Реабилитация

      Мысли прервались и в голове, словно запечатленный на фонографе, пролетел разговор. «- Какие интриги, я только лишь…» Мама не договорила фразу и не слова были важны, но тон – оправдывающийся, но полный уверенности в правоте. Анна знала подобный тон, так мама пыталась оправдать себя, свои действия и чаще всего эти попытки касались ее, Анны.       Мария Тимофеевна Миронова ничуть не изменилась за долгие пять лет, напротив, теперь она почитала свою дочь полностью подчиненной себе. Анна почувствовала это тотчас, как вернулась и это открытие, оказалось самым неприятным из всех иных – в письмах мама казалась иной, доброй, понимающей и прощающей ей ошибки. Она быстро поняла, почему так случилось, и это понимание тоже было больным – мама, какой бы любящей не казалась в своих длинных посланиях, делала это не просто так – она так желала возвращения дочери, что заставила себя лукавить, изображая добродетель.        По стечению обстоятельств, появление нового соседа в пустующей усадьбе Разумовского, совпало с ее возвращением почти что день в день и тогда прежняя сущность, в Марии Тимофеевне, проявилась стократно. Помимо навязанного знакомства, мама контролировала каждый ее шаг, выпуская из внимания лишь время, отведенное на службу в больнице. В город, в первые две недели, Анна выходила в одиночестве лишь один раз и всякий, раз это не казалось навязанным, но казалось совпадением – маме неожиданно нужно было пойти именно туда же, куда и ей и именно в это время. Так продолжалось три недели. Три недели понимания, неверия и окончательного краха.       Все эти три недели в ней копилось нечто темное и однажды утром это темное вылетело наружу. Тогда она высказала все и ушла, даже не выслушав ответ. В тот день, единственный свой свободный от больницы день, она стала свободной сама и обрела друга. Андрей Петрович, до этого момента воспринятый ею, как неизбежное, навязанное зло, совершенно случайно оказался рядом, и оказалось, что он тоже пребывал в недалеких от ее, собственных ощущений, стесненных рамках. Анна до сих пор удивлялась себе, как из нее выскочило тогда то, чего она не знала о себе сама, но Андрей Петрович отплатил ей той же монетой – откровением о себе. Они расставили все точки над «и» в своих отношениях друг к другу и после, этот договор стал их общей, ироничной игрой – мама лишь радовалась их тесному общению и отпускала Анну куда угодно и в любое время, не зная, что следовало далее. А далее, Андрей Петрович уходил к себе, а Анна могла делать то, что привыкла делать за пять прошедших лет – быть свободной. Их обоих не заботило то, что эта игра может раскрыться в любой момент, не было повода, но теперь этот повод появился. Он явился сам и произнес за спиной фразу. Произнес обычным, деловитым, будничным тоном…- руки взметнулись вверх, и пальцы до боли вжались в виски – нет, об этом нельзя, не сейчас…       Самочувствие давно пришло в норму, как бывало всегда и вместе с пониманием того, что все вернулось, вернулись и прежние желания – желания действий. Дар изменил свойства, но вернулся, пусть иным, трансформированным, но пришел, и Анна знала, что можно сделать здесь и сейчас – она могла попытаться понять. Попытаться так, как могла, так, как умела прежде. - Яков Платонович… – он узнал этот голос, но обернуться сразу, не вышло. Все лишалось контроля в считанные секунды и этого человека здесь, сейчас, Яков хотел услышать меньше всего на свете. Миронов не окликнул, он громко произнес имя, и звучало это странно, в тоне явно ощущалась угроза. - Яков Платонович…Насилу догнал, быстры же вы, однако…- ниоткуда, словно из воздуха прямо перед глазами возникла тучная, бесформенная фигура репортера. - Нет, уважаемый, будьте так любезны…- Виктор Иванович Миронов оказался рядом с Ребушинским и Яков замер, взглянув Миронову в лицо – он мало изменился, успешный адвокат Миронов, разве что виски побелели, и поменялся крой платья. - Господин адвокат, я лишь на пару слов…- Ребушинский жадно оглядел его с головы до ног, перевел взгляд на Миронова и Яков пришел в себя – знакомое ощущение брезгливости при виде репортера, вернуло уверенность. - Подите к черту – не глядя на Ребушинского, произнес Виктор Иванович и Яков не отвел взгляд: - Да, позже, Алексей Егорович, я дам вам пищу… - Когда? Я…Я подожду возле управления…- репортер исчез, но Штольман почти не заметил движения – то, что Миронов демонстративно отступил назад, говорило само за себя – настроен он был отнюдь не мирно. - Пройдемся? – Миронов махнул рукой в ближайшую подворотню и Яков, не задумываясь, шагнул следом – отсутствие даже намека на дружелюбие заставило сосредоточиться. - Я пришел узнать о ваших намерениях относительно Анны. Впрочем, выводы весьма неутешительны…- Виктор Иванович шагнул ближе и прошипел прямо в лицо – То, что вы не явились по приезде, сказало само за себя, но позже, вы…В других обстоятельствах я вызвал бы вас, но не могу, репутация Анны заботит меня больше всего прочего. Зачем вы здесь, сударь? - Я получил назначение… - Издеваться изволите?! Я прочел ваше письмо…да, прочел! А как бы вы поступили на моем месте?! И я не нахожу слов… - Анна не получила письмо? – свой, собственный голос показался чужим. Он был лишен всего – эмоций, тона и казалось, самого звука. Возмущение на лице Миронова сменилось чем-то иным, неясным и он отвел взгляд: - Это не имеет значения. Если вы не понимаете элементарных вещей, нам говорить больше не о чем. Не смейте подходить к моему дому и искать встреч, имейте хоть каплю благородства. Миронов так и не взглянул в глаза. Он выплюнул из себя этот желчный монолог и стремительно вылетел вон, на светлую, людную улицу. - Яков Платонович, что с вами?- голос был знаком, но реакция оказалась быстрее рассудка – рука, потянувшаяся к лицу, отлетела, предплечье стрельнуло болью, и взгляд прояснился. - Я вас искал, смотрю, адвокат вылетает, как подстреленный, я сюда, а вы тут…- Ульяшин стоял на расстоянии вытянутой руки. Он отскочил, потирая руку, и Яков осознал себя - он стоял, прижавшись спиной к стене в темной, глухой подворотне: - Почему вы здесь?...Я…простите, Михаил Иванович… - Новые обстоятельства, я доложить только, Мироновы…навесили замки на ворота и на задний выход, теперь, добраться возможно только от Разумовского…то есть от Клюева, вы же знаете, там нет ограды… - Об этом никто не должен знать…о том, что вы сейчас видели…- ему необходимо было убедиться, что Ульяшин понял правильно. Он смотрел прямо в лицо, этот искренний человек и на его лице было написано беспокойство. - Я понял…Я…уже видел такое…- Ульяшин умолк и отвел взгляд. - Это просто последствия… - Вам бы чаю горячего или чего покрепче и в постель… - Вы няней мне стать хотите ? Не стоит… заперлись, говорите? Это замечательно… - Как? Почему замечательно? - Вы про чай говорили, где-то здесь был трактир… - Так теперь нет его, зато чайная есть, прямо здесь, через двор, я помогу…- крепкая рука подхватила под локоть, и Яков поморщился – ощущать себя беспомощным было омерзительно. Он шагнул вперед и Ульяшин отпустил, обгоняя и распахивая шаткую, деревянную дверь.       Подворотня оказалась вовсе не тупиком, просто он ее не узнал - пять лет назад она была сквозной. Возвращаться сейчас в управление было немыслимо. Он знал, как он сейчас выглядит и совсем не хотел, чтобы это видели все. Мерзкая болезнь ушла, давно, но иногда она возвращалась, возвращалась тем, что случилось сейчас – ознобом и слабостью.       Он не умер тогда, хотя думал, что умер. Он очнулся в светлом, чистом месте и подумал, что попал в рай. Мысль была глупой, но она была первой, и запомнил он ее на всю жизнь. « Вам повезло, у вас невероятно крепкий организм и шустрый ангел хранитель». Это было первым, что он услышал. Это была шутка, но он точно знал, что человек, сам того не зная, попал в цель – в забытьи он в самом деле видел ангела и у этого ангела было имя – Анна. - Ваш чай, господа хорошие! – бодрый возглас выдернул из воспоминаний и Яков вскинул взгляд – румяный, усатый официант, больше похожий не ярмарочного купца, выкладывал с подноса заказ. Человек был абсолютно незнаком и улыбался добродушно и искренне. - С малиновым вареньицем, как велено…горячительного не желаете? Не принято у нас, но в виде исключения можем податьс… Предложение было удивительным по сути и поразительным по содержанию. - Нет, служба. – коротко ответил Ульяшин и взглянул в лицо, как только странный услужливый малый удалился на пару шагов: - Зараза эта…полгорода выкосила…       Яков не понял, что означает эта фраза – то ли Ульяшин ею объяснил поведение официанта, то ли продолжил обсуждать проблему. Сам он говорить об этом совсем не хотел и поэтому попытался снять тему вовсе: - Вы были в управлении? - Да, там Антон Андреич вас обыскался, злой, как черт…- Ульяшин оборвал себя на полуслове, откусил невероятно большой кусок пышки и поперхнулся. - Я могу себе представить…- он хотел сказать совсем не о том. Обсуждать поведение Коробейникова с кем бы то ни было, было безобразием, это вылетело случайно, и оправдать себя было нечем. - Я насчет убийства хотел с вами, в городе черт те что болтают, я мимо рынка шел, там говорили, что голову отрезали барышне, гудят, как пчелы…что доктор по этому поводу думает? - Полгорода, говорите…и давно это было? – это не было праздным любопытством. Якову еще вчера показалось, что горожан почему-то оказалось больше, чем было прежде и теперь ему хотелось прояснить, выяснить это странное ощущение. - Давно. Больше года, как, по всей губернии мор был, сейчас можно сказать, минуло все, пришлых теперь больше чем прежних…такие дела, Яков Платонович…- тон Ульяшина внезапно потускнел, потерял четкость и Яков уточнил, не задумываясь: - Вас это коснулось, я правильно понимаю? Лицо Ульяшина удивленно вытянулось, взгляд серо зеленых глаз потемнел, и он ответил, глухо, глядя в стол: - Один я теперь…почти что… - Это как понимать? Вам…может быть помощь какая-то необходима? – разговор пошел странный, совсем не в том направлении, но Штольману вдруг стало все равно. - Брат умер год назад, быстро, за десять дней сгорел, а мать вроде как отошла, полгода минуло…а неделю назад слегла…мучается очень…Мне бы морфий для нее, да где его взять… - Как же вы справляетесь? Один? Вы в больницу ходили? Доктор Милц… - Вы давно здесь не были, Яков Платонович и в больнице не были, там нет мест для таких…безнадежных, а морфий только для тех, кто на койке больничной… - Бред какой-то…- все это звучало бредом. Ульяшин выглядел потерянным и смущенным. Он смотрел мимо и явно жалел о своей откровенности. Пауза затягивалась, мысли летели до странности натужно и Яков вздрогнул, услышав над ухом: - Еще чаю? - Нет, мы уходим. Яков проводил взглядом официанта и услышал нечто слегка косноязычное: - Я пойду, я просто доложить пришел, я могу поговорить с Андреем Петровичем, он человек достойный и болтать не будет, но надо же как-то объяснить… Ульяшин проговорил все это, порываясь подняться из-за стола, и Яков вскочил на ноги. В голове тотчас поплыло, во рту стало кисло, но сглотнуть получилось, и он шагнул к выходу: - Договорим на дворе.       Теперь стало яснее желание Ульяшина увидеться. Он не мог предпринимать какие-либо действия без разрешения и это его угнетало. Он все сделал правильно, и то, что не проявил инициативы, было благом, но нужно было дать ему это понять. Дать понять и не дать свободы действий. - Вы так уверены в его благонадежности?- солнце брызнуло в лицо, обдало теплом, и Яков на мгновение зажмурился. - Я умею наблюдать за людьми, он хороший человек, со своими странностями, но да, вполне благонадежен.       Сказано было твердо, но поразило не это. Штольман взглянул на стоящего рядом Ульяшина и не понял – что-то в этом человеке изменилось, но, что именно, уловить было сложно. - Сделаем так, вы сейчас пойдете к нему и скажете, чтобы он проверил надежность ворот. Парадных, задних, калиток и прочего. Ничего не объясняйте, скажите, что это нужно в целях безопасности. Что это распоряжение полицмейстера. - Хороший план.- лицо Ульяшина просветлело и он улыбнулся. Улыбнулся, кивнул, развернулся и быстро пошел вдоль солнечной стороны улицы.        Яков смотрел ему вслед, вспоминая весь этот странный разговор, и внезапно понял, что изменилось. Когда-то давно этот человек казался ему толковым малым и только. Он не любил близко сходиться с низшими чинами и этот случай не стал исключением – его раздражала странная особенность Ульяшина. Услужливость – он был очень услужлив, а Яков этого не терпел. Он был невнимателен и ошибся. То, что он тогда принимал за это проявление раболепия, было совсем не тем, чем ему поверхностно казалось – это был пиетет. Своего рода проявление уважения, но слегка завышенного свойства. Сейчас этого не было. Сейчас Ульяшин разговаривал с ним, как с равным и то давнее свойство проявилось лишь один раз – смущением, минутным, но явным смущением после откровений. Этот человек мог стать не просто союзником.        Мысль оказалась светлой, теплой, как льющееся в лицо солнце и он не стал ее додумывать. Эта мысль оказалась маленькой искоркой тепла в холодном, враждебно настроенном окружающем мире и Яков, удивляясь своим более чем странным мыслям, не стал их гнать прочь – они были теплыми, впервые за многие месяцы и впервые за последние два дня мысли не касались мрачного.       Взгляд выхватил из солнечного света знакомое здание, Яков коротко вздохнул и взлетел на крыльцо – жить стало легче и если не все, но часть сложного показалась менее сложной, нужно было просто чуть сменить отношение. - Яков Платонович!! – что-то неясное метнулась откуда-то сбоку, и Штольман обернулся, не задумываясь: - Ах, да, Алексей Егорович…Барышня покончила с собой, перерезала артерию, стеклом, лицо изуродовано до неузнаваемости по причине падения на решетку камина, опознание не представляется возможным. Я удовлетворил ваше любопытство? - Дда…выше…ожидаемого…       Ребушинский был потрясен. Он застыл, осмысливая сенсационное заявление, и Яков спокойно шагнул за порог, оставив репортера с открытым ртом. Дверь за спиной хлопнула и за рукав цепко ухватились: - Ушел?...Пренеприятнейший тип…       Свистящий шепот был знаком и Яков моргнул, привыкая к полумраку приемной - Николай Васильевич Трегубов, цепко держа за рукав, вытянув шею, выглядывал в окно. - Аудиенции добивался…Ничего не поделаешь, пресса, глас народа…так сказать…- Трегубов отступил и выпустил рукав. - Я объяснился с ним. Барышня свела счеты с жизнью, горло перерезала, упала, лицо пострадало вследствие падения. - Ччто??- на лице полицмейстера отразилось нечто странное – смесь изумления и восхищения и он отступил на два шага назад – Пп..поразительно..Правильно…да, вполне правдоподобная версия…для общественности, совершенно…правдоподобная, совсем ни к чему…чтобы все думали, что по городу разгуливает убийца…Я рад, что вы вернулись…- Трегубов развернулся и что-то тихо бормоча себе под нос, неспешно удалился в кабинет.       Сцена была странной, как и весь этот длинный день, но не удивила. Полицмейстер не изменился, он остался тем, кем был – чуть трусливым, чуть суетливым и не желающим брать на себя ответственность. Он был неплохим по сути человеком, но уважать его безоговорочно Штольман не мог – для этого ему следовало забыть прошлое, но это было невозможно. Трегубов никогда не доверял ему до конца. Он был полезен полицмейстеру и только, но Яков хорошо помнил дело Ферзя – тогда, нисколько не сомневаясь в своем решении, Трегубов разрешил охоту на него, Якова Штольмана, начальника сыскного отделения, опираясь лишь на косвенные улики и если бы, не Анна… - Вы вернулись, удивительно, как вы эту должность получили, вас только за смертью посылать…- едко прозвучало откуда-то сбоку, и Яков резко обернулся – на этот раз любовь Антона Андреевича к метким выражениям превзошла себя. - Я опросил свидетелей, если их можно так назвать, никто не только не слышал ничего, но и не видел…- Коробейников словно не заметил его реакции. Он спокойно отвернулся, шагая в кабинет и это отвратительно барское поведение, взорвало мозг. Расслабленность вылетела прочь и вместо нее, снова пришло нечто иное, но не холод, а жар: - Откуда вы знаете, что я не разбирал вещи? - Я обязан был проверить все версии, не волнуйтесь, я также проверил иные прилегающие номера, без исключений, куда вы намерены выехать?       Яков смотрел в лицо Коробейникову и не понимал происходящего. На мгновение ему показалось, что он вернулся назад, на пять лет назад и чужой человек, сидящий за столом, равнодушно перебирающий незначительные бумажки, издевается, чувствуя превосходство. Внутри словно сжалась пружина, тугая, прочная и эта пружина сдерживалась лишь усилием воли – сдерживалась, прежде, чем сорваться. - Да вы садитесь, располагайтесь, там весьма удобно..или, если угодно… - Прекратите балаган.       Он сдержался. Эти слова слетели тихо, но долетели до адресата – Коробейников умолк. Яков прошел за указанный стол – вчера времени на то, чтобы устроиться, просто не оказалось, все его вещи были отправлены в совсем иное место и сейчас он ощутил себя странно. Вчера ему было все равно, какое место занимать в этом знакомом до боли кабинете, сегодня все было иначе – ему указали его место в ином, переносном смысле. - Вы ведь полагаете, я ничего не смыслю, не правда ли? Эти ваши утаивания смешны, я знаю о вашей слежке за Анной, не от вашего филера, у меня есть свои и о том, что вы утаили от меня важную информацию, знаю…Почему вы сразу, тотчас, не упомянули о саквояже, о том, что видели эту барышню? Что еще вы скрываете и зачем? Тайные депеши, слежка, утаивание…вы повторяетесь, вы забыли, чем это закончилось? И не смейте без моего ведома трогать моих людей… - Поменьше яда, Антон Андреевич, вы и содержание знаете…тайной депеши? Это подсудное дело. И вы сами знаете, что я имею право… - А вы меня не пугайте, пуганые…Я знаю адресата, этого достаточно. - Достаточно для чего?! - Господа…Какой изумительно теплый день! Заключения еще нет, от Милца? А я, знаете ли рад, рад, что мы снова вместе! Яков Платонович, ведь ваше объяснение сходно с реальным положением дел?       Николай Васильевич, знакомым, пружинистым шажком, подлетел к окну и Яков сам не понял, как взглянул на Коробейникова – этот весьма знакомый эпатаж полицмейстера снова вызвал дежавю и свое недоумение, вызвало это – инстинктивный поиск поддержки. Эти мысли пролетели за долю секунды и Яков замер – взгляд, знакомый и в то же время незнакомый, удержал от возражения. Антон Андреевич чуть заметно кивнул и поднялся из-за стола: - Нет, еще нет заключения, но я думаю, ничего не изменится, самоубийство чистой воды. - Прелестно…То есть, ужасно, разумеется ужасно, но селяви, господа…А не собраться ли нам сегодня в ресторации, а, как думаете? Отметим ваше возвращение, как вам мое предложение, Яков Платонович? Антон Андреич?       Трегубов походил на странную, диковинную птицу – он приподнял руки в дирижерском жесте, мундир собрался на худых плечах складками, голова чуть склонилась вбок и живые, карие глаза на застывшем в ожидании лице довершали образ. - Великолепное предложение, но сегодня я занят. - Уже?- полицмейстер ничуть не расстроился. Он опустил руки, улыбнулся, совершенно искренне и иронично добавил – Почему-то я не удивлен, но…мое предложение остается в силе, Антон Андреич, вы свободны…я надеюсь? - Да, совершенно.       Ответ звучал мрачновато, но Николай Васильевич снова не заметил. Он потер руки и вышагнул за дверь, уже напевая себе под нос некую весьма знакомую мелодию.       В кабинете повисла пауза. Явление Трегубова разрядило обстановку, но лишь на время. Что означало негласное предупреждение Коробейникова, Яков не знал, но догадывался – если Антон Андреевич был настолько осведомлен обо всех его передвижениях, он мог догадаться и обо всем ином, но посвящать в свои догадки полицмейстера Коробейников не хотел по каким-то своим, личным соображениям. - Давайте заключим перемирие…хотя бы на время расследования. – он предложил компромисс, не раздумывая. Что бы о нем ни думал Коробейников и как бы не относился, нужно было найти этот чертов компромисс во что бы то ни стало. - Этот саквояж…Вы …притащили в город террористов.       Коробейников сказал это тихо, внятно, веско и обвиняющее. Звучало это не менее дико, чем все предыдущие претензии и пружина, оставленная без присмотра, сорвалась мгновенно, едва звук голоса умолк. - А вы не изменились…высокомерие ваше границ не знает и берегов не видит, вы…как и прежде, почитаете всех вокруг глупее себя, Яков…Платонович…- Антон Андреевич пытался освободиться, но выходило плохо – вырвать лацканы не вышло и руки застыли в воздухе. Он не мог себе позволить вцепиться в запястья и теперь, на пылающем лице кипело не возмущение – отчаянье. - А вы почитаете себя разумным? Да бросьте…- толчок вышел легкий, но Антон Андреевич отшатнулся далеко, и Якову стало безразлично все, даже то, что компромисс не вышел. Злость – легкая, чистая, ворвалась внутрь и вылетела вовне странным – злым, тяжелым спокойствием. Он вернулся за стол, взял в руки карандаш и заговорил: - Вы неглупый человек, Антон Андреевич и неплохой сыщик, но вы не слышите себя. Вы сводки не читаете? Не знаете, что происходит вокруг? То, что здесь за все это время ничего подобного не случалось, не ваша заслуга, а их упущение и даже если все так, можете думать, что угодно, но сейчас…нам стоит объединить усилия и сделать все возможное…чтобы никто не пострадал, вы не согласны? Или саботировать будете? Отделите личное, Антон Андреевич, не время сейчас, я…поделюсь с вами информацией, той, что посчитаю нужной, что не составляет секретности, но не более того, люди могут погибнуть, если все так, как я полагаю, вы это понимаете?? Вы поняли меня? - Дда…я…понимаю…отчасти…- этот невнятный лепет разозлил снова, больше, чем прежде.       Объяснение звучало нервно, неоправданно громко и Яков был зол не столько на Коробейникова, сколько на себя – балансировать между правдой и утаиванием становилось все сложнее. Он снова попал в западню, но теперь те, кто расставил эту западню, не просили и не предлагали – они требовали и эти требования граничили с шантажом. Они не оставили ему ни выбора, ни места для маневра, запретив упоминать о существовании у Крутина гипнотических способностей и этим лишив его любого сотрудничества с кем угодно. Никто не станет рисковать вслепую, опираясь лишь на слова. Ни его слова ничего не значили, ни веры в него Антон Андреевич не имел – те славные времена канули в лету, и возврата не было. - Я никогда не прощу вам Анну. - Мне не нужно ваше прощение. ..."- Я могу хотя бы ее поставить в известность? - Нет. И вы сами это понимаете. Нам неизвестно, как она себя поведет, это удача, что он выбрал ее, Затонск невелик…Империя велика. - Тогда мне нужны люди. - Нет, не нужны, он очень осторожен, любое движение может спугнуть его, и тогда последствия непредсказуемы. - Но… - Нет. Он будет производить отвлекающие…маневры. Одному Богу известно, какого рода, но в Затонске есть полиция, пусть она этим занимается. Ваша задача проста, Анна Миронова нужна ему живой, это бесспорный факт. Вам необходимо просто быть рядом с ней и при удачном стечении обстоятельств… - А при неудачном? - Не смейте меня перебивать, сударь! Вы не на базаре! Прекратим этот бессмысленный разговор. Если ситуация выйдет из под контроля… телеграф в Затонске работает исправно. Вы знаете, что делать. Проверьте всех, въехавших в город за два последних месяца, всех, подходящих под описание…И ни под каким предлогом, не разглашайте информацию о его способности…Для всех без исключения это…опасный вольтерьянец. - Под это описание подойдет половина Затонска…как я объясню столь смутный портрет? - Это не ваша забота, депеши о вашем назначении разосланы, ваша задача представится и заручиться благоволением уполномоченных лиц. - Вы же понимаете, что… - Вы испытываете мое терпение! Подите в..выполнять!! -…Честь имею! - Имеете…имеете…Иван Романович, несите, голубчик, чай!"...       Этот финал длинного, выматывающего душу разговора, Яков помнил наизусть. Похожий на бульдога, высший чин жандармского управления полностью соответствовал репутации своего ведомства – жестокой, перемалывающей все на своем пути, жестко отлаженной системы. - Яков Платонович…Я согласен на компромисс…Но… - Я понял, давайте обойдемся без…всего этого…- свой, собственный тон прозвучал устало и Яков повел головой, стряхивая с себя ненужные воспоминания – Мне нужно от вас немного, содействие. - Хорошо, каков наш план действий? Коробейников изменился за считанные минуты. Мало того, что он сменил тон, Яков отметил это - «наш» и поднялся, направляясь в выходу: - Я поставлю вас в известность, чуть позже, но у меня есть просьба, Ульяшин, он мне нужен и это не личная просьба. - Это я…начинаю понимать… - Прекрасно, я буду здесь завтра утром, честь имею. В ответ не донеслось ни звука, и Штольман вышел в приемную, ощущая одно – облегчение.       Он знал, что здесь, в Затонске, все будет непросто и знал, что значит здесь его новая должность. В Петербурге, в Москве, в любом крупном городе система медленно, но менялась, но здесь, как и в других подобных местах, все осталось прежним. Самостоятельность и независимость судебных следователей состояла лишь на бумаге. Они были лишним звеном в неповоротливой системе российского правосудия и, по сути, служили двум господам – министерству юстиции и губернскому начальству. Идея была хороша, исполнение оказалось провальным. Судебные следователи не были независимыми и самостоятельными, хотя на бумагах это выглядело совсем иначе. Они путались под ногами, раздражая и полицию и местную власть и чаще всего, служба оказывалась недолгой – отставкой служили либо жалобы местной полиции, либо прямые обращения губернаторов с нелестным вердиктом.       Вчера он большую часть дня потратил на ненужные, нелепые визиты и у него не оказалось времени даже разобрать вещи – ни свои, в номере гостиницы, ни служебные, в крохотном пыльном кабинете здания суда.       Солнце, косо, брызнуло прямо в лицо и Яков, сдвинул котелок вперед, снова ныряя в подворотню и выныривая на свет – день медленно, но верно перевалил за половину.       На этот раз он поступил умнее – он не пошел по центральной улице и до здания почтамта добрался без приключений. Телеграфист испуганно выдал запечатанный конверт и, бегло прочитав текст, Яков коротко вздохнул – все же надежда на положительный ответ в нем теплилась. Теперь этой надежды не было. Он и сам понимал, что словесный портрет лишь чудом мог помочь в опознании, но рассчитывал на понимание и важность дела. Он снова ошибся – важным это дело считали высокие чины, но отнюдь не жандармские клерки. Кто-то по ту сторону телеграфной линии, едва ли не с издевкой, отправил исчерпывающий, короткий текст – данных недостаточно, требуется уточнение деталей. Тот, кто продиктовал этот ответ, прекрасно знал суть и знал, что уточнить некие детали не представлялось возможным.       Шаг замедлился, как и мысли и Яков вытянул брегет – в суете, препираниях и бессмысленном хождении по кругу пролетело три часа. Коробейников прекрасно знал о реальном положении дел, о двусмысленности и шаткости положения и именно поэтому позволил себе то, чего позволять был не должен – маленькие, подлые подковырки. Он согласился на компромисс и это сейчас уже казалось победой – низкой, но все же ступенькой вверх.       Ступеньки, выщербленные, узкие, как в подтверждение этим мыслям, оказались у ног, и Яков вытянул из кармана ключ – хоть в чем-то ему повезло, вход в его нынешний кабинет оказался автономным, отдельным входом с заднего двора здания суда. После встречи с Виктором Ивановичем Мироновым, не было никакого желания повторять эту встречу вновь, сталкиваясь на центральном крыльце или в коридорах. Это крыльцо – крохотное и ветхое, венчалось треугольной крышей, и под крышей висела древняя, масляная лампа. Штольман не стал испытывать судьбу, снял котелок и чуть пригнувшись, толкнул взвизгнувшую, облупленную дверь.       В лицо дохнуло затхлым, пропитанным пылью, воздухом и это лишний раз подтвердило положение – вчера ему твердо обещали произвести уборку. Вещи так и стояли посреди кабинета темной, бесформенной грудой и Яков не без труда протиснулся между заткнутым в угол столом и собственным скарбом – рассчитывать во всем, даже в малом, оставалось только на себя. - Здеся, штолива уборка потребна?- звонкий, оптимистичный тон ударил в спину и Штольман обернулся от открытого окна – в столбе взметнувшейся пыли виделась нечеткая фигура. - Извиняйте, барин, с утрева не вышло никак, так и не сказали толком, зачем, почто…- пыль осела, зависла туманным, пронзенным солнечным светом слоем и Яков разглядел источник звука.       Небольшая, кругленькая женщина, озираясь по сторонам, с недовольством оглядывала пространство. Одета она была просто, в руках был баул и явно тяжелое, железное ведро и Штольман шагнул ближе, подхватывая непосильную ношу: - Вы весьма вовремя, здесь давно никого не было? Неожиданно молодое, миловидное лицо покинула изумленная гримаса, и пришелица обрела дар речи: - Да чего же вы…- взгляд изумленных синих глаз был прикован к ведру в его руке и Яков опустил тяжесть на пол – судя по реакции девушки, его бессознательный жест произвел неизгладимое впечатление. - Имя есть у вас? - Маришкою кличут…- взгляд взлетел и Яков обмер – имя девушки полностью соответствовало цвету глаз. Необычный, синий, с четким зеленоватым отливом взгляд все также ошалело плеснулся в глаза и ушел. - А по батюшке? – его начинала забавлять эта нелепая ситуация и он угадал реакцию – девушка потупилась, словно не понимая о чем ее спросили и вскинула взгляд не сразу: - Андревна… - Я чем-то могу быть вам полезен, Марина Андревна? - Нне…вы что, барин, меня ж со службы попрут…- Маришка Андревна пришла в себя. Она улыбнулась, застенчиво, но смелее и добавила, смущенно взглянув под ноги: - Вы бы погуляли, барин… - Яков Платонович…- Яков не смог отказать себе в удовольствии. Он давно не видел искренней, нормальной человеческой реакции на простой разговор. - Яков Платонович – послушно повторила девушка, замерла и вскинула взгляд: - Вы вопрос спрашивали, были, как же, с год назад были тут же, Степан Селиверстович звали, Бухаринов, так посля него одной тары три мешка выгребли… - Таки три? – ему очень хотелось рассмеяться, но он сдержался. Этот забавный разговор словно стряхнул с души пыль, темную и густую. - Некогда мне с вами разговоры разговаривать, пил он по страшному, вот и весь сказ, вы бы погуляли, а то, неровен час, кто из судейских заметит, мне же и попадет.       Маришка Андреевна рассердилась. Она, как все искренние люди почувствовала его иронию, но не знала, как отреагировать на такое странное нечто. Девушка шагнула вперед, решительно подобрав ведро и Яков поспешил ретироваться – смущать и без того смущенную барышню, было ни к чему.       Дверь за спиной с визгом захлопнулась и до него донеслось глухое и озабоченное – Маслица надоть сюды, это ж орет, аки сыч… Марина Андреевна о чем-то проворчала еще, видимо, углубившись дальше, и Яков соскочил с крыльца.       Задний двор здания суда выходил к маленькой, заросшей травой поляне, и завершалась эта невзрачная картина, глухим дощатым забором. Обходить здание и встречаться с кем бы то ни было из служащих, хотелось мало. Вчера ему весьма доходчиво объяснили, какую роль отвели, хотя и держались опасливо. Прокурор два раза перечитал бумагу, вздохнул, объявил, что помощи здесь ждать неоткуда и объяснил отсутствие помощника одной короткой фразой – пандемия, знаете ли, смута…да и бюджет не позволяет. Все это были отговорки, но этот разговор, как и все предыдущие, оставил в душе мутный осадок. Этот осадок болтался там еще с Петербуржских кабинетов, но, ни возражать, ни спорить, Яков не стал – взбалтывать из глубины души мутные хлопья, не хотелось, да и не имело смысла.       Он все таки оглянулся. Он почти дошел до прорехи в заборе, но оглянулся и замер, оставив ладонь на занозистых серых досках. Там, позади, виделась скамья, часть маленькой, круглой площади и парк. « - Вы не ранены? Нет. А вы? Нет…» - память мгновенно вернула все – страх, отчаянье, радость и Яков отдернул руку, не понимая, откуда боль.        Воспоминание вернулось не вовремя и он чертыхнулся, вынимая длинную, тонкую занозу. Это происшествие отогнало воспоминание и заставило подумать о времени. Время здесь, в Затонске имело странное свойство – оно бежало незаметно, но быстро и Яков, взглянул вперед и удовлетворенно шагнул в узкую прореху – в запасе у него оставалось ровно столько времени, сколько требовалось.       Он шел, петляя между узкими заборами, и старался выбросить из головы все, что вертелось весь день – Крутина, Коробейникова, темное отношение тех и этих и свои мрачные опасения относительно будущего. День катился к исходу и сейчас он спешил на встречу к тому, кто мог многое объяснить. Объяснить и помочь понять.       Мысли летели быстро, как и шаги, память вернула недавнее, и перед глазами снова возникла картинка – тоненькая, словно переломленная пополам, падающая фигурка. - Черт! – под руками оказалось грубое сукно, и Яков отпрянул – погрузившись в свои размышления, он налетел на кого-то, вывернув из-за угла незнакомого здания. - Спешите? – Иван Евгеньевич Скрябин, прищурившись, улыбался в лицо – А я, знаете ли, обустраиваюсь, устал с дороги, как собака, дико хочу спать… - Прошу прощения…- слова слетели невпопад и Яков понял, где оказался – больничный флигель, о котором упомянул Милц, высился в двух шагах. - Пустое…весь город гудит, как улей…Я правильно понимаю, вы имеете какое-то отношение к сыску и это убийство… - Нет, я судебный следователь. - Вот как…Вы весьма респектабельны для Затонска…в такой роли…       Ему не понравился взгляд. Скрябин отступил еще на шаг, окинув его с ног до головы и в ответ на это непонятное, сухо вылетело: - А вы имели честь знать, как выглядят подобные мне в таких местах? - Нет, откуда…помилуйте, я просто читаю газеты…Я слышал об инциденте в морге, не понимаю, почему Анну Викторовну не оставили здесь, под наблюдением, дикость какая-то…Здесь, поди и ревматизмы лечат капустным листом…       Он снова улыбался, доктор Скрябин. Улыбался широко и открыто, но время вышло, и Яков постарался быть любезным: - У меня встреча с доктором Милцем…личного характера. - Не смею задерживать, пойду…устал…До встречи, Яков Платонович… Скрябин зевнул и взлетел на крыльцо. Он не стал дожидаться ответа, но Штольману уже не было дела до странностей доктора Скрябина. Вольно или невольно этот человек напомнил о главном и Яков поспешил. - Анечка, мы…как ты? – мама влетела в спальню, стремительно, словно за ней кто-то гнался. - Все хорошо, я встану сейчас…- ответить получилось внятно и Анна, поднимаясь с постели, поразилась себе – так быстро последствия обмороков в прежние времена, не уходили. Не было ни дрожи, ни озноба, ни слабости. - Тебе, правда, настолько лучше?- мама подлетела вплотную, и Анна выдохнула в теплую, дрожащую щеку: - Правда, правда… - Тогда ужинать? Мы решили пораньше, тогда…Тогда я спущусь, распоряжусь… там…       Объятие длилось недолго. Мария Тимофеевна редко позволяла себе подобные нежности, не изменила себе и сейчас. Взгляд, беспокойный, полный странной, неясной растерянности, лишь скользнул по лицу и, секунду спустя Анна уже видела прямую, тонкую спину – мама, спеша, выскользнула за дверь.       Взгляд отметил время, и Анна медленно подступила к зеркалу. И внешний вид отличался – она не была бледной и не выглядела слабой. Теперь, когда дар вернулся, не только он сам стал иным – иными оказались и последствия. День клонился к исходу, возвращаться в больницу было поздно, и Анна взглянула на себя: - Это к лучшему. Ей был нужен этот вечер – вдали от суеты, людей и обстоятельств. Нужно было придти в себя, осознать все и даже, возможно, что-то решить, но для того, чтобы все это воплотить в жизнь, нужно было спуститься и выдержать ужин. Извне до слуха долетел звон, чей-то раздраженный тон и Анна, одернув платье, выскочила за дверь. - Откуда мне знать, господи, Маша, я сделал то, что ты хотела, мне и без того тошно, каждый день…он будет мелькать перед глазами, я сложно себе представляю… - А эта должность, она имеет вес? - Я тебя умоляю, какой вес? Нет, в Петербурге, разумеется, но только не здесь, ты помнишь прежнего судебного следователя? Он двух слов связать не мог, три класса церковно приходской… - Как странно… - Я устал от этой темы, мы можем спокойно поужинать? Да и Анюта сейчас подойдет, не время… В столовой воцарилась пауза и Анна, выждав время, вошла в распахнутые двери: - Все хорошо, не волнуйтесь…А где дядя? Почему его нет? Родители явно смешались, но мама быстро пришла в себя: - Твой дядя не изменился, ушел с час назад и по сию пору ни слуху, ни духу… - Маша… - в папином тоне явственно прозвучала укоризна, и Анна опустилась на свое место, уже думая о своем. Родители говорили о Штольмане, но спрашивать об этом было нельзя. Ужин пролетел в молчании и Анна, наскоро отхлебнув чай, поднялась: - Я пожалуй, пойду к себе, лягу… - Конечно, конечно, Аннушка и завтра не вздумай рано подниматься… - Нет, мама, я встану, как обычно. - Ну хорошо…Я скажу Лизе или сама поднимусь… - Не надо – улыбнуться получилось, на мамином растерянном лице тоже возникла улыбка и Анна поспешила: - Я же знаю, ты будешь писать, зачем же? - Да, я..- мама запнулась на полуслове, быстро взглянула на супруга и Анна поймала ироничный взгляд отца. Тот быстро пожал плечами, отхлебнул чай и она, ощущая лишь желание быстрее подняться к себе, пожелала им обоим спокойной ночи.       Все выглядело странно – родители за весь ужин не взглянули друг на друга и это обстоятельство беспокоило. Она помнила и разговор, что слышала в спальне и то, что слышала перед ужином. Все это казалось странным и сейчас, по пути наверх, уже отозвалось тревогой – они что-то скрывали от нее, и все это касалось Штольмана. Какие интриги имел в виду отец, о чем он говорил перед тем, как она вошла в столовую – все эти вопросы вихрем летели в голове и не давали покоя. - Тук, тук, тук…Я войду? Взгляд мутно облетел комнату и остановился на фигуре. - Душа моя…ты мистици…мистифи…- Петр Иванович, покачнувшись, завис в проеме и спиной захлопнул дверь. - И не надо так смотреть…это нелегкое дело…шпионство, но, все ради тебя, душа моя…- дядя тяжело, всем телом, буквально упал на стул напротив, и Анна окончательно пришла в себя, взглянув на часы. Ее не удивило время, больше печалило иное и это иное вылетело, тихо и безысходно: - Ничего не вышло… - Никто не пришел? Да и Бог с ними! – Петр Иванович улыбнулся, махнув рукой, и продолжил, склонившись над столом – У меня есть новости…много…новостей. Сейчас…- стул дико скрипнул, словно отпрыгнул в сторону и Анна, наблюдая, как дядя, пошатываясь, пытается избавиться от пальто, вскочила на ноги: - Я помогу…Где же вы так набрались, любезный… - А вот и не набрался! – дядя вывернулся из рукавов и отступил, приглаживая шевелюру – ловко я тебя разыграл? Ну мне нужно было…изобразить то, что ты видела, там, внизу, Марья Тимофеевна в писательском ударе, она могла заподозрить…бог знает, что могла…А ты бледна, душа моя, ты ужинала? - Ужинала, ужинала…- Анна сама не заметила, как смех слетел с губ и, осознав, замерла на месте. - Да Бог с тобой, давай, присядь, я бы за чаем спустился, да боюсь…- дядя смеялся вслух. Он спохватился, оглянувшись на дверь, подошел и осторожно повернул защелку: - Вот так вернее будет. Итак…Я расскажу все, а ты просто послушай. Пить хочу дико просто…       Анна послушно опустилась на стул и не стала задавать вопросов, обратившись в слух. Дядя налил стакан воды, выпил залпом, налил еще и опустился напротив, задумчиво взглянув в ее лицо: - Итак Штольман…Не бледней, все не так плохо, хотя и странно…Если ты будешь так нервничать, я ничего тебе не скажу. Сердце, прыгнувшее в горло при звуке имени, упало вниз и Анна попыталась собраться: - Нет, нет, я…хочу знать. - Вот так-то лучше.       Он все-таки отвел взгляд. Лицо приобрело серьезное, несвойственное выражение и, глядя в тусклый свет свечей, колеблющийся в полном, нетронутом стакане, Петр Иванович заговорил. - Я постараюсь коротко. Он вернулся вчера утром, не в полицию, нет, в должности судебного следователя…работа собачья…по большому счету. Поселился в гостинице, бывший постоялый двор, да ты знаешь это место, вы там когда-то с Коробейниковым…- спокойный тон оборвался, и карие глаза взглянули с испугом: - Прости… - Ничего…я слушаю… Это странное отступление снова выбило из колеи, она тотчас вспомнила это место, и память мгновенно вернула лишнее – темный, обеспокоенный взгляд. - Вот…и сегодня днем прислуга, обнаружила труп, женский труп в соседнем номере, буквально за стеной…мало того, поговаривают, что они и приехали вместе, но это тоже чушь…       Бледное лицо, обращенное к ней, исчезло и вместо темного крыльца, высокой фигуры и провожающего ее, беспокойного взгляда, внезапно пришел звук – мерзкий, мокрый звук тупых,и одновременно жестких ударов. - Аннет…что с тобой? – совсем рядом, громко, ударил испуганный тон, и Анна отпрянула, озираясь. Все было, как прежде – она также сидела за столом, но перед глазами вместо обрызганных кровью изразцов, плескалась вода. - Выпей, душа моя…Тебе нужно прилечь… - Нет! – вода потекла по подбородку, вниз и сверху донеслось тихое, и обеспокоенное: - Нет, так нет…- дядя топтался рядом.        Она слышала его сопение и вздохи. Все снова пришло в норму, так же быстро, как днем и сейчас срочно нужно было дать понять этому родному и беспокойному, что все хорошо. Стакан, едва ли не брошенный вон, криво стоял, чуть опираясь на скомканную скатерть, и Анна привела все в порядок – стол и себя. - Тебе лучше? Быть может, отложим…все это? - Нет, все хорошо, правда. Петр Иванович был неуверен – он вернулся на свое место, но выглядел виновато, и Анна улыбнулась, взглянув ему в лицо: - Все не так страшно, как кажется, рассказывай. - Ну хорошо…только не надо улыбаться…вот так, не насилуй себя, я…коротенько…- дядя пробарабанил по столу и высказался, на этот раз внимательно глядя в лицо: - У него сложное положение, шаткое, эта должность сама по себе много значит, но не здесь. Ситуация усугубилась местом и отношением…Коробейников привез тебя сам и был не в себе, молол чушь и этим переполошил весь дом, теперь, мало того, что Штольман сам по себе, так еще весь город гудит об этом убийстве и угораздило же его в первый же день, да еще вот так…это все, собственно… - Это убийство, о нем что говорят? - Ооо, говорят разное, вплоть до…- дядя усмехнулся и ребром ладони произвел на столе некое действо, словно разрубая что-то на части. Он тотчас спохватился, отдернув руки и взглянув в глаза: - Но ты ведь понимаешь, что это чушь…в целом. Проблема есть, но иного свойства… - У девушки нет лица. Это слетело вслух само по себе и лицо напротив побледнело: - Да. Ты…уже знаешь? - Я устала…Правда, устала, давай договорим завтра. - Как скажешь, как скажешь…- он уже был рядом, теплые руки обняли за плечи и Анна, закрыв глаза, прижалась к единственной родственной душе – здесь, сейчас, ей уже в самом деле хотелось только одного – лечь, уснуть и не видеть снов. - Так или иначе, он здесь не случайно и твоя охрана тому подтверждение, это не блажь и это…все больше меня беспокоит, я завтра постараюсь все прояснить… - Ты хочешь с ним встретиться? Не нужно, я… - Если ты этого не хочешь, я не стану, все, ложись, душа моя, ты обещаешь? - Обещаю…- волос что-то коснулось, руки и тепло ушли и, уже издалека донеслось снова беспокойное: - А в целом…не бери в голову, пусть…все идет, как идет… - Пусть…       Постель, мягкая, уютная, приняла ее в свое покойное нутро, но это ощущение прозвучало в душе диссонансом – спокойно, ни было. Она рассказала дяде обо всем, но умолчала о главном, о самом страшном, о том, о чем сказать не повернулся язык. Все вернулось не только в прямом смысле, все повторялось и самым страшным в этом немыслимом повторении событий, было то, о чем она осознала там, в своем сне, похожем на морок.       Человек, совершавший зло обладал даром, тем самым, против которого она была бессильна. Мысли уперлись в это понимание, как в стену и Анна, как в детстве, натянула одеяло, нырнула под него с головой и скрутилась в комок – так было легче. - Александр Францевич, вы уже отправили отчет? - Ну, во первых, доброго вечера, друг мой…- грузная фигура доктора отпрянула от окна и внимательный взгляд оценивающе взглянул прямо в лицо – А что такое, вас что-то беспокоит? Обычный, формальный отчет, заключение – самоубийство. Груз с души рухнул. Этот человек словно умел читать мысли. - Вы летели сюда, словно за вами гнались, что-то случилось? - Нет, все…нормально… - Ну так замечательно, прошу к столу – Милц гостеприимно взмахнул рукой куда-то в сторону и Яков, наконец, отпустил себя – здесь, в маленьком больничном кабинете, он вдруг почувствовал себя, так, как не чувствовал давно – нужным. Этот человек искренне был рад его видеть и Штольман стряхнул с себя сюртук, ощущая странное, так, словно одновременно с этим обыденным движением с плеч слетело прошлое. - Обвинение было тяжелым, я получил ровно по заслугам, пять лет без лишения прав.        Как это вышло, было непостижимо, но он успел расслабиться за какие то четверть часа. Доктор оказался прозорливее всех, мгновенно вычислив его недавнее прошлое, и скрывать что-то , было бы глупо. Сейчас он ошибся. Он осекся, сболтнув лишнее, но было поздно – Милц прищурился, опрокинул в себя содержимое рюмки и высказался: - То есть, срок не вышел…Я предполагал что-то подобное. Да ладно вам, Яков Платоныч, ведь вы здесь не просто так? Это не любопытство, поверьте, я просто умею логически мыслить, впрочем, как и вы. И я понимаю всю сложность вашего положения, вам нужно соблюсти формальности и уравновесить…то, что невозможно, однако, это Затонск и при всех минусах, есть и очевидные плюсы…Впрочем, бог с ним, со всем этим. Эта девица…то, что она не получила должной медицинской помощи, это очевидный факт и то, что она могла себе это позволить, тоже факт, я не слеп…к сожалению или к счастью… - Вы не понимаете… - О, да, тайны…- в тоне явственно прозвучал сарказм и Яков изумленно вскинул взгляд – этот человек тоже изменился, но эти изменения он сходу не смог уловить сам.        Доктор стал жестче и эта усмешка, чем-то напомнила Якову его самого семилетней давности – тогда он иногда позволял себе это – независимую, чуть высокомерную усмешку по отношении к другим. Чаще всего это касалось людей неприятных и только над одним человеком, он подтрунивал беззлобно. Это случалось легко, непринужденно и он хорошо помнил, для чего он это делал – ему нравилась реакция, нравилось наблюдать за сменой чувств на тонком, точеном личике и яркий, густой румянец смущения, ему нравился тоже. Иногда смущение сменялось возмущением, но ощущение, свое, собственное, оставалось неизменным – он был рад, что вызывает такие чистые, искренние эмоции. Рад даже тогда, когда его ирония переходила границы и приводила к ссорам. Ему нравилась эта игра, и он сам не заметил, как и когда понял, что это уже не игра. - А вы ведь совсем о другом хотели поговорить…Я снова прав? Яков Платоныч? Я наблюдал за вами там…в прозекторской. У вас был ступор, вас хватило только на реакцию, она у вас отменная, да, но инициативу вы упустили, отдали Антону Андреичу. Вы сдались без боя, почему? - А что я должен был сделать? Антон Андреич, весьма энергично взял ситуацию свои руки… - И не только ситуацию…хотя ему явно было тяжеловато…Простите, неуместная шутка… - Да бог с вами, доктор, мы не на панихиде… - Правда? А мне, было, показалось…Вы закусывайте, Яков Платоныч, или, быть может, пройдемся до ресторации, почему бы и нет? Горячего, знаете ли неплохо, после горячительного… - Нет, увольте, моя компания не добавит вам авторитета… - Мой авторитет неколебим! И это не шутка. Ну же, Яков Платонович, вы же умный человек, пойдемте, будем исправлять…поправлять вашу репутацию. - Вы полагаете, это возможно?        Доктор взял ситуацию в свои руки – он произвел массу манипуляций за этот короткий диалог и Якову, внезапно стало легче, так, словно бесшабашный, хмельной тон Милца добавил хмеля без коньяка и Штольман поразился себе, словно со стороны, услышав нечто чужеродное, чуждое – свой, собственный смех. – Все возможно, голубчик! Жизнь хороша и все, буквально все в этой жизни…в наших руках… - Хороша, вы уверены? – ему не хотелось возвращаться к темному и вопрос вылетел легко, вслед за ощущением за порогом – в лицо, совершенно неожиданно, полетели сырые, холодные сумерки. - Да, уверен, а это…еще одно проявление жизни и только…- доктор все говорил, перемежая свою философскую речь латынью, но Яков плохо улавливал нюансы, он слушал основное, улавливая то, что происходило вокруг и понимая, теперь понимая ясно, какую неоценимую услугу ему оказал Милц.        Он нисколько не лукавил – его авторитет был велик, неколебим, как скала. То, что они шли сейчас рядом, как старые друзья, в самом деле, играло огромную роль – горожане испытывали странное. Их было много в этот ранний, прохладный вечер и Милц безошибочно точно выбрал маршрут – через парк, мимо здания суда и вдоль центра города. Люди не могли не поприветствовать доктора и изумление на их лицах, читалось явно и безошибочно. Никто не ахал и не поражался вслух, но Яков знал, что иные оборачивались и смотрели вслед. Он чувствовал эти взгляды и понимал, насколько доктор оказался прав. Все это вызывало странное, щемящее душу, неясное чувство, но названия ему он не знал и не хотел знать – это чувство делало его слабым. - Признайтесь, доктор, вы затеяли все это не просто так…       Это ни было вопросом. Он не знал, как выразить благодарность, но доктор ее и не ждал – он махнул рукой в сторону низкого крылечка в три ступени и усмехнулся, взглянув прямо в лицо: - Я вам больше скажу, я сделал заказ, это гораздо удобнее, чем топтаться и выжидать, пойдемте… - Я настолько предсказуем? – улыбка возникла сама по себе и эта забытая гримаса сейчас показалась чем-то странным, чужим – он, в самом деле, разучился улыбаться вот так, свободно, просто улыбаться, потому что этого хотелось. - Да бог с вами, Яков Платоныч…Вы простой смертный, впрочем, как и я и да, вы предсказуемы, увы, а я наблюдателен – Милц хохотнул, сбрасывая пальто на руки подлетевшему человеку, и Яков рассмеялся вслух: - Вы решили меня добить? - Нет…Просто вы чрезмерно… - Господа, я провожу, следуйте за мной – некто уже шагнул вперед, сверкая набриолиненным затылком, и Яков так и не услышал, что хотел сказать Милц – он прислушивался к себе.        Улыбка, глупая, нелепая, так и не сходила с лица, но ему начинало нравиться это ощущение – ощущение жизни. Милц был прав – жизнь, свободная жизнь, была хороша и какой бы сложной ни была задача и тяжким путь, это просто нужно было пережить.Эта неясная, сумеречная мысль, рассеялась вместе с ярким светом люстр, блеском приборов и отблеском янтаря в стекле. здесь, сейчас, можно было попытаться сделать то, о чем говорил доктор – недолгое время пожить человеческой жизнью и Яков себе это позволил. - Вы не читали произведения господина Дойла? Я увлекся, весьма занимательно, знаете ли…Некий тандем, сыщик и врач, дедукция и факты…Я даже выписал британский журнал…вы читаете на английском?       Доктор заговорил иным, заинтересованным тоном и именно этот тон вернул на землю. Вернул, но не утопил – ощущение загнанности не возвращалось. Чувство было странным и Яков перестал прислушиваться к себе. Доктор, без умолку извергающий из себя слова и темы, ждал ответ и ответ вылетел на удивление просто, в тон: - Мне было не до литературных новинок…знаете ли… - Да бросьте, я не стану вам потакать в мрачевании, не дождетесь, так вот о сочинениях… - Какой изумительный перл, сами изобрели? - Да, есть такой грех, это словечко весьма…Повышает выживаемость пациентов…Послушайте, Яков Платонович, я не шутил…зачем вам возвращаться…в это место? Бросьте, не упрямтесь…Эй, любезный, будьте добры, отправьте забрать вещи…из гостиницы…эээ…бывший постоялый двор Ковриной, номер…Какой номер, Яков Платоныч? - Семь. - Счастливое число… - Я не собирался там задерживаться, да и вас стеснять не стану. Вы увлеклись нумерологией? - А вы ничуть не изменились…ехидство у вас в крови, нет, не увлекся, общение с пациентами добавляет знаний, иногда совершенно ненужных…однако наш мозг хранит подобный мусор… - Мусор? Да…вы правы…К слову о пациентах…мне нужен морфин… - Что?? Вам?...Эээ…Давайте, выйдем на воздух, пройдемся, что-то…эйфория, знаете ли в голову ударила… - Я даже знаю…у нее есть название…марка…и производитель… - Господа желают пешкомс? Напрасно… Сырой, холодный ветер полетел в лицо и Яков покачнулся, поднимая воротник: - Пешком? - Пешком, пешком…- под локоть что-то толкнулось, мир обрел устойчивость, и взгляд прошелся по яркой, освещенной витринами, словно незнакомой улице – жизнь, в самом деле, была хороша при любой погоде и в любом виде, любом, кроме несвободы. Хмель вылетал из головы с каждым новым шагом и Яков, молча шагая рядом с неожиданно молчаливым Милцем, подумал о том, что тот прав. Он был прав, этот большой, добрый человек – здесь, в Затонске, мир был иным и от него не требовалось неукоснительного соблюдения формальностей.       Судьба сама поставила его в такое положение самим положением вещей…- мысль была забавной в своей каламбурности и Штольман усмехнулся вслух. Большая, грузная фигура рядом шевельнулась, но доктор снова промолчал и внезапно, в душу вернулось иное – негодование и злость. Антон Андреевич зарвался, он был неправ и об этом знал, но ровно тоже самое – пресловутое положение вещей, сыграло отрицательную роль. Все его предшественники в этом городе не снискали для себя ни благосклонности, ни славы, но оставили память, дурную память о никчемности самого положения. Антона Андреевича стоило поставить на место. - Вы о чем думаете, Яков Платоныч? Бросьте…все решаемо…какая странная погода нынче, то дождь, то солнце…осень скоро… - Осень…- эхом отозвался Яков и встряхнулся, поднимая воротник: - Далеко еще? - Да нет, уже рядом…Я поселился здесь два года назад, очень удобно, до клиники пять минут пешим ходом, и к слову, до суда рукой подать…Прошу! Простая, деревянная калитка распахнулась и хозяин, повторил гостеприимный жест: - Смелее, Яков Платоныч…не бог весть, что, но…       Доктор умолк, шагнув на невысокое крыльцо, скрипнула дверь, и Яков шагнул за порог – там, за порогом, было светло, тихо и пусто и эта мысль отчего-то показалась самой приятной – сейчас, все это нужно было больше всего остального.