(Не прелюбо)действуй

Дополнительные метки: жестокость, проституция, курение.

1

Ярость застилает всё вокруг, перехватывает дыхание, раздражает гортань и окатывает огнем напряженную спину. Раздражает даже малейший тик часов. Движение времени неприятное и скользкое, такое ощутимое и м е д л е н н о е. Кончики пальцев дергаются в прерванном движении: схватить за горло, пожать его со всем «дружелюбием» до блистающей морем синевы и бархатного фиолетового. Инес самой себе кажется загнанным в клетку животным, которому осталось единственно оголять обломанные клыки в надежде напугать своих обидчиков. — Пр-рочь! — гавкает из последних сил, забиваясь сильнее в угол, брыкаясь и ногами, и руками, не задевая спрятанными за плотными перчатками отросшими ногтями гладкую кожу незнакомца. — Убир-райся! — Тш-ш, успокойся, — мужчина говорит тихо, ладони свои открытые и пустые напоказ выставляет: погляди, какой я беззащитный, доверься мне, раненный зверь. Инес воет от беспомощности, слезы или кровь катятся по её лицу — она и сама не знает — и один из хаотичных ударов достигает своей цели. Незнакомец мычит сквозь плотно сжатые губы, но, как ни странно, злее не становится, словно и впрямь бороться с ней не хочет. У него за спиной клинок, девушка не слепая, и кто знает, когда этот обманчиво милый альфа захочет его использовать. — Какая же ты буйная, — он качает головой (разочарованно, глупец) и смеется чему-то своему, выпускает в воздух феромоны, пропитывающие пыльный воздух ароматом дождя и безопасности. В Инес омега, эта гнусная псина, скулит и виляет хвостом — хозяина, видно, встретила. Поглядите. А инстинкт ведь штука такая, что, как ни размышляй, автоматически вслух виляешь хвостом так же. Девушка заполошно вдыхает и выдыхает, грудь бродит ходуном под разодетым насильно в шелковое, открытое, бесстыдное. И плотный комок встает посреди горла, а всё равно вдыхается: и дождливое, и безопасное. Ярость потоком сходит с онемевшего тела, расслабляя напряженные мышцы, и вот Инес остается без сил в этом темном и грязном углу с возвышающимся над ней мужчиной. О Господи. — Только посмей тронуть меня, — она находит в себе остатки гордости (со спущенной с острых плеч тонкой тканью; с видом последней распутной девки; будто еще чего-то стоит). Сама в свои слова не верит, а он внимает — смотрит доверчиво карими глазами и улыбается так, что снизу, на подбородке, шрам дергается. — Не трону, — мужчина соглашается мягко и правда не дотрагивается даже кончиками пальцев и не вдыхает даже глубже необходимого. На его рубашке пятна крови выделяются рдяными точками, руки, которые он продолжает открывать ей, мозолистые и грубые, и взгляд обманчиво добрый и смешливый. Темные глаза не скользят ниже ключиц. Всё расплывается вокруг резкими кругами, и Инес не сразу понимает, что плачет и воет. Незнакомец что-то бормочет. Тень исчезает: кажется, он встает и отходит на несколько шагов, разговаривает с кем-то, но никого здесь больше нет. Из живых, по крайней мере, они остались вдвоем. Девушку накрывает пиджак, резко забивается в легкие сильный запах незанятого альфы, свет меркнет. Дрожащими руками вцепившись в ткань через неприятно стягивающие перчатки, Инес дергает чужой пиджак вниз, с макушки на плечи. — Сколько еще омег было с тобой? — убийца обращается с ней, как с робким ребенком, и это вызывает раздражение лишь на секунду. Инес застывает, пытаясь вспомнить: одна-две-три, их было… было много. — Девять, — на выдохе отвечает девушка, не глядя ему в лицо, когда он вновь опускается перед ней на корточки. У него красивые блестящие от крема ботинки. — А здесь еще три. — Значит, вас привозили не только сюда? — он продолжает, не замечая, как вновь начинают подрагивать окрашенные в смазанный алый губы. Инес судорожно дергает головой — туда-сюда, вправо-влево: нет-нет, о чем ты вообще, так много помещений, перемещений, людей. — Хорошо, давай поищем оставшихся вместе, да? Ты сможешь почуять их? Теперь, когда адреналин схлынул, и первоначальная опасность миновала, омега чувствовала лишь иррациональное спокойствие и сонливость. Ей стоило бояться дальше — убийца находился с ней в одной комнате, с ним оставалось его верное оружие, и мало ли, что было у этого парня на уме. Так, наверное, действовали его феромоны. Мама о чем-то таком говорила. — Да, — Инес податливо кивает. Мужчина удовлетворенно улыбается, широко растягивая уголки губ (и зачем только глаза на лицо его подняла), а после ждет, что она сама поднимется с этого холодного пола. У неё дрожат ноги. — Зови меня Ямамото, ладно? — он пропускает её вперед, доверяясь обонянию омеги, и продолжает оптимистично выглядеть даже в таких неприятных условиях. Девушка кутается в отданный предмет одежды, утопая в большом количестве темной ткани (не чета яркому шелку на ней). — Инес, — сухо представляется омега, и это делает мужчину слишком воодушевленным для той ситуации, в которой произошла их встреча. Они проходят десяток комнат, все они одинаковые в своей омерзительности и скудности, и везде валяются мертвые тела. Многих девушка узнает: кто-то перевозил их с места на место, а кто-то был посетителем. Но среди этих тел нет ни одной её… коллеги, если можно так сказать. Инес легко их понимает. Она сама пряталась до последнего. Так сильно хочется лечь. Спину прижигает чужое присутствие, будто бы они впритык идут, а не на расстоянии, и омеге приходится контролировать себя, чтобы в бессилии не опуститься на пол вновь. Прежде чем она успевает что-либо сделать (напасть, заплакать, упасть), нос улавливает нотки знакомого аромата. Инес останавливается — мужчина позади почтительно останавливается тоже и не сбивает её с мысли, удерживая тишину. — Все в одной комнате, — тихо предупреждает альфу девушка, поворачивая голову к одной из закрытой дверей посреди длинного коридора. Ямамото кивает, напевая что-то под нос, и отодвигает омегу в сторону за длинный рукав одолженного пиджака. Другая его рука плотно держит оружие. Дверь распахивается в одно мгновение. Слышатся крики и мольбы о пощаде, но Инес, к большому своему удивлению, не чувствует ничего.

2

В опадающих лучах податливо вспыхивает пламя. Инес бережно держит ладонь раскрытой, защищая огонь от всепроникающего ветра, и поджигает сигарету. Кончик размеренно тлеет, как алое закатное солнце, заходящее за горизонт. Омега облокачивается на деревянные перила и закуривает. Она часто курила до… в последние дни Инес всё чаще казалось, что больше ей такой радости в жизни не выпадет. Горечь оседает в глотке, проникает в легкие. Всё горит. Голова кружится. Она поверхностно кашляет с непривычки и хмуро смотрит на сигарету, словно именно она виновата во всём происходящем. Это тут же вызывает у самой Инес улыбку. Так приятно вновь чувствовать себя человеком после продолжительных дней, слившихся в один мучительный клубок отчаяния. Дым завивается в воздухе. Омега провожает его взглядом, надеясь, что неприятный запах сигарет сумеет заглушить сладость её феромонов, но и сама в свою надежду не верит. Глупости. Позади почти бесшумно открывается дверь — и не заметишь, если не прислушаешься. Инес делает вид, что не замечает чужого присутствия, даже если оно ощущается призрачными руками на плечах и губами на голой, нетронутой брачными метками шее. Взгляд этого человека действительно способен оставлять после себя тепло прикосновения. — Куришь, — констатирует «неожиданный» собеседник так, словно это не очевидно. Инес молча выдыхает, поднимая бровь: дурак или социальный гений перед ней? — Ужин только начался, Инес. — Поздно. У меня диета, — сухо шутит девушка и вертит в тонкой руке чужую зажигалку. Ямамото смеётся (делает это почти так же часто, как и дышит) и с улыбкой поворачивается к виду с крыльца. Отсюда хорошо видно небо. Молчание не душит, но омега всё равно ждёт, что мужчина оставит её одну. Он кажется безобидным, но — кажется. — Ты и так слишком худая, — альфа протягивает ей тарелку, которую все это время почти успешно прятал за спиной. Инес вскидывает взгляд, в лицо его простодушное всматривается в надежде отыскать хоть что-то, что сказало бы о его мыслях, но ничего не находит. Желание помочь — всем ли он так помогает? — или ухаживание за понравившейся омегой, а отплатить потом нужно будет и за пиджак, и за зажигалку, и за проживание, и за еду? — Она не отравлена, — Ямамото принимает страдальческий вид, но омега этому не верит, ведь уголки его губ подрагивают в улыбке, словно сказал парень какую-то смешную фразу. Он трясет легонько тарелку перед ней, будто рука его уже устала держать еду. Забавно, если вспомнить, как легко он отнимал жизни людей. — Не хочешь? Тогда я сам съем. Широкая улыбка и смешок дополняется дергающимся шрамом на подбородке. Инес тушит сигарету и несколько секунд раздумывает над тем, куда деть окурок, прежде чем целится в мусорное ведро неподалеку. Мимо. — Если хотел поесть на улице, мог бы не придумывать, — Инес старается поддеть осторожно, без провокации. Тон максимально вежливый, лицо — нейтральное. В груди, всё же, заполошно бьётся сердце. Несмотря на свои слова, альфа даже не пытается взять ни грамма с тарелки. Смотрит лишь в лицо молча с этой улыбкой странной, будто ждет чего-то, и Инес не выдерживает, берет с его руки посуду и, отвернувшись, осторожно принюхивается. Они ни разу не говорили о том, как омега попала в тот дом, она ни разу не вспомнила о своей семье, он ни разу не говорил о том, кем работает. Каждая их встреча была односторонней заботой о раненном зверьке, который мог только шипеть и в угол забиваться в надежде уйти от приторно-ласковых рук. Инстинктам не скажешь, что в ухаживаниях альфы может быть двойное дно. — Если хотела на улице поесть, могла бы и не отказываться, — Ямамото поддевает без вежливости, прямо и с искрами в темных глазах. Запах альфы — довольный, терпкий — обволакивает не хлеще сигаретного дыма. Уж он-то, в отличие от никотина, способен поглотить её феромоны целиком. Еда кажется безвкусной. Инес чувствует себя так, словно её заставляют есть. Подкармливают, да, каким-то дорогим (премиум класса, не иначе) кормом для собак с веселой надписью «для мелких пород». Даже думая об этом, она закатывает глаза — а этот странный японец думает, что она так на его слова реагирует. — Вкусно? Я самое горячее выбирал, — он опирается спиной на деревянные перила, широко раскидывая свои локти, как настоящий хозяин положения. Не удивительно, а ведь действительно хозяин. Положения, дома, жизни. Как, наверное, везёт альфам — Инес слегка завидует и пытается понять, а что было бы?.. — Терпеть не могу карбонару, — спустя минуту отвечает омега, но съедает всё.

3

В доме нет слуг и других работников, а дом огромный — помещения, как лабиринт. В комнатах нет никаких чужих запахов, словно до них здесь никто не жил. Инес хорошо знала остальных омег, с которыми её сюда привезли, но только в последние дни ей удалось познакомиться с ними ближе. Такие же разбитые, уничтоженные, растоптанные и… смотрят тяжелым недоверчивым взглядом, не терпят прикосновений. Самодельные гнезда из одеял у всех, как у городских голубей, необученных обезьян — там и тут что-то навалено, а в целом бардак и некрасиво. Инес рада, что она не одна. — Иногда чувствую себя так, словно всё это время была в болоте, а сейчас меня тащат непонятно куда, — в один вечер говорит Мишель, перелистывая страничку книги, и все четверо отпускают смешки. Неизвестность пугает куда больше, чем ужасная жизнь. — Почти месяц прошел, а мы всё еще здесь, и никто ничего не говорит, — Белла сверкает оскалом с пола, где разложила мягкие вещи в попытке устроить безопасный уголок. Ей плетет косичку Инес, но получается, мягко говоря, так себе. Белла, кстати, ©читать не умеет. — Дальше-то куда нас? — Может быть, нас здесь навсегда оставят? — робко спрашивает Камомилла. Мишель мягко гладит её волосы, укладывая поднявшуюся голову девушки обратно на теплые коленки. Камомилла дергается в улыбке, вся расплывается улыбкой, но не может оставить напряжения. Разговор тухнет, и каждая плывет в своих мыслях. Никто не хочет говорить самой младшей, что такой исход маловероятен. Эти люди, вытащившие их из одного ада, вполне возможно, используют их сами, просто тратят время на подготовку места. А дальше вновь ждут тесные комнаты, клиенты и непрекращающаяся боль от осознания, до какой степени они пали. — Я бы хотела увидеть сестру, — тихо говорит Инес. Все ждут. — Последнее, что я сказала ей, так это то, что мне предложили работу по обмену. Я подумала — это мой шанс. Все условия: много денег, квартира, медицинская страховка, или как это называется… дурочка, да? Не качай головой, Белла, это ведь правда — какой адекватный человек бы на такое повелся? Она и не знает, наверное, где я. Пропала с концами. Думает, наверное, что забыла о них. Голос умолкает. Взгляд, обращенный в прошлое, тухнет на мгновение, прежде чем симпатичное лицо кривится в отвращении, в гневе. Белла поворачивается и мягко отстраняет её руку от своих волос, прежде чем громко вздыхает. Камомилла закрывает глаза. — А мне некого видеть, — Мишель откладывает книгу. — Но это к лучшему. Я бы не смогла им смотреть в глаза. — Ты думаешь, они бы захотели посмотреть нам в глаза? — горько смеется Белла. — Меня, наверное, даже и не искали, — Камомилла всё же садится и глубоко вздыхает. — Мама продала меня, когда перестало хватать на еду. Я возвращалась со школы, когда меня затащили в машину и увезли. А меня ведь даже не Камомилла зовут, а Елена… Под конец речи голос Елены дрожит. Она плачет навзрыд, как маленький ребенок в объятиях матери, и Инес и Мишель гладят её по спине, опуская взгляд. Комната молчит, долгое время слышны только всхлипы и завывания самой младшей из них. А потом она засыпает.

4

Он двигается со всей грацией волка, заманивающего дичь в свою ловушку. Кажется, еще немного, и вцепится зубами в глотку, вскроет кожу, сожрёт. Теплый цвет глаз почти исчез под расширяющейся темнотой. Инес наклоняет голову к своему плечу, глядя на это с отчаявшимся смирением и привычкой — такого альфу видит не впервые, и всё всегда заканчивается одинаково. Но Ямамото никогда не бросается, никогда не оголяет своих клыков, чтобы впиться в открытую шею. Вместо этого садится по всем правилам этикета, не иначе самурай на службе, и смотрит-смотрит-смотрит. Было бы что интересного ещё. — Мультики тебе, что ли, на мне показывают? — не выдерживая, возмущается девушка. — Нет, кое-что интереснее, — альфа опять тянет губы в широкой улыбке, его глаза — темные полумесяцы. — Ты каждый вечер сидишь здесь одна, Инес. Тебе что-то не нравится в моем доме? Она скептически осматривает крыльцо, на котором они раз за разом встречаются. В этот раз она не курит, так, просто наслаждается видом. Пахнет прошедшим дождем, а всю неделю дождя не было… запах Инес, её сладость кровавых мандаринов, смешивается быстро с петрикором, словно так и задумывалось природой, что её аромат — это картина промокших у нерасторопных торговцев на рынке цитрусов. — Всё нравится, замечательный дом, — Инес говорит меланхолично, притягивая ноги к груди в удобном кресле (надо же, прям как под неё поставили на этом крыльце, вот так совпадение). Альфа радуется её словам, домом своим гордится от похвалы потенциальной пары. Инстинкты странно работают в современном мире и с осознанным мышлением человека. Живёт человек спокойно и даже не думает о чём-то, а потом вдруг возникает требование безопасности, и вот омега уже неосознанно скрывается среди защищающих её родственников, а альфа так же неосознанно запирается в своей комнате и рычит на всех. Люди не осознают всего, пока инстинкты неконтролируемо закрывают потребность за них. Но смешнее всего, по мнению Инес, брачные танцы, которые могут произойти в любой момент в зависимости от климата. — Нас всех интересует один вопрос, — решается девушка, прищуренными глазами глядя на расслабленного и довольного японца. — Что с нами будет дальше? Она боялась спрашивать. В иной раз неизвестность лучше, чем будущее без надежды. Ямамото молчит, необычайно серьезный, смотрит на небо, ищет там слова успокоения или беспощадную правду, или просто издевается над её чувствами, кто знает? Инес ничего не говорит дальше, хотя хочется лепетать и оправдываться, лишь бы заполнить душащую тишину — её и в комнате хватает, и Елена в последнее время пытается сделать своё гнездо нормально, но ничего не выходит, и это как пощечина им всем. — Вам выдадут всем документы, как только мы со всем разберемся. — Говорит он, как роняет валуны в воду. Инес слышит, что будет продолжение, будет какое-то… — Но, конечно, мы не можем вас отпустить, так как вы были свидетелями нашей не очень легальной работы, сама понимаешь. Ямамото смеется, трет свою шею, словно ему неловко перед ней, словно она, опустившаяся до такого ужасающего дна омега достойна хотя бы капли его сочувствия. А, может быть, и достойна: убийца может сопереживать проститутке? Обоих не ждет ничего, кроме мрака и обвинений, а всё равно цепляются за, даже такую дрянную, жизнь. — Значит, мы продолжим делать то, что делали, но с документами? — деланно безучастно продолжает допрос омега, проводя кончиками пальцев по плетению кресла. Она намеренно перестаёт смотреть на собеседника. Почему-то во рту горчит, колет. — Нет. Она удивленно и быстро возвращает к его лицу взгляд. После резкого отрицания он громко смеется — радуется, что удивил, не оправдал едких ожиданий. Инес чувствует, как сердце сладко замирает, и запах кровавых мандаринов в воздухе становится чуть слаще. — Нет? — повторяет девушка в надежде добиться от него вразумительного ответа. — Я сейчас занимаюсь этим — ищу, куда вас можно устроить. Хотелось бы, чтобы вы занимались чем-то офисным или детьми, но пока не могу сказать, — Ямамото расслабленно закидывает руки за голову и смотрит на темную крышу крыльца. — Как… мило. — Омега понимает, что у неё слезятся глаза, и отворачивается, скрывает своё лицо в тени. Угол, недоступный тихо жужжащей лампе, даёт ей иллюзорное представление о скрытии эмоций, но она знает, что внимательный взгляд собеседника улавливает всё до мельчайших деталей. — Да, я такой.

5

После этого ничего особенно не меняется в их привычном устое, и Ямамото (слава богу) чаще в доме не мелькает. Омеги постепенно разбредаются по разным комнатам, хотя по ночам иногда пробираются друг к другу и жмутся боками, как котята к теплу сестер, и Инес даже начинает чувствовать, что может свободно дышать. Она вспоминает свою семью. Родителей, обычных бет со своей исследовательской работой, и сестру — такую же бету с очаровательной ямочкой на одной щеке. Ученым в их области много не платили, еще меньше выплачивали безамбициозным бетам. Инес хотела устроиться на престижную работу и доказать всем, что она не такая, как другие омеги, что она способна на большее, чем просто стать женой какого-нибудь подчиняющего альфы. Тогда была череда собеседований: на каждом из них были сальные взгляды, а если их не было, то возникали смешки. Ещё хуже — мгновенные отказы. «Вы всё равно не сможете долго работать — замужество, декреты… а нам нужны стабильные специалисты», — снисходительно говорил один за другим. Инес почти опустила руки. Сейчас думает — лучше бы опустила окончательно. Что такого в том, чтобы раздвигать ноги перед одним альфой, если ты своей непокорностью добилась того, чтобы тебя ежедневно насиловали десятки разных? Она сильно щипает себя за руку. Дуре дурацкие мысли, ага. Если все омеги станут просто повиноваться своей «предначертанной» судьбе, ничего не изменится. Ей просто не повезло попасть в процент пострадавших. Мысли сбиваются злым шепотом, который проникал внутрь чужими голосами: не повезло — или заслужила, спровоцировала?.. Чем? Тем, что изначально была рождена среди омег, которых и за полноценных людей не всегда принимают? Девушка шагает по комнате, специально не включает свет и думает, вспоминает. Последнее собеседование было в хорошо обустроенном здании, даже не пришлось ходить дворами и высчитывать долго маршрут по карте. Она шла подготовленной и заранее была готова к отказу — по крайней мере, в тот раз она плакать не собиралась. Её встретила улыбчивая девушка. Такая милая, подумала Инес тогда, и так хорошо относится к потенциальным работникам… Она покурила до встречи. Кадровик так много говорил и так много намекал, но юная Инес еще не понимала. Она чувствовала привкус дешевых сигарет во рту. Он улыбался и предлагал оформить документы в тот же день. Её тошнило от никотина на голодный желудок, дым кружил голову. «Это лучшая работа, о которой вы только можете мечтать, поверьте, если вы будете долго думать, уже сегодня вечером эта вакансия будет занята». Сколько она выкурила — две, три, всю пачку? Он забрал её документы, сказал, что купит билет. Почему так тяжело дышать и воздуха… воздуха… воздуха не хватает…

6

— Какая славная собака, — Инес опускается вниз, чтобы подать руку ладонью вверх. Пёс нюхает пальцы и лижет их своим мокрым языком. Рядом по-странному умиляется Мишель, тянет руку тоже, но быстро отдергивает от смыкающейся челюсти. — Ах, какой. Кто плохой пёсик? Чей это злой пёсик? — Я, — ухмыляется Ямамото, шрам на его подбородке растягивается, подпрыгивает. — То есть, мой. — А как его зовут? — игнорируя его первый ответ, так же ласково продолжает омега, пока поглаживает мягкую шерсть акита-ину. — Джиро, — он присаживается рядом с девушками и доброжелательно смотрит на затихшую Мишель. — Не переживай, он редко когда идет к рукам незнакомцев. Мишель с намеком смотрит на идиллию Инес с Джиро, но ничего не говорит, только губы в какой-то самоуничижительно-понимающей улыбке кривит. Девушке быстро надоедает играть с большим псом, и она отстраняется только для того, чтобы быть пойманной Джиро, который встаёт на задние лапы и в лицо её лизать пытается. — Фу, нет, забери его обратно, — бормочет и кривится Инес, но позволяет собаке ластиться еще несколько секунд. Джиро заливисто гавкает и сверкает радостными глазами, не иначе как сладость какую-то попробовал, а не незнакомку слюнями залил. Ямамото смеётся и собаку с собой уводит, как изначально и хотел, оставляя девушек одних во дворе — дальше этой части дома им выходить нельзя, и получается даже, что одну несвободу пока что на другую обменяли. Но в этой несвободе, как сошлись все привезенные омеги, плюсов куда больше, а на минусы жаловаться некому. Инес укладывается на спину прямо на земле, приминает своим телом траву и закрывает глаза. Хочет сказать — «закопайте тело здесь, удобно», но губы не двигаются, и тяжело, словно грудную клетку небо придавливает. Вопреки всему светит солнце, греет своими прикосновениями подставленное под лучи лицо и голые руки. Тело кажется чужим, но это уже привычно, и мысли лениво двигаются по спирали то ли вверх, то ли вниз. — Забавно, — тихо говорит Мишель и эхом доносится шуршание книги. — Что? — Омег женского пола даже меньше, чем омег мужского, и нет никаких исследований нашего организма. Никто не хочет заниматься проблемами омег в общем, но почему? До сих пор неизвестны причины боли во время течки, почему беременных тошнит… ты знаешь, что даже блокаторы феромонов тестировались только на альфах, а если подопытными и были омеги, то только единицы омег мужского пола? — Она пролистывает три страницы в раздражении и отчаянии. — «Нет исследований», «по предположениям», да что за глупости?! — Ну, видимо, это неважно, — Инес пожимает плечами, и сухие травинки впиваются ей в спину в наказание за равнодушие, апатию. — Для них. Для нас. Ты еще спроси, почему нас никто не пытался вытащить оттуда. Мишель запинается в своём монологе и смотрит пустым взглядом вдаль. Инес открывает глаза, пытаясь понять, ушла ли она или нет — а, всё ещё сидит, с ослабшей руки книга скоро упадет, а лицо мраморное. Она почти чувствует раскаяние за свои громко-грубые слова, возвращающие их обоих в те дни. — Но это важно, мы важны, Инес, — голос Мишель ломается на слове «мы», она пытается убедить и себя, и свою бывшую коллегу по страданиям. — Я знаю, что тебе так же больно, как и всем. Мы не виноваты в том, что с нами это произошло. — Но почему тогда именно мы? — Инес холодно, она дрожит губами.

7

Они редко когда сталкиваются с Ямамото внутри дома, проделки судьбы, наверное. Или он перемещается тихой поступью убийцы, тенью по стенам мимо всех, лишь бы не разговаривать, не улыбаться и не шутить. Может, он избавляет их от своей компании, следуя написанным в одной из книг его немногочисленной библиотеки словам — «слишком много — то же, что и слишком мало». Инес читает его книги, когда совсем делать нечего, а это случается в этом доме часто. Если не читать, то приходится думать, а за мыслями всегда приходят воспоминания, и в таком случае даже руководство по харакири бы подошло. Хотя омега искала, таких инструкций среди всех текстов не нашла (наверное, Ямамото просто хорошо прячет). В этот раз они встречаются посередине коридора ночью, и единственное сопровождение их неожиданному столкновению — по-соловьиному скрипящие доски пола. В мыслях вспышкой мелькает вопрос: есть ли в Италии соловьи? Феромоны мужчины необычайно агрессивны, словно он ожидал встретить крадущегося вора, а видит перед собой девушку с жуткими синяками под глазами. От аромата дождя Инес кажется, что она карабкается по мокрой земле из глубокой ямы. — Почему ты еще здесь? — спрашивает омега, привыкшая, что Ямамото надолго их оставляет. Альфа, защищая свою территорию, скалит зубы, клыки отчетливо блестят в едва видимом коридоре лунного света. Инес тут же скалит зубы в ответ, влекомая потребностью защитить свою независимость и себя. Феромоны сталкиваются и отступают. — Это мой дом, — мягко и удивленно говорит он вопреки своей инстинктивной реакции. Итальянский успокаивающе переливается, течет под его языком. — Если оба не спим, попьем молоко на кухне? — Я что, по-твоему, щенок? — она кривится, делает пару свистящих шагов и пытается прошмыгнуть мимо него. Ямамото даёт ей это сделать, но отправляется следом тут же, как неугомонный, привязчивый цыпленок, и Инес всё-таки сворачивает на кухню. — Спасибо, спасибо, — слышится тихий смех, Ямамото включает свет и ослепляет на несколько секунд белеющей пустотой. Омега чувствует себя польщенной благодарностью альфы, радуется и прихорашивается, а после того, как понимает, что происходит, шипит, всё ещё раздраженная бессонницей и неожиданной встречей. Он ставит чайник («ну, раз ты не щенок, знаешь»), пока усаживает и её, и себя за стол — напротив. Хозяин какой, загляденье, вот только видны все его действия, ведь сама суть откликается на эти странные ухаживания. Нравится ему, что ли, со сломанной гостьей таскаться, как с хрупкой и дорогой аукционной вазой? Убийца болтает обо всём и ни о чём одновременно: о погоде, о городах, о лени и о каком-то спорте, название которого Инес даже не пытается запомнить, потому что из головы всё равно вылетит. Она слушает и согласно мычит в нужных местах — ему этого хватает, Ямамото бы и без этого продолжал. Но вот что странно: своей непосредственностью и обаянием успокаивает и доверие внушает, даже если девушка знает, что у него есть и тёмная сторона. На плите пыхтит пар. — Будешь? — Инес льет кипяток себе в кружку, поднимает голову с еле заметкой улыбкой, чтобы посмотреть на альфу. Тот в ответ сосредоточенно глаза на ней фокусирует, будто она сегодня не только ваза, но и картина, произведение искусства, ага. Как и всегда, что-то интересное ему одному на ней показывают. Всё же кивает. — Пригласил на молоко, а в итоге никто молока пить не будет. — Ну, ты сейчас здесь хозяйка, — намекает он на её действия, да и на кухне она ведет себя точь в точь, как хозяйка. Девушка замирает на мгновение от этих слов, но этого хватает, чтобы кипяток перелить, и горячая вода через края расписной кружки течёт на стол. Убийца поднимает свою широкую ладонь и кладёт на руку Инес, поднимая чайник. — Я не хозяйка здесь, и не стоит так говорить, — шипит вновь, как раздраженная кошка, глазами пытаясь найти какую-нибудь тряпку, чтобы убрать мокрый беспорядок. Ямамото улыбается. Ладонь всё так же не убирает, хотя омега дергается, чтобы отойти. Легкий запах небесной влаги остается на запястьях, покрывая дождем растущие под заботливым уходом мандарины. — Конечно, нет, — говорит он как-то совсем фальшиво, и этим только сильнее раздражает. — Отпусти, — бормочет Инес, и мужчина отпускает. Она поспешно хватает первую попавшуюся ткань — красивое полотенце вообще-то, а не тряпка, но плевать, — и вытирает ей стол под внимательным взглядом. Омега старается не обращать на него внимания, словно отыгрывает свою отведенную природой роль в брачных танцах. Всё же наливает кипяток и ему, затем ищет пакетики чая. Странно, японец пьет пакетированный чай. Но он во всём странный. — Где твой пёс? — лишь бы заполнить смущающую пустоту в этой непривычной атмосфере, спрашивает Инес. — Соскучилась? — Конечно… нет. Просто интересно, его ведь почти не видно. Они пьют чай, деля тишину на двоих. Вообще-то Инес терпеть не может бессмысленные разговоры, а уж диалоги с альфами — тем более. И в каждом слове ей видится какой-то неприятный контекст, который она никак не может вытащить наружу, и в скрытом смысле никого нельзя обвинить. Как неприятно. Отвращение к самой себе оседает горечью на зубах. — Вы совсем ничего не просите. Такие приятные гости, что и отпускать не хочется, — шутит Ямамото, улыбаясь своей привычной улыбкой. — Мне сказали сегодня, что омегам нужны материалы для гнезда. Нужны? Инес переворачивает кружу в руке то одной стороной, то другой, чтобы лучше разглядеть. Так не хочется ничего говорить. Посмеется же, что никчемные. Мало, что использованные, ничтожные, так еще и бракованные. Приятные гости, говорит, всё шутки свои шутит, вот уж действительно странный японец. — Мы здесь всё равно ненадолго, нет нужды, — наконец, находит нужные слова, но всё кажется — не то да не вовремя. — И всё же, не отвечай за всех. Спроси. На самом деле, он не делает ни глотка. Видимо, самураи всё-таки не пьют такой дерьмовый чай.