Реабилитация

      Сон не шел. Где-то рядом, ввинчиваясь звуком в мозг, стучали ходики и этот звук, отдающийся в голове, хоть как-то помогал – отсчет изгонял мысли. Снаружи, в чужом, враждебном мире что-то громко лязгнуло, и Яков открыл глаза. Взгляд бесстрастно скользнул по обшарпанному потолку, выхватил из сумрака убогую обстановку и Штольман сел, потирая ладонями лицо – спать уже не придется.       Рассвет, серый, похожий на его нынешнее существование, вползал в окно и Яков горько усмехнулся сам себе – еще полгода назад то, что он видел вокруг себя сейчас, показалось бы сказкой. Ему не хотелось вспоминать, но память сама, непрошено, возвращалась всякий рассвет, каждый, прожитый на свободе, день.       Свобода – когда-то он плохо понимал значение этого слова. Его суть и смысл он понял, когда лишился этого, но теперь, сейчас, эта свобода обернулась тюрьмой.       Он плохо помнил день освобождения. Жизнь включилась для него через три дня. Он проспал трое суток и когда проснулся, не сразу открыл глаза – не поверил. Вера вернулась быстро, вместе с пониманием, почему. Срок подходил к концу. Он считал дни, путаясь, пытаясь понять, снова путаясь, но только тогда, в то, первое утро, осознал все.       Осознание оказалось горьким и мерзким. Его выдернули, вынули на свет не потому, что осознали ошибку, напротив, предложение вернуться в этот мир очень походило на шантаж. Шантаж государственного масштаба. Они просчитали все, до самой малой мелочи, сыграв на двух вещах, составляющих его суть – чувстве долга и любви к Анне. О ней он не забывал ни на минуту. Все эти проклятые годы он помнил о ней, и эти воспоминания помогали выжить.       Он получил свободу и оказался несвободен. Он должен был исполнить долг, но не мог ничего дать той, к которой все эти годы стремилась душа. Он снова оказался в западне и снова выглядел так, как было когда-то – человеком, скованным клятвой. На кону было все – жизнь, свобода, любовь и только от него одного зависело, быть ли всему этому. На кону было будущее, все, целиком, но он не знал главного – нужно ли это общее будущее той, ради которой…- мысли оборвались. Он лукавил. Он понимал, еще там, в кошмаре, понимал, что свободы в том, прежнем понимании не будет никогда и не только Анна была причиной его согласия. Ему дали шанс вернуться.       Вернуться и начать все сначала, но для этого нужно было справиться с трудной, почти неразрешимой задачей – вычислить и поймать нечто, запредельное зло в облике человека. Зло угрожало не только и не столько отечеству, оно искало Анну, и Яков хорошо помнил, как испарилось явившееся было раздражение – при упоминании имени и разъяснении сути.        Тогда он был готов сорваться в Затонск тотчас, но не вышло – на изучение этой жуткой сущности ушло время. За это время он успел навести справки и понял, что Анна стала другой. Из девочки, желающей всем добра, она превратилась в человека, имеющего цель. Он нисколько не удивился, узнав о том, какой путь она выбрала – это очень точно отражало саму ее суть, удивило и встревожило иное – то, что образование Анна уехала получать в Европу.- Да и раздражаться вам, сударь, не на что…- он сказал это вслух и собственные слова облегчили душу – этой фразой он отрезал личное. - К черту…- вышло до странности зло, и Яков взглянул – из мутноватого, облупленного по углам, зеркала без рамы на него взглянул незнакомец. Этот незнакомец был угрюм и зол. Усмешка, кривая, слегка знакомая, искажала лицо, и мысли вернулись.       Он не знал, наверное, впервые в жизни, не знал, как поступить. Он мог обо всем рассказать Анне, хоть этим нарушил бы приказ, но главным было не это – он не знал, нужно ли ей это объяснение. Все, что он знал о ней, о времени, проведенной ею без него, было общим, но за вчерашний длинный день он узнал и другое. Теперь он знал об отношении к себе других, о том, что у Анны есть весьма респектабельный поклонник и четко знал о том, как к нему и Анне относится Коробейников.        Антон Андреевич оказался единственным человеком, который открыто выразил свою неприязнь и дело было далеко не в службе. Поначалу он был растерян, но очень скоро оказался раздосадован, и это было слишком простым словом – он был откровенно не рад. Его возвращению был рад только один человек и Яков был почти уверен, что рад окажется и другой – ни в Ульяшине, ни в докторе он не сомневался, но открытая неприязнь Коробейникова неприятно поразила. Неприязнь, назойливость и желание уязвить.       Антон Андреевич до сих пор питал надежды относительно Анны, это было очевидно, но его граничащие с хамством, злые слова, вчера показались несправедливыми. Яков усмехнулся, вспоминая эту жесткую перепалку, и плеснул в лицо холодом, смывая это ненужное, жесткое выражение – нужно было забыть. Забыть, взять себя в руки и заняться делом. Забыть оказалось сложно – перед глазами снова, как наяву, возникло окно и тонкий, четкий силуэт – Анна не вышла, и       Яков не знал, как назвать то, что ощущал вчера, стоя на заднем дворе особняка и глядя вверх, но знал одно – прежняя Анна не могла не выйти, даже если его слова вызвали гнев. Она смотрела в окно, подошла в назначенное время, но не вышла, и теперь будущее казалось не просто неопределенным, оно казалось мрачным.       Погода оказалась соответствующей – едва он ступил за порог, как мелкий, словно осенний дождь, пылью дохнул в лицо. Штольман шел по улицам, отмечая мелкие, но ощутимые изменения и старался отвлечься, созерцая эти знакомые, и одновременно, незнакомые улицы. Он чувствовал движение – люди реагировали по разному. Кто-то узнавал и прикладывал пальцы к околышам, приветствуя, кто-то демонстративно переходил на другую сторону улицы, а кто-то останавливался и смотрел вслед. Он не слышал слов, но ощущал этот шорох за спиной – темный, неприветливый и бессознательно ускорил шаг. - Яков Платонович! Господин Штольман! Яков узнал этот голос и не замедлил, не обернулся – Ребушинского он сейчас хотел видеть меньше всех остальных. Дверь полицейского управления без скрипа распахнулась, и внутри что-то скрутилось до боли. - …да я уверен просто, что он не просто так явился… - А если яснее? - Где он был? Вы его видели? и Эта должность… Думается мне, все не так, как кажется, чует мое сердце, нечисто тут…не с проверкой ли он явился…с тайной миссией… - Вы так думаете? Да с чего бы это? - А вы не заметили, Николай Васильевич…высокомерие то какое, не по чину, отнюдьс… - Ах это…Нет, не думаю, на мой взгляд все, как прежде, а вы…Доброе утро, Яков Платонович! - Доброе…- боль внутри обратилась куском льда. На лице Трегубова возникло растерянное выражение, и полицмейстер косноязычно пролепетал – Ну, располагайтесь…да что я, а…почту, надо проверить почту, работайте, господа! Яков Платонович, я надеюсь на содействие! - Тайная миссия, вы о чем, Антон Андреевич?       Он знал, что Коробейников растеряется и хотел этого. Яков смотрел в растерянное, бледное лицо и ощущал то, чего не ощущал никогда – злорадное удовлетворение. Ощущение было мерзким. Почти таким же мерзким, как услышанный разговор, но одернуть себя получилось и получилось выцедить сквозь сцепленные зубы: – Забудьте.       Он оставил Коробейникова в коридоре и шагнул в кабинет. Здесь мало что изменилось, разве что цвет штор и эта странная, обыденная мысль остудила кипящую внутри злость.       Антон Андреевич не вошел следом. Он остался снаружи, но сейчас Якову было уже не до него – он прислушивался к себе. Все, что случилось, изменило всех – Анну, Коробейникова, окружающий мир, но до этого момента ему казалось, что он сам остался прежним. Он ошибся. Стук в дверь прервал разбежавшиеся мысли и Яков обернулся – в распахнутой двери стоял городовой: - Антон Андреевич, Николай Васильич к себе требуют, дело срочное!       Штольман сидел на корточках, глядя в малиново- бурую массу, еще вчера бывшую лицом и не мог отвести взгляд. Замешательство в управлении снял Трегубов - он, как никто, понимал всю сложность ситуации и, как будто так было должно, махнул рукой на эти сложности.       Весь короткий путь до знакомого здания, Антон Андреевич молчал и уже здесь повел себя еще более странно – едва взглянув на труп, вылетел в распахнутую дверь. Этот номер ничем не отличался от комнаты, в которой он сам провел ночь – та же убогая обстановка, узкое, немытое окно и минимум удобств. - И вы, конечно же, ничего не слышали? Вопрос был задан странно, с неким подтекстом и Яков очнулся, не поднимаясь: - Нет. - Спали крепко… - Послушайте, Антон Андреевич! – раздражение оказалось сильнее рассудка. Снова растерянное лицо Коробейникова возникло перед глазами, и Яков опомнился, отпустив жесткую ткань. - Вы что…себе позволяете…- Антон Андреевич отшатнулся и одернул пальто – А что я должен думать по-вашему? Девица в соседнем номере… - И что?! Давайте так, Антон Андреевич, начистоту, если вам есть, что сказать, говорите яснее, вчера… - Яснее? Извольте. Я никогда не прощу вам Анну, вы… - Как патетично…Это к делу имеет какое-то отношение? Или к телу…вот этому…Вы забываетесь, Антон Андреевич… - Хорошо. Осмотрите тут все хорошенько, тело на вскрытие. А убийцу мы найдем, не сомневайтесь…- Коробейников отчеканил распоряжения, и, не дав ему высказаться, вылетел в коридор. Городовые, однако, не сдвинулись с места и эта малость, крохотное проявление былого почтения, царапнуло душу. - Что это с ним? День добрый, Яков Платонович!       Яков смотрел в лицо Милца и ощущал одно – облегчение. Доктор уже шагнул навстречу и, пожимая большую, теплую ладонь, Штольман снова ощутил странное – лед, застрявший внутри, качнулся и тронулся. - Я, конечно, могу ошибаться, но…весьма сомнительно, что это убийство… - То есть как?! Вы хотите сказать, что барышня сама себе разбила голову вот…до такого, доктор, вы в своем…       Коробейников вернулся и вернулся еще более раздраженным, чем был. С губ едва не слетело нечто похожее, но Яков сдержался – доктор сам мог постоять за себя и то, что новый начальник сыскного фразу не договорил, тоже сказало о многом. Коробейников был зол, но говорить мерзости доктору не смел. - Я в своем уме, Антон Андреевич, яснее скажу после вскрытия, но косвенные признаки таки говорят о самоубийстве…весьма экзотическом, но…и не надо меня перебивать. Яков отвернулся, скрыв усмешку – доктор, в самом деле, мог за себя постоять и указать зарвавшемуся мальчишке место. - Вот, посмотрите сами, видите, руки, мало того, что запачканы сажей, вот это видите? С пальцев сошла кожа…Усилие прилагалось изрядное и немудрено…однако очень, очень странно, да.       Странно было мягко сказано – преступление было загадочным и предположения Милца делали его не просто странным, диким. У девушки не было лица, но Яков знал, что видел ее – она была в том же дорожном сером платье, каком он ее запомнил. Они ехали одним поездом и вероятнее всего, он не запомнил бы ее среди прочих, если бы не мелкое происшествие на перроне, здесь, в Затонске. Он торопился, девушка замешкалась, оступилась, и вышло так, что пришлось подхватить ее под локоть. Яков едва не сбил ее с ног, но успел поправить положение и запомнил ее лицо – бледное, тонкое, с блуждающим, ищущим взглядом. Она почти не заметила происшествия. Она была поглощена иным – поиском кого-то очень важного. Она даже не взглянула ему в лицо, пробормотала слова благодарности и быстро ушла в сторону вокзала, но он отметил странность – помимо странного поведения, была еще одна странная особенность в этой незнакомке – при ней не было вещей. Она не задержалась на перроне, метнувшись к зданию вокзала, и в руке у нее был лишь саквояж. Саквояж был тяжелым, он оттягивал хрупкую руку и этого саквояжа здесь, сейчас, Яков нигде не видел. - Но почему никто ничего не слышал? Это необъяснимо…- спесь с Коробейникова слетела. Он не был растерян, но был озадачен. - А вот это загадка…или она делала это молча… Доктор размышлял вслух, и эти размышления пролетели в голове озарением – неужели это он. - В здравом уме такое возможно, доктор?- вопрос вылетел сам и ответ, свой, собственный, сказанный самому себе, отозвался ознобом. Милц, все еще склоняясь над телом, пожал плечами, выпрямился и взглянул: - Все станет яснее после вскрытия.       Сумрак сменился полумраком, свет задрожал тенью на блеклых изразцах и фигура в сером выступила вперед. Вслед, мгновенно, выступила другая, выше, плотнее и чужой голос медленно произнес – Все так, как должно. – Да…- отозвался тихий, лишенный чувства, шелест и звук, незнакомый, глухой и одновременно четкий, отозвался в душе ужасом. Звук повторился, широкая фигура отступила, рука в черной перчатке отпустила хрупкое плечо, странным, театральным жестом и душа задохнулась – на светлых, матовых изразцах ярко алели живые брызги. Фигура качнулась снова, звук повторился и на изразцовых узорах четко, словно алая маска, возникло лицо. Оно отпечатывалось снова и снова, превращаясь в липкую, бурую массу, слилось в одно жуткое, багровое пятно и почернело, обращаясь пустотой. Полумрак рассеялся, сменился живым, ровным светом и тонкая фигурка впереди шагнула к столу. Подол изящного платья в тонкую, черную полоску, скользнул по ровным, свежеокрашенным доскам и фигурка обернулась. Ужас вернулся, изгнав дыхание и заполонив душу пустотой – лица напротив не было – мягкие, волнистые волосы, обрамляли провал – пустой и черный. Там, в глубине, замаячил мертвенный свет, он обретал твердость, обрастал плотью, из пустого, черного провала выступило лицо и из сопротивляющегося, сжавшегося от ужаса рассудка, вылетел крик – Нееет!.. Взгляд метался и не мог оценить то, что видел. Сердце, гулко, больно стучало в горле, мешая вздохнуть и вслух – тихо, хрипло, эхом вылетело снова – Неет…       Она не узнала лицо, не хотела узнавать. Разум уже понял, что это лицо было знакомо, но душа воспротивилась и морок ушел. Мысли, рваные, душные, пролетали словно вдалеке, вне рассудка, но он уже очнулся, пытаясь объяснить необъяснимое. Все вернулось…- эти два слова объяснили все, и Анна осознала себя.       Она не ошиблась – дар изменился и свойства его не были ясны и понятны. Морок явился обрывками, о чем-то разном, но все это разное, было связано, существовало, как одно целое. Звенья одной цепи…- тихий шепот снова вылетел вслух, и Анна опустилась на постель. Бил озноб – ей было холодно снаружи и, казалось, что холодно внутри. Одеяло – теплое, мягкое, спасало мало и тело скрутилось в тугой, жалкий комок – Господи, что это было, что…        Она помнила все, все, до мельчайших подробностей и сейчас пришло сожаление – не нужно было прерывать. Она испугалась, отвыкла за долгие годы и от явления призраков и от подобных снов, но чего она испугалась больше, Анна не знала сама – того, что морок явился или того, что узнает лицо. Чувство узнавания запомнилось, но и только и сейчас, съежившись, с головой утонув под периной, она пыталась понять, каким было это чувство.       Там, в черноте, был еще один призрак и этот призрак был знаком, он был близок, и именно поэтому душа восстала, но кем он был, понять было невозможно. Как невозможно было понять и иное – девушка в полосатом платье была жива, она не была призраком, но душа ее была черна, как этот жуткий, пустой провал. О том, что явилось первым, думать не хотелось – страшный, глухой, превращающийся в хрусткий и мокрый звук, был ужасен. Ужасно было все – и звук и капли крови на изразцах и голос, странный, словно знакомый тон его, леденил кровь.       Слова, сказанные мужчиной, звучали, словно приказ и ответ прозвучал согласием. Какая-то неясная догадка или мысль подступала откуда-то издалека. Она была очень неясной, темной, будто воспоминание о чем-то очень мрачном и Анна сосредоточилась, пытаясь уловить ускользающую, туманную отгадку. Отгадка была далеко, где-то очень далеко, она пряталась за днями, ночами, неделями и годами, но отыскать ее было необходимо.       Душа летела, спеша, падая и поднимаясь снова, возвращаясь и спеша вперед – не то, все не то. Мрачный зимний Петербург сменился весенними бульварами Парижа, свет сменился тенью, вспыхнул снова, и душа поспешила, следуя за путеводной нитью памяти, отматывающей время вспять. Годы, недели, дни, пейзажи, ощущения, чувства сменяли друг друга быстро, так быстро, что закружилась голова, и пришел голос – Нам надо быть вместе…Звук заставил душу прервать полет и озарение сменило головокружение – Это где-то рядом…близко, совсем близко… В лицо дохнуло холодом и словно ответом на это неясное узнавание, полились иные звуки – мамин раздраженный тон, гул голосов, ощущение холодных, тронутых морозом губ, в голове поплыл неясный, серый туман и чужие, темные, карие глаза взглянули в упор – Какое славное, милое лицо… - Боже! – взгляд застыл на круглом, белом циферблате и Анна вскочила с постели – черные стрелки на каминных часах указывали девять с четвертью, ее погружение в прошлое заняло почти шесть часов. Выбирать было некогда – Анна схватила первое, что подвернулось под руку, наспех заколола волосы и метнулась вниз. - Анна, Аня…я не нарочно, я пыталась тебя добудится…- мама, видимо, караулила внизу. Она возникла на пути и Анна, едва взглянув в бледное, нервное лицо, ответила, не думая: - Я очень спешу, мама, договорим после, в обед… - В обед…ты будешь к обеду? Анна! – имя донеслось вслед и звучало оно возмущенно. Мама была вне себя и Анна, пролетая к воротам, внезапно вспомнила совсем другой день – такой же летний и теплый. Это воспоминание прилетело ниоткуда, только лишь из-за тона, каким прозвучало имя и Анна, уже за воротами, остановилась и перевела дыхание.        Прошлое шло по пятам. Оно являлось и тогда, в Париже, но здесь стало приходить чаще, а теперь догнало во сне. Этот тон – странный, чужой голос из прошлого, отозвался в настоящем, и она знала, что не перепутала. Голос был другим, но этот тон она не могла не узнать и не могла ошибиться. Догадка была чудовищной. Анна не знала, кто была эта девушка в сером, но знала, почему она сделала то, что сделала – чужою волей.        Кем должен был быть человек, подвигнувший другого на такое немыслимое насилие над собой – эта страшная мысль заставила вздрогнуть и сдвинуться с места. Теперь ей не нужно было идти в полицейское управление для того, чтобы что-то узнать, теперь она сама могла найти разгадки и прояснить неясное, но эти мысли лишь добавили беспокойства – если что-то произошло…это значит… - Анна Викторовна! Анна Викторовна! Постойте! – знакомый до неприятия голос отвлек, и Анна обернулась, ощущая только одно – смятение. Встреча была неизбежна и эта неизбежность пугала.       Тучная, бесформенная фигура, приближалась, чуть расставив руки, и мысль возникла совершенно странная – он похож на огромную крысу. Алексей Егорович Ребушинский очень спешил, он, буквально летел по покатой дорожке, и его семенящая походка говорила об одном – он очень хотел что-то сообщить. Или о чем-то узнать – промелькнула быстрая, не менее спешащая мысль и Анна, постаралась стереть с лица брезгливое выражение – каким бы ни был неприятным человеком Ребушинский, иногда он мог быть полезен. - Анна Викторовна, я уже битый час…- газетчик перевел дыхание, и Анна шагнула вперед: - Доброе утро, Алексей Егорович, чему обязана? - Как…Вы не знаете, убийство в городе… - Отчего вы решили, что мне это интересно? – она постаралась высказаться бесстрастно, но голос дрогнул, и газетчик это моментально почуял – он выступил вперед, и преградил путь: - Так вы, видимо, не в курсе событий…Штольман вернулся… Ребушинский подался вперед, и Анна отшатнулась, снова шагнув по аллее: - Я знаю. - Как…то есть вы виделись? И что он? Оо, я видел его вчера, признаться обомлел, но…как интересно совпало, убийство произошло буквально у него за стеной и все молчат, как воды в рот набрали… - За стеной? - Да! Гостиница на суворовском валу, то еще местечко, вертеп…а девица весьма странная…так вы, значит, ничего не знаете? - А что я должна знать? - Да нет, ничего, но я подумал… - Простите, я очень спешу – от репортера нужно было избавиться.       Мысли снова приобрели беспокойный, хаотичный ход и ей нужно было побыть одной. Ребушинский хотел ее поразить, это было слышно по длинной паузе после вопроса о Штольмане, но ее холодность и равнодушие немного поумерило его прыть. С чего он решил, что она должна что-то знать, Анне думать не хотелось. Совсем. Репортер остался позади, но облегчение явится не успело – цепкие пальцы схватили за рукав: - Анна Викторовна, я надеюсь на содействие, мы могли бы быть полезны… - Что вы имеете в виду? - Ребушинский юлил. Тон стал вкрадчивым, одновременно враждебным и Анна взглянула в упор: - Что вы от меня хотите?       Алексей Егорович отвел взгляд, быстро взглянул под ноги и посмотрел в лицо. Он о чем-то решил, сейчас, за доли секунды и Анна замерла, стараясь сохранить лицо – это мерзкое, хитрое выражение она узнала. - Я…хотел бы вас попросить прояснить некие детали, только лишь ради спокойствия общественности… слухи, знаете ли, вещь опасная…- репортер остался прежним. Свою просьбу он моментально обернул в скрытую угрозу и Анна не сдержалась: - Вы меня шантажируете?       Маленькие, серые глазки Ребушинского забегали, но собрался он мгновенно и то, что виделось, вызвало смесь возмущения и отвращения – так Алексей Егорович Ребушинский всегда выглядел перед тем, как сказать нечто особенно омерзительное - мнимым другом и явным врагом. Цепкие пальцы выпустили рукав, подхватили под локоть и тон репортера не поменялся, лишь снизился до шепотка: - Ну, Анна Викторовна, мне бы не хотелось, но вы меня вынуждаете…Я буду ждать вас в полдень, на заднем дворе…В противном случае я напомню общественности то, о чем она забыла, весь этот ужас и… - Подите к черту! – Анна летела вперед. Тропинка обратилась аллеей, солнце, слепящее глаза, исчезло и пальцы прижались к лицу – Мерзость…какая мерзость.       Слезы не брызнули – глаза были сухими, внутри, глубоко, возмущенное пламя медленно обращалось в лед, и шаг вперед дался неловко. Она поняла Ребушинского – он хотел получить информацию в обмен на ее репутацию. Он мог осуществить угрозу – он очень много знал о том, что случилось пять лет назад и Анна похолодела – одним росчерком пера этот мерзавец мог уничтожить то, чего медленно и сложно, прилагая усилия, она добилась сама – доверие людей.       Ребушинский всегда был расчетлив, не изменился и сейчас – он знал, где получить то, что ищет и знал, как этого добиться. Отвращение подступило снова и во рту стало горько -…какая мерзость…мерзость… - Анна Викторовна, с вами все хорошо? – это прозвучало совсем рядом, Анна узнала голос и мысль, нехорошая, нервная, снова сбила шаг – Господи, еще и этот… Мысль была нехороша сама по себе, но она четко совпадала с тем, что творилось в душе – видеть Коробейникова Анна сейчас хотела меньше всего. - Он вам досаждал? Отвратительный тип, чего он от вас хотел? Антон Андреевич не хватал под локоть. Он шел рядом, близко и Анна ответила, стараясь взять себя в руки: - Ничего такого, просто рассказал об убийстве… - Я так и знал! Я поговорю с ним.       Впереди, за аллеей, уже показались знакомые, редкие кусты и Анна прибавила шаг – беспокойство лишь усиливалось, но узнавать подробности из уст Коробейникова ей не хотелось. Этот человек изменился и изменился настолько, что узнать его тотчас по возвращению оказалось сложно. Он стал увереннее в себе, но уверенность эта не казалась благородной – заносчивость перед младшими чинами, высокомерное отношение к людям низших сословий и чванливая гордость собой. Анна с изумлением и горечью замечала эти перемены, но Антон Андреевич их в себе не замечал и со временем, она поняла, что все это было в Коробейникове и прежде, но не выглядело столь явным. Он был настойчив – едва ли не с первого дня ее возвращения, он старался случайно или намеренно оказаться рядом и его навязчивое внимание начинало раздражать. Анна пыталась вернуться к прежнему, и иногда это удавалось – Антон Андреевич на какое-то время возвращался и становился тем, кем был когда-то – милым, легким, но длилось это недолго. Стоило вмешаться обстоятельствам в виде явления городового или обращения кого-то извне, как Коробейников тотчас становился тем, кем стал, и даже ее присутствие не могло этого изменить. С появлением Клюева видеться они стали реже и в эти редкие встречи Анна замечала за новым начальником сыскного отделение еще одну неприятную особенность – он был обижен и обиды своей не скрывал. Этого, нового Антона Андреевича Анна не опасалась, она знала, что он никогда не сможет ей намеренно навредить, но с каждым днем в ней росла настороженность. Сейчас эта настороженность обернулась тревогой, и возник вопрос – Зачем.        Зачем он явился именно сейчас и именно к ней. В городе, котором долгое время не происходило ничего даже отдаленно похожего на то, что она видела в своем мороке, на месте преступления должно было находиться все полицейское управление, но его начальник счел возможным, явится сюда, к ней и это было, по меньшей мере, странно. Коробейников, молча, шел рядом, и Анна кожей ощущала, что не только и не столько преступление привело его к ней, но помогать ему вопросами не хотела, не могла. - Анна Викторовна, погибшая была знакома со Штольманом, их видели вчера, они говорили на перроне… Я только что с вокзала, опрашивал свидетелей и…Я предупредить вас пришел… - Вы сошли с ума??- она не успела подумать. Она смотрела в лицо Коробейникова и не могла думать. То, что он сказал, было дико и дико настолько, что в голове сделалось пусто. - Я…хотел предупредить и только, все это весьма скверно выглядит…Что вам сказал Ребушинский?       Антон Андреевич не дал ей опомнится и не чувствовал себя виноватым. Он абсолютно спокойно задал вопрос, и Анна пришла в себя. Она не понимала, что чувствует, но времени не было, Антон Андреевич упрямо ждал ответа. Он не отвел взгляд, и это беззастенчивое разглядывание вызвало уже не разочарование – отторжение. - Вы виделись с ним? Антон Андреевич задал вопрос, глядя в глаза и Анна, уже ощущая негодование, развернулась и бросила через плечо: - Нет!       Коробейников не кинулся вслед. Он остался там за спиной, и Анне не было до него дела – негодование переросло в возмущение и что ее возмутило больше, Анна не знала сама – тон ли Антона Андреевича или его явно надуманные подозрения. - Где он был, Анна Викторовна?!...       Коробейников все-таки оставил последнее слово за собой. Он не выдержал, не сдержался и этим своим выкриком в спину выдал себя с головой – его притязания и в самом деле были надуманными и вызванными ничем иным, как ревностью. Эта мысль лишила сил. Пять лет назад Антон Андреевич был влюблен, но тогда это казалось невинной игрой. Сейчас эта игра приобрела зловещий оттенок.        Все это выглядело глупо и зло. Зло и бессмысленно. Коробейников не мог так думать и сам себе не верил, но ему очень хотелось нанести упредительный удар. Он даже не спросил о том, что ей поведал Ребушинский. Его не интересовали детали и само дело его не интересовало, он был увлечен иным – попыткой внести смуту в ее и без того смятенную душу. - Утро доброе! – прозвучал за спиной незнакомый голос и Анна вздрогнула. Мысли прервались, она обернулась и незнакомец улыбнулся: - Экий шустрый господин и совершенно невоспитан. Позвольте представиться, Скрябин… Иван Евгеньевич, прибыл служить сюда, в Затонск, меня ждет доктор Милц, а вы…Анна Викторовна Миронова, я угадал? - Откуда вы знаете мое имя? – вышло изумленно, странно, но высокий незнакомец лишь пожал плечами и усмехнулся: - Я видел ваше фото в газете, общее фото выпуска, вы, своего рода сенсация, Анна Викторовна, вы, правда, настолько хороши…как говорят?       Фраза показалась странной, двусмысленной, усмешка на лице доктора Скрябина так и не погасла и Анна отвела взгляд – и манера речи и сам тон доктора напомнил о другом человеке. Мысль была короткой, мгновенной, но вернула все – тревогу, озабоченность и желание прояснить. - Вы с вокзала? – вопрос был глупым. В руке Скрябина был чемодан, что именно об этом и говорило. Ответная усмешка лишь добавила смущения, и Анна почувствовала раздражение – и это знакомство и сам разговор сейчас ей был совсем не нужен. - Вы не проводите меня? Сюда? Скрябин, наконец, перестал иронизировать и шагнул к крыльцу: - Не утруждайтесь, я сам найду доктора, у вас, я так понимаю, личные проблемы…       Это уже было хамством. Скрябин фыркнул, скользнув в дверь, и Анна замешкалась, намеренно дождавшись, когда дверь за высокой, широкоплечей фигурой, замкнется. Человек был странным, думать о его странностях ей было некогда, но был повод позлорадствовать – найти доктора Милца этому хамоватому господину было невозможно. Он только что явился в город и не знал о том, что случилось, но она знала и знала, где сейчас находится тот, к кому отправился Скрябин – в совершенно ином месте.       Она опоздала, опоздала и здесь – доктор, склонившись над прозекторским столом, накрывал тело простыней. Он обернулся на звук хлопнувшей двери, и на лице его возникло несвойственное этому человеку, растерянное выражение: - Анна Викторовна… - Это она? – в горле внезапно пересохло, и вопрос вылетел хрипло.       Что-то случилось, когда она вошла, и справиться с этим было невозможно – взгляд застыл на очертании тела. Милц шевельнулся, отступил, словно пытаясь что-то заслонить собой, но Анна оказалась быстрее – ноги сами понесли вперед и теперь взгляд уперся в иное – вишнево-винное пятно, быстро расплывающееся по белой простыне. - Вам не нужно этого видеть, поверьте… - Александр Францевич, вы уже…- голос за спиной был живым. Голос, который она слышала во сне, который стал наваждением, звучал совсем рядом, и винное пятно перед глазами обратилось черным. - Я знала, что так будет, знала и я права! Нам нужно убедить ее уехать, в Петербург, в Париж, куда угодно, ты меня слышишь? - Маша, выйдем, поговорим внизу, я слышу, слышу… - Да, да, ты прав, боже мой, как же все это… и Андрей Петрович не приходит, что и неудивительно, слухи…Витя, ты должен с ним объясниться, сегодня же! - Машенька, если бы не твои интриги… - Какие интриги, о чем ты, я только лишь…       Шепот, то низкий, то звонкий, отдавался в голове шорохом, умолк и Анна открыла глаза. Она снова стала слабой. Вернулось все, разом и ее реакция на дар вернулась тоже. Это был обморок, знакомый и неузнанный тотчас. Не голос за спиной был причиной – нечто иное, но совпадение оказалось чудовищным – она так и не увидела его лица.       Она не помнила ничего, только этот голос, деловитый, знакомый тон, оборванный на полуслове. Штольман не сразу заметил ее, доктор загородил ее своей массивной фигурой и именно поэтому, все случилось так, как случилось. - Вот здесь, видите, это прижизненная травма, но…ее не держали за плечи, ее схватили за одно плечо. Причем, человек стоял позади... То есть, это не убийство. Нет. Это самоубийство, но объяснить это невозможно…       Взгляд бессмысленно следовал за чуткой рукой Милца, мозг считывал информацию, но перед глазами снова и снова, возникало иное – хрупкая фигурка в синем, словно сломленная пополам. Анна покачнулась и рухнула, мгновенно, так, словно из-под ног ее ушла земля. Он не видел ее, не увидел за фигурой доктора, но она его услышала, и этот жуткий обморок был ответом на звук его собственного голоса. Осознание болью пульсировало в висках, мешало сосредоточиться, и Яков произнес вслух то, что вертелось и не находило выхода: - Этот обморок…каков прогноз? - Обморок обратился сном…Как уже бывало, думаю, ничего страшного не случится, да, собственно и не случилось… Милц умолк. Он был растерян и эта несвойственная, растерянная речь, сработала странным образом – Якову внезапно стало все равно. - Я выйду ненадолго…- он не стал объясняться. Растерянный, но спокойный тон Милца отрезвил и одновременно поставил все на свои места – каким бы ни было сложным дело, вернувшее его из небытия, главным было совсем иное – Анна. - Яков Платонович! Вы все еще здесь?!       Окрик послышался издалека и Яков обернулся, ощущая лишь одно – желание знать новости. Коробейников снова позволил себе лишнее, по базарному, издалека, начиная склоку. Но сейчас это было неважно, важно было совсем иное и Штольман, подавив в себе раздражение, шагнул навстречу: -Что там? - Вам до этого, какое дело? Мы, кажется, договаривались, что вы вернетесь на место преступления, я оставил там людей…Почему вы не распаковали вещи?       Яков смотрел в лицо Коробейникова и пытался осознать действительность. Пять лет назад этот человек был разным, но он ни был тем, кем стал сейчас – хамоватым, чувствующим свое превосходство и пользующимся этим мнимым превосходством, мелким и мелочным клерком, внезапно оказавшимся выше, чем он мог себе представить. Он уже не был мальчишкой, как он сам о нем подумал, нет, он вырос и стал тем, кем стал – мелким человеком, получившим власть. Мысли были темными и равнодушными. Темными, быстрыми, но тяжелыми, как камешки, запущенные по воде. - Все нормально, родные ею занимаются.       Что-то знакомое промелькнуло в лице Антона Андреевича. Он отвел взгляд, буркнув это нелепое объяснение, дал понять, что вопрос закрыт, кивнув на дверь мертвецкой, но за эту неуловимую, мимолетную паузу, Штольман успел отметить эту мелкую перемену – он ошибся в своих мрачных мыслях. Коробейников был смущен собственным поведением, это понимание вселило нечто светлое во мрак действительности, и Яков шагнул к двери: - Доктор уверен, что это самоубийство и вы напрасно пеняете, я вернулся только что и ничего нового там не случилось, разве что в самом деле, нет ничего, указывающего на личность…А вещи…я не собираюсь задерживаться… - Что?! То есть…как… - Вы неправильно меня поняли, я не собираюсь задерживаться в этом номере, у меня…иные планы…       На лице Антона Андреевича было написано любопытство. Жгучее, темное, но он сдержался – он, молча, шагнул за порог и Яков снова ощутил облегчение – каким бы сложным ни казалось возвращение, что-то начало налаживаться, медленно, шатко, но ощущаемо и он снова, упрямо заговорил о главном: - Итак, что мы имеем? Я видел эту барышню вчера, на перроне, при ней был саквояж, увесистый, тяжелый, но в номере его нет. Нет ничего, указывающего на личность, ни меток на белье, ни личных писем, ни единого клочка бумаги и… - И никто ничего не слышал, как такое может быть? - Вас только это беспокоит? – вопрос вылетел сам, в ответ на непозволительное – Коробейников перебил его, не услышав ничего из его слов. Он явно думал о чем-то своем, застрявшем в рассудке, и вопрос прозвучал жестко, но сожаления не пришли – Яков устал играть в игры, только не здесь и не сейчас. - Господа, у вас ко мне нет вопросов? Тогда я, с вашего позволения, пойду, думаю, там меня давно ждет человек… - Какой человек? - Доктор Скрябин, он сегодня должен был быть, наш новый доктор, судя по его рекомендациям, Затонску повезло…а Вас, Яков Платонович, буду рад видеть, скажем, так, часиков в семь? Милц буднично, словно о чем-то разумеющемся, произнес свой монолог, и Яков быстро ответил: - Да, конечно…У меня нет вопросов… - У меня есть. Доктор, как такое возможно? У вас есть версии? - Вы о том, что никто ничего не слышал? Это загадка, но…возможно, что-то прояснится завтра, я сделаю полное заключение к вечеру, еще раз осмотрю тело, сейчас ничего не могу сказать, мне…нужно подумать. Яков, Платонович, я вас жду, а сейчас позвольте откланяться. - Да, идите, доктор, конечно, отчет тотчас пришлите в управление. - Да, разумеется, Антон Андреич.       Доктор кивнул и молча, вышел, не стукнув дверью. Милц в самом деле спешил и то, что он при Коробейникове сделал вид, что ничего не изменилось, сделал явно намеренно, согрело душу, застрявшую между непониманием и беспокойством. - Антон Андреевич, давайте условимся, оставим прошлое в прошлом и не станем мешать личное и служебное, это неправильно.       Он высказался довольно туманно, эта туманность злила, но отчего явилась эта злость, он сам себе не мог объяснить. Высказаться получилось нервно, но веско и было похоже на то, что Коробейников это оценил так, как должно – он, молча, шагал рядом и думал над ответом. Штольман знал, что это так – Антон Андреевич и ранее, в прошлом, иногда был неправ, но тогда он признавал свои ошибки, не все и не всегда, но признавал. То, как он повел себя вчера и сегодня, ошибкой назвать было нельзя, это было другое и Яков, нашел иной выход из этого эмоционального или нравственного тупика – воззвал к чувству долга и предложил компромисс. - Я кое о чем забыл уточнить у доктора... – он в самом деле забыл, забыл об очень важном, о том, о чем думал по пути сюда, но о чем забыл после встречи с Анной. Да и встречей это не назвать…- эта никчемная, быстрая мысль была больной, ненужной сейчас, но унять эту боль оказалось непросто. В висках снова стукнуло, перед глазами возникло белое, как простыня, запрокинутое личико и челюсти сжались до боли. Так было легче. - Я жду вас в управлении…через полчаса, если вам будет угодно. Коробейников бросил это, не глядя, и поспешно шагнул вперед.       Взгляд проследил за спешащей фигурой и Яков дождался, когда Антон Андреевич скрылся за углом больницы. Ему нужно было время. Время на обдумывание и составление хоть какой-то стратегии, но времени не было. Крутин начал игру. Он сделал первый, жестокий ход и Штольман не хотел задумываться, зачем этому животному нужна сама игра. Он видел фото его преступлений, читал леденящие душу полицейские отчеты и понимал, что имеет дело с психопатом.       Просчитать дальнейшие шаги человека с извращенными понятиями о многом, не представлялось возможным. Сложность состояла в том, что никто не мог описать внешности этого человека. Люди, которых он задействовал в своих злодеяниях, теряли память, а жертвы уже ничем не могли помочь, они умолкли навеки.       Эта, последняя жертва оказалась странной. То, что при ней не было ни документов, ни каких либо иных вещей, способных подтвердить ее личность, наводило на одну, пусть и не слишком четкую мысль – она могла быть связана с Крутиным. Нужно было, во что бы то ни стало понять, кто эта жертва без лица и доктор мог помочь.        Эти мысли были нужными и важными, они помогли забыть, убрать на время то беспокойное, что болью билось в висках, и Яков шагнул за порог больницы, уже четко понимая, насколько слова доктора могут оказаться важны – они могли изменить весь ход дальнейших действий. Коробейников остался верен себе – он неохотно пошел на контакт, но ограничил во времени и сделал это намеренно, ему хотелось показать свою значимость. Он никак не мог осознать, что все наоборот, что раздавать указания, скорее, было прерогативой Штольмана, но, вопреки здравому смыслу, выказывал нечто невообразимое. Он понял, еще вчера понял, насколько шатко положение и просто использовал это в личных целях.       Все это выглядело мелко, если не смешно, но смешно ему не было, в душе, и без того наполненной мглой, прочно поселилась горечь. Это слово очень четко определило свое, собственное состояние и Яков тряхнул головой, отгоняя мысли о себе, сейчас они были не нужны. - Яков Платонович, вы…Позвольте вам представить, Скрябин, Иван Евгеньевич, прошу… - Любить и жаловать меня не стоит, достаточно уважения. - Рад знакомству. Да, у меня есть вопрос, это не займет много времени.       Новый доктор оказался выше и шире, но не это удивило. Эта странная фраза, обращенная шуткой, шуткой не была. Доктор словно сразу дал понять, чего он стоит и тотчас же подтвердил улыбкой свои, довольно жесткие слова, намекая, что это шутка, но ощущение осталось – неуловимой, мгновенной неприязни. Улыбка была открытой, ладонь теплой и Яков выпустил эту ладонь сам – отделаться от неприятного ощущения было сложно. - Я во всем разберусь сам, спасибо за прием, приемная там? - Да, прямо по коридору и налево, там всегда открыто, я вернусь…как только освобожусь. - Не торопитесь, Александр Францевич, я пойду, осмотрюсь, да и вещи нужно отнести…не беспокойтесь, я знаю, где флигель. Скрябин выговорил эту тираду, снова улыбнулся им обоим поочередно, кивнул, быстро двинулся вглубь коридора и Штольман, глядя вслед высокой, широкоплечей фигуре, снова ощутил неясное – что-то в этом человеке было не так. - Он во флигеле обосновался, комната пустует, так почему нет…Так что вы хотели?- темные, внимательные глаза за стеклами очков пристально взглянули в лицо и Яков ответил, понизив тон: - Тело…я не успел кое о чем спросить, это важно…На теле этой дамы нет особых примет? Родинки необычной формы, шрамы, что-то подобное? - Как ни странно, есть, пойдемте, вернемся, и вы все увидите сами. - Я могу задать вопрос не касаемо этого дела? Доктор молчал половину пути и Яков, совершенно не думая, ответил утвердительно. Ответил и пожалел об этом. - Вы знаете судьбу Элис? Элис… Вопрос был неожиданным, и опасения отпустили – доктор имел право знать. - С Элис все в порядке, она в Лондоне и, насколько я знаю в добром здравии. – ответ казался исчерпывающим и Штольман быстро взглянул на идущего рядом Милца. Тот кивнул, шагнул вперед и улыбнулся, взглянув в глаза: - Благодарю, я в самом деле благодарен…Неведение, Яков Платонович, самое страшное, что может быть в этом чертовом мире…А мир прекрасен, хоть и чертов, а, не находите? К слову…вы где остановились? Неужели правда, в этом клоповнике? Я могу предложить нечто гораздо лучшее…переезжайте ко мне? У меня есть пустая спальня, прислуга приходящая, я один… - Нет, Александр Францевич, спасибо за предложение, но нет. - Ну, было бы предложено…В полиции не слишком рады вашему новому положению, я правильно понимаю? Милц выговаривал все это на ходу, но словно споткнулся, услышав отказ. Он снова шагнул вперед и Яков поспешил догнать, ощущая одно – неловкость. Он не мог объяснить Милцу причину отказа, не хотел отвечать на последний вопрос, но и не мог оставить все, как есть – показаться неблагодарным снобом: - Я не могу подвергать вас опасности. - Опасности? Помилуйте, Яков Платонович, какие могут быть опасности здесь, в Затонске? Прошу!- Милц распахнул дверь прозекторской и добавил, шагнув за порог – Впрочем, как знаете. - Вы не читаете газет? - Вы о чем? Если о бомбистах и прочей чепухе, то…- доктор подступил к столу и завернул край простыни – Вот, полюбуйтесь, это…особая примета? Весьма странный шрам…для юной барышни.       Доктор откинул белую ткань довольно высоко, выше острой, синеватой коленки и Яков сглотнул – разговор, словно продолжился, перейдя в иную плоскость – над правым коленом трупа четко проступал странный, рваный след. - Вот, видите, ранение получено вскользь, очень удачно, чуть ниже и была бы катастрофа, но нечто чиркнуло, вырвав кожу, и ушло вот сюда…вбок…- длинные, чуткие пальцы доктора скользнули над рваным шрамом, уходя на боковую поверхность, и Яков пришел в себя. Доктор был умным человеком и не любил непонятности. Он был дотошен и любил находить причины – здесь и сейчас его дотошность была во вред. Мысли летели быстро и словно в ответ на эти опасливые, быстрые мысли, Милц отозвался снова: - Странно, правда? - Что именно? – доктор не обернулся, все еще разглядывая шрам на теле, и Яков задал вопрос, пытаясь понять, насколько быстро Милц догадается и догадается ли вовсе. На широкой спине, дрогнули белые, обтрепанные завязки и доктор проговорил, оборачиваясь и поднимая голову: - Я могу предположить и только…Либо это жертва теракта, либо…- доктор знал ответ. Яков понял это по короткой, внушительной паузе и быстро умерил ненужные догадки: - Давайте не будем делать поспешных выводов. Когда, как вы думаете, получено ранение? - Давайте. Максимум полгода, не больше… – Милц отступил к столику, шагнул дальше, к окну и проговорил тихо, словно самому себе: - Неведение и умалчивание не есть решение проблемы… Я надеюсь, хотя бы мое предложение остается в силе? Я заканчиваю в семь… - он не сдвинулся с места, но обернулся, высказав все прочее неожиданно нервно и Штольман, сам не зная, зачем, ответил в тон: - Нет. Конечно, нет, я буду…в семь. Я рад вас видеть, Александр Францевич. - Прекрасно… - тихо долетело вслед, и Яков выскочил за дверь, не понимая себя. Он не думал, что возвращение дастся настолько трудно.       Он мог себе представить, и пытался, но все его предположения оказались крахом. Тогда, семь лет назад, он был здесь чужим и не стал своим за те неполные два года, что провел в этом городе, но сейчас его положение оказалось во сто крат хуже – неприятие, тайное или явное, выказывали все. Все, кроме двух – Ульяшина и Милца и если с Ульяшиным он не мог говорить о чем-то личном, то с доктором мог, он был единственным человеком, которому можно было доверять, союзником.       Мысли прервались, Яков, на ходу вытянул брегет и прибавил шаг – время, отпущенное Антоном Андреевичем, истекло десять минут назад. Этот факт ничуть не озаботил. Эти глупые, детские выходки Коробейникова уже не злили, ему просто стало все равно, озаботило иное – до времени, назначенного Милцем, оставалось долгих пять часов. Яков помнил, где находился почтамт и шел по знакомым улицам, не глядя по сторонам, но то, что что-то изменилось, ощущал кожей. Отношение горожан поменялось. Если вчера это было любопытство, удивление и равнодушие, то сегодня и здесь, извне, сквозило неприятие. Город уже знал об убийстве и знал, где это случилось. Крутин в один ход добился того, ради чего этот ход совершил – теперь в этом городе не было тех, кто мог пойти навстречу.        В распахнутых дверях почтамта возникло женское лицо, и Яков невольно отшатнулся, пропуская даму на выход – незнакомая женщина испугалась. Испугалась, узнав его в лицо. Она застыла в проеме, глядя ему в лицо, и сдвинулась лишь тогда, когда он отступил. Сцена продолжалась секунды, но когда Яков вошел, он был уже уверен в том, что думал и ощущал правильно – посетители, увидев его, как по команде, переглянулись и потянулись к выходу.       Злости не было. Внутри, холодно, жестко, поднималось нечто иное и это иное словно придало сил. Он четко, коротко, надиктовал телеграфисту текст и вышел на крыльцо, размышляя уже о другом – насколько быстро получит ответ. Надежда была мизерной, но она была, и он шагнул с крыльца, не спеша – сейчас он мог подумать об ином. Там, в больнице, все произошло настолько быстро, что осознать все не получилось, но сейчас он вспомнил все – свои ощущения, поведение всех причастных, и итог.