким злодеем. Я не смог бы так поступить. — Ты должен был так поступить, — выплевывает Чимин. — Ради своих родителей, своей семьи. Ради меня. — Это единственное, что я не могу сделать ради тебя, Чимин, — шепчет Хосок, беря окровавленную руку и целуя костяшки. — Слишком много людей на кону. Подумай, всего лишь одна жертва, и у всех появится шанс, наконец, все изменить. Эта казнь станет катализатором, который всколыхнет всю страну. Более идеальной возможности никогда не представится. — Ты снова рассуждаешь, как бизнесмен, — с горечью говорит Пак, кладя ладонь на заострившуюся скулу. — Потому что я бизнесмен, — улыбается разбитыми губами. — Ты человек, Хосок, — склоняется над ним Чимин. — Мой человек. Из-за крови у поцелуя металлический привкус. Он напоминает Паку о блестящей стальной гильотине, которая через два дня опустится на шею Хосока. Чимин сильнее впивается в сухие губы и зализывает каждую трещину, понимая, что это, скорее, приносит боль, чем наслаждение. Хосок, напротив, отвечает нежно и так осторожно, как будто это Чимин, а не он сейчас — одна кровоточащая рана. — Мне очень жаль, Чимин, — мажет тихими словами по чужим губам Чон. — Жаль, что я не смогу сделать тебе кофе. — Что ты несешь, идиот! — Чимин вновь сдерживает вновь подступающие слезы. — Но ты сможешь делать его сам, — продолжает с улыбкой Хосок. — В ящике под столом на кухне — два мешка эфиопских зерен. Пока они были лучшими из тех, что я пробовал. Тебе хватит их на год точно. И я оставил Тэхену адрес поставщиков, у которых ты сможешь их заказывать потом. — Мельницу наверняка снесут. — Я переписал ее на Тэхена, — качает головой Хосок. — Но она твоя, он пообещал, что через пару лет, когда все утихнет, отдаст ее. У меня так и не получилось нормально за тобой поухаживать, не считая перевязки лодыжки. Так что это будет мой подарок тебе. У Чимина больше не остается слов. Он покрывает легкими поцелуями изможденное грязное лицо, затем аккуратно подкладывает ладонь под затылок и долго крепко обнимает. — Тебе пора. Пак и сам чувствует, что надо идти, каждую минуту себе обещает, что это — последняя. Но так и не поднимается. Хосок делает глубокий вдох и, отстранив от себя Чимина, поворачивает голову, пряча глаза. Чимин встает, тоже не смотрит. Молча разворачивается и уже на пороге слышит: — Не приходи туда. Он послушно кивает. Так уж завелось, что желания мертвых стоит исполнять.