Реабилитация

- Аннет…ты уже проснулась? Сон еще летел. Перед глазами мелькали страницы, ей нужно было что-то понять, узнать, но буквы не складывались в слова. Тихий, знакомый, уютный звук изгнал острое, паническое беспокойство и Анна повернула голову на то, что уловило сознание. Дядя уже вошел и выражение его лица, полное странного, легкого нетерпения, заставило тотчас сесть: - Что случилось? - Прости, я полагал, ты уже не спишь, впрочем…У меня есть для тебя новости… Петр Иванович, ничуть не смущаясь, устроился на краешке постели, и Анна опустилась обратно, натянув на себя сползшую перину: - Что такое? - Там, внизу, твоя маменька ждет, я отвернусь, и расскажу тебе все…- дядя мгновенно подхватился с постели и застыл у двери: - Я… - Да, да, я поняла, ты говори, я скоро…- она путалась в белье, натягивая на себе, что придется и этот нервный шорох, словно послужил толчком, снова просить не пришлось. - Я был в городе. Штольман отлучен от полиции, он в странном положении, впрочем, я так и предполагал, но, однако, вынужден сотрудничать, если хочешь, я объясню тебе, в чем дело, но это долго и неинтересно…Интересно другое, эта девица, вокруг нее сплошная тайна, слухи ходят самые разнообразные… - Я не поняла, не в полиции…тогда где же? - Ему отвели кабинет в здании суда…нда, а вчера вечером он довольно долго был в ресторации… Тугая пуговка наконец таки подалась под пальцами, и Анна шагнула к застывшей у двери фигуре: - Ты о чем хотел мне сообщить? Дядя вздрогнул и обернулся: - Пугаешь? Аннет…я старался, я полагал, тебе интересны…подробности… - Ты никого не заметил возле дома? - А…ты же не знаешь…А возле дома теперь пусто, тебе выдадут ключи, я об этом и хотел предупредить… - дядя был раздосадован и растерян. Он был обижен ее реакцией, и Анна почувствовала угрызения совести – ей было интересно каждое слово, но где-то в глубине души витало нечто странное и это странное упрямо противилось слуху. - Я думал, мы друзья… Было стыдно, стыдно настолько, что загорелось лицо, и Анна отступила, не зная, что сказать и как исправить то, что уже сделано. - Тебе снова что-то снилось? Аннет…я все понимаю, тебе тяжко, но нельзя же впадать в драму…ты меня понимаешь? – теплые руки ласково, легко легли на плечи, и Анна не выдержала, уткнувшись в грудь единственного друга: - Мне страшно…я, я не увидела лица, не смогла, а если это…он? - Глупости, поверь мне, если бы это был он, ты бы узнала, это…другое…И потом, с чего ты взяла, что это некое предупреждение? Ты бы узнала, поверь… - Правда? – темные, родные глаза смотрели грустно, но светло и дядя снова привлек к себе: - Конечно, правда…Пойдем, не то получим по первое число… Ощущение было странным – она не успела до конца оценить то, что сказал дядя, но внутри уже поселилась надежда. Он, как всегда, был прав – она не смогла бы не понять, просто не смогла. Надежда выросла за считанные секунды, обернулась ликованием и Анна, унимая себя, попыталась переключиться на иное: - Почему никто не пришел, как ты думаешь? - Почему…потому что…Духи, они, знаешь ли… - Духи?? Я не ослышалась?- возглас был громким, и Анна вздрогнула, бессознательно шагнув вперед. Они почти спустились вниз и оказались беспечны – мама услышала часть разговора и была вне себя – тонкое, бледное лицо дрожало от негодования. - Какие духи? Я вас умоляю, Марья Тимофеевна, вы не дослышали...ДухИ, не дУхи, я рассказывал Аннет о новом аромате, только и всего – дядя независимо пролетел мимо, совершенно беспечно выпалив эту язвительную тираду и Анна подняла взгляд. Мария Тимофеевна недоверчиво смотрела в лицо, но речь произвела должный эффект – негодование сменилось растерянностью: - Видимо, да, не дослышала… - Ну конечно, мамочка – Анна прикоснулась губами к холодной щеке и влетела в столовую. - Как поступите с телом? – Яков отхлебнул кофе, и прикусить язык вышло в прямом смысле – кофе оказался обжигающе горячим. Взгляд заметался, и соблюдать приличия стало уже недосуг. - Обожглись? Что же вы так… - донеслось позади, и Штольман обернулся, старательно пытаясь выглядеть прилично. - А что с телом? По новым правилам, мы можем держать его на леднике сколь угодно, но это уже не моя печаль, это дело полиции. Да выплюньте вы воду, ради бога…- Милц махнул рукой, и вода выбрызнулась в чистый, белый фаянс: - Черт… - Вы забыли, где я служу? Я и не такое видел…Кстати о службе…зайдите сегодня, после обеда, ближе к вечеру, я смогу изыскать для вашего знакомого бутылочку морфина. - Спасибо…- слово вылетело задушено, но прилично и Яков вернулся за стол. - Яков Платоныч…Вы вовсе не обязаны развлекать меня беседой, я…немного знаю вас и поэтому прошу, не ставьте меня в неловкое положение, вот ключи…- на стол, звякнув, опустилась жидкая связка из двух разновеликих ключей и отреагировать на тираду доктора, Яков не успел. - Вечером надеюсь на партию в шахматы, хорошего дня! Тон был бодрый, Штольман вскинул взгляд, но перед глазами мелькнула и исчезла широкая спина в летнем пальто. Милц на удивление быстро покинул дом и внутри при этой мысли снова что-то тепло и мягко ворохнулось. Как бы то ни было жизнь неожиданно сделала реверанс и этот реверанс оказался удачным. Никому до него в этом городе не было дела, он понял это еще два дня назад и вчера удостоверился воочию – полицмейстер сам нарушил все возможные и невозможные правила и тогда, стало понятно, что его опасения не имеют почвы. Притязания Коробейникова уже волновали мало. Яков прекрасно помнил свое решение поставить на место зарвавшегося начальника сыскного, но сейчас понимал, что этого делать не следует. Прежде, чем давать волю своим обидам, нужно было яснее разобраться в ситуации и оценить, насколько он сам прав в отношении Антона Андреевича. Тот был зол на него, зол по личным причинам, но это не должно было помешать делу – при желании Антон Андреевич легко мог лишить его единственного помощника, и этого допустить было нельзя. На прокурорских надежды было мало, еще по приезде ему четко дали понять, что не воспринимают всерьез и о выделении людей, речи даже не зашло, кроме пространной фразы о пандемии и нехватке. Мысли описали круг и вернулись к началу – его местопребывание тоже было всем безразлично, как и все прочее и этот факт скорее радовал, чем печалил. Пространство для маневра появилось – этому поспособствовал вчерашний демарш доктора, и безразличие чинов было лишь на руку. Время уже поджимало – каким бы ни было отношение окружающих, являться на службу полагалось вовремя. Оглядываться и осматриваться было уже недосуг – к половине девятого по новому месту службы должен был явиться Ульяшин и Яков поспешил – времени, в самом деле, не осталось. Ключ повернулся на два оборота, Яков сошел с крыльца и через пару минут понял, зачем на связке второй ключ – он запирал калитку. Вчера, в темноте, эта невысокая дверка показалась редкой, но сейчас, при свете дня Яков совершил открытие – мало того, что калитка неожиданно оказалась выше, она была абсолютно глухой, как и прилегающий к ней забор. Размышлять еще и над этим Яков не стал, но этот факт порадовал – его вчерашнее беспокойство за безопасность доктора, было хоть как-то, но прикрыто.- Фиговый листок, это…господин судебный следователь, не обманывайте себя – он проговорил это вслух и остановился, глядя на выросшее перед глазами здание суда – на крыльце говорили двое. В одном он узнал прокурора, а в другом того, с кем видеться сейчас решительно не хотел – Виктор Иванович Миронов был узнаваем даже так, со спины. Адвокат жестикулировал, о чем-то спорил и Яков понадеялся, что речь идет не о нем. Прокурор Третьяков чинно повел рукой, предлагая войти, и фигуры скрылись за новыми, вычурными дверьми. Путь был открыт и Яков постарался пересечь площадь быстрее. Ощущение было мерзким, в голове мельком пролетела мысль, что неплохо бы избрать иной маршрут, эта мысль разозлила сама по себе, и он вылетел из-за угла, не глядя перед собой. Здесь, на темноватом заднем дворике было сумеречно, и реакция оказалась мгновенной – метнувшаяся навстречу фигура оказалась прижата к стене. - Я…Я Иннокентий…Иннокентий Соломин…- задушено пролепетала фигура и Яков ослабил локоть – дышать лепечущему было сложновато. - Вы зачем здесь? Вы кто? – человек не представлял опасности. Теперь Яков ясно видел лицо и отступил, повторив вопрос мягче: - Вы кто? Чему обязан… столь раннему визиту? Мальчик одернул гимназическую шинельку и просипел, трогая тощую, длинную шейку: - Меня вам в помощь…выделили…в штатное расписание. Яков смотрел в бледное, детское лицо и внутри снова заворочалось нечто темное. Явление этого ребенка говорило сразу о двух вещах и обе эти вещи были крайне неприятны – его по прежнему не принимали всерьез и это было еще пол беды, проблемой было второе – Штольман не знал, какого рода депешу получили прокурор и губернатор, относительно его самого, но высокий жандармский чин сдержал слово, упомянув в депеше о содействии и только. Содействие смотрело на него испуганными, детскими глазами, но пыталось сохранить достоинство – отлепилось от стены и шагнуло вперед, вытянувшись в струнку: - Я в вашем распоряжении, Яков Платонович. - Иннокентий, а по батюшке? – Яков сдержал вздох и поднялся на крыльцо. Ключ повернулся, легко повелся в сторону и застрял. - Павлович, мой папа, он…языки преподавал в гимназии…до прошлого лета – Иннокентий Павлович шмыгнул носом, и Яков нервно дернул ключ – продолжение этой фразы он уже знал. Ключ словно почувствовал нервную реакцию – в недрах древней скважины что-то щелкнуло, и Яков выпрямился, не обернувшись: - Примите мои соболезнования. Проходите. Он переступил через порог и замер – эта пыльная, замурзанная комнатка преобразилась, как по волшебству. Окно сияло чистотой и чистыми шторами, пространство словно раздвинулось в стороны, и Яков шагнул вперед, с изумлением наблюдая чудесное преображение. - А это что такое? Фотографический аппарат?? – восторженный возглас заложил уши и Яков поморщился, взглянув: - На полтона ниже. Тонкое, бледное лицо вспыхнуло, взгляд серых глаз заметался и Штольман, вздохнув, прошел к столу – нужно было собраться и продумать стратегию. Этот мальчик был не виноват в том, что оказался здесь и отказаться от его услуг, Яков не мог. Хотел бы, но не мог. Он выставил бы себя идиотом и ровным счетом ничего не добился. Он понимал это рассудком, но в глубине души снова шевельнулось темное и горячее – этот мальчик не знал, во что ввязался. - Анна Викторовна, не подскажете приличное место, очень хочется отобедать – голос возник близко, прямо над ухом и Анна отпрянула – этот человек начинал раздражать. - Я испугал, простите. Доктор Скрябин смотрел в упор и улыбался. С самого утра он словно нарочно попадался на глаза и к обеду, она уже понимала, что это становится проблемой. - Пойдите на Староконюшенную, там приличное маленькое кафе – она попыталась улыбнуться, но тотчас одернула себя – внезапно ей остро расхотелось быть любезной. - Компанию не составите? - Нет, мы обедаем здесь либо дома, когда хватает времени. Простите, меня ждут. - Анна Викторовна! Он окликнул ее и она обернулась: - Что такое? - Вы не заполните за меня формы? Иначе я останусь голодным. Иван Евгеньевич снова смотрел в лицо, и Анна поспешила отвязаться от этого настырного, изучающего взгляда: - Хорошо, удачной вам прогулки. Она летела по коридору и перевела дыхание лишь за углом. Еще вчера ей казалось навязчивым внимание Коробейникова, но сейчас, по сравнению с тем, что происходило полдня, это выглядело невинным проявлением внимания. Мысль о времени явилась кстати и Анна поспешила – просьбу Скрябина было легко выполнить, но это также требовало времени. Он оказался странным человеком, доктор Скрябин и внимание его также выглядело странно – он словно нарочно пытался ее уязвить, и Анна не могла понять, то ли он в самом деле был женоненавистником, то ли, таким экзотическим образом старался разжечь ее любопытство. И то и другое было глупым. - Как же все это…некстати… - последняя карта легла в стопку иных, и Анна легко подхватила ее со стола. Время, потраченное на выполнение просьбы, оказалось кстати – за эти минуты она хотя бы на время, забыло обо всем, забыла и даже получила некое успокоение. - Анна Викторовна, я вас обыскался, вы чем здесь занимаетесь? Доктор искренне был озабочен ее пропажей, и Анна обернулась, аккуратно поставив стопку на полку: - Иван Евгеньевич попросил заполнить, он отбыл отобедать. - Вы не сошлись, я заметил, мне жаль…Пойдемте, Мария Семеновна уже накрыла…Пожалуй, я с вами соглашусь, доктор немного странен, но у него золотые руки, это очевидный факт… - Да, я заметила, вы даже не предложили мне ассистировать. - Помилуйте, Анна Викторовна, я вовсе не хотел, я не думал, что это вас заденет, напротив, я хотел облегчить… - Полно, Александр Францевич, это вы простите, мне в самом деле, проще… Жизнь неожиданно стала сложной и стала сложной даже здесь, в месте, где еще пару дней назад она находила утешение. - Вы простите меня, если я отобедаю дома? Крупная фигура доктора качнулась и осталась за спиной – Милц поразился и Анна не знала, откуда знала это, это было просто знанием. - Конечно, я не против… Тон был расстроенным, но Анна обернулась не сразу. Она прислушалась к себе и поняла, что это решение было правильным. Милц был прав, ей было обидно, но как общаться с ним, убрав эту обиду тотчас, она не знала. Самым лучшим сейчас было пойти и обдумать все одной, дома, в одиночестве. - Спасибо, Александр Францевич – получилось не только улыбнуться, получилось даже шагнуть ближе и пожать крупную, прижатую к груди, кисть. Этот жест, дружеский, привычный, был знаком и Милц принял этот знак. Он не стал возражать, лишь грустно улыбнулся, кивнул и Анна, быстро шагая прочь, ощущала его взгляд, но этот взгляд выражал совсем иное, чем тот, другой – доброту и сочувствие. Анна выскользнула через черный ход и поняла, что сделала это напрасно – маленький больничный флигель стоял слишком близко к этому месту. Теперь, когда обстоятельства снова изменили траекторию движения, нужно было думать, прежде чем делать – эта мысль не вызвала ни горечи, ни возмущения, Анна просто констатировала факт – факт нового существования. За долгие годы она отвыкла верить интуиции, но сейчас к ней вернулось все и это особое свойство чувствовать людей, вернулось тоже, но в новом, обостренном виде. Доктор Скрябин не вызывал угрозы, но вызывал неприятие. Анна не могла объяснить это логикой, это было чем-то иным, неясным, не пугающим, но неприятным. – А может быть, я просто предвзята…- эта мысль рассердила и Анна, стараясь отвлечься, взглянула вокруг. Она снова кружила по дальнему уголку парка, и это открытие уже не удивило – события последних дней сами по себе были сложными. сложными и непредсказуемыми. Подсознание словно само по себе привело ее туда, куда было необходимо и Анна, чувствуя только неясный, но нужный сейчас, трепет, шагнула к знакомой скамье. Когда-то давно, именно здесь, она услышала вкрадчивый, странный тон. Вчера Нина Аркадьевна не явилась на ее зов и сейчас, вместо долгих размышлений, мысль прилетела короткая и объясняющая все – она явится сама…и только сама. Собственный тихий голос еще звучал в сознании, но Анна знала, что права – в воздухе что-то дрогнуло и теплый, летний ветерок, дунул холодом. Анна замерла, внутри словно что-то сжалось, стеснило грудь и она бессознательно сжала вмиг онемевшими пальцами сборку платья. - А вы не так наивны, как я полагала…Впрочем, сейчас, это не имеет значения…ничто уже не имеет значения…- голос Нины Аркадьевны внезапно потерял тон, язвительный, твердый, но обернуться так и не вышло. Пауза казалась ледяной, воздух вокруг сгустился и взгляд уловил странное – легкий, белесый парок. - Теперь я поняла…многое, я столько лет пыталась до вас достучаться…я почти потеряла надежду и вот теперь…Какая ирония…- до слуха долетел смех, Анна обернулась и задохнулась от ужаса - Нина Аркадьевна выглядела иначе. На ней уже не было изящного платья – простая, грубого сукна, серая рубашка до пят висела не менее грубыми складками, из под подола выглядывали босые ступни, но самым ужасным, тем, от чего взгляд не мог уже уйти, оказалось выше – на голой тонкой шее, широкой лентой уродливо стягивала ворот толстая, грубая веревка. - Прелестно…не правда ли? – призрак улыбнулся и темные глаза его прищурились в знакомой, ироничной усмешке – Вы удивлены? Я рада, что произвела впечатление. Анна чувствовала темный, недобрый взгляд, блуждающий по лицу, но слова словно замерзли внутри, вместе с телом. - Но все к лучшему. – Нина Аркадьевна отвернулась, словно была живой и добавила – У меня появился еще один козырь. Не волнуйтесь, я приду, когда придет время. И не вздумайте меня звать! Никогда!! Ледяной ветер ударил в лицо так сильно, что руки сами взметнулись к лицу и пальцы быстро, насколько вышло, смахнули слезы. Скамья была пуста. Призрак ушел, он унес с собой этот жуткий, могильный холод, но теплее не стало – озноб, словно поселился в душе. Нежинская снова не сказала ничего, что могло бы пролить свет на ее явление и главный вопрос – Зачем? – вылетел вслух. Призрак говорил загадками, но его тон говорил о большем – ненависть никуда не делась. Нина Аркадьевна Нежинская и будучи в небытии ненавидела ее, Анну, всей душой, но у нее не было иного выхода. Что могло подвигнуть ее явиться? Что могло заставить ее обратиться к ненавидимому человеку было загадкой, но что-то она все же сказала, и сказала не словами. Зачем она явилась в таком виде…возможно в этом ответ?- эта мысль словно обдала теплом. Эта дама обладала изворотливым умом и на этот раз не изменила себе – она хотела вызвать жалость. Жалость…господи, но ради чего? Анна снова знала, что не ошибается и уже не стала задумываться, откуда. Если бы Нина Аркадьевна хотела ее испугать, она говорила бы об ином и иначе. Весь монолог пролетел в голове сызнова и Анна вскочила, снова ощущая озноб – теперь уже не выдержали нервы. Пальцы задрожали и вслух, тихо вылетело то, что уже понял рассудок: - Она поняла, что существует связь… Внутри, глубоко, разливалось тепло. Мысли полетели быстрее, нащупав исходную точку. Рассудок логично раскладывал все, что случилось когда-то и теперь, и Анна шагнула вперед. Теплый солнечный луч скользнул по лицу, и она замерла снова, закрыв глаза – я права. Она была права – Нина Аркадьевна, наконец, поняла, что между ней и Яковом существует связь и руководствовалась она не догадками – логикой. Пять долгих лет дар никоим образом ни разу себя не проявил – то, что случилось давно, было не в счет – это было лишь отголоском, осколком былого. И явление князя, и молчание вселенной в вопросах о судьбе Штольмана были последним из проявления дара. Сейчас он вернулся и вернулся не просто так – вместе с ним вернулся и Яков. Шаг ускорился до бега и Анна, словно споткнулась у самых ворот – благодаря Нине она сама, наконец, расставила точки над « и». Этот вывод не был открытием, но она сама никогда не думала об этом вот так – досконально, коротко и четко. Яков вернулся, и поэтому…вернулось все – она поставила точку. Так – было вернее. Отпереть ворота оказалось несложным делом – за вчерашний день произошло много нового и облик знакомого с детства, нараспашку свободного входа, изменился с точностью до наоборот. Теперь пустой проем венчали новые, кованые ворота, а для прохождения пеших в воротах существовала калитка – кованая, почти слитная с воротами воедино и имеющая замок. Ей не хотелось думать о причинах, она знала причину и сейчас, уже шагая по подъездной дорожке, меньше всего хотела думать об этом, сейчас заботило иное и, уже на крыльце, Анна остановилась, взглянув на запястье. Там, довольно объемным предметом, который она прятала под рукавом, таился подарок Андрея Петровича. Этот весьма дорогой предмет он подарил ей недавно, и Анна отнеслась к этому подарку спокойно – вещь была нужной, и Клюев знал об этой нужности. Эти часы были подарком друга, не поклонника. Сейчас оказалось, что времени на обед почти не осталось, и это было благом – выслушивать мамины намеки и сетования, не было никакого желания.       Navigare necesse est, vivere non est necesse – фраза, сказанная доктором вчера, всплыла внезапно и Яков снова поймал себя на том, что улыбнулся – доктор снова был прав. Он сказал это по совершенно иному поводу, но это выражение очень точно определяло все его, Якова Штольмана, нынешнее бытие. Все, включая Анну…- эта мысль не была ясной, но определила направление. Ему нужно было увидеть ее. Увидеть не издали, случайно. Увидеть настолько близко, насколько будет позволено. Вчера доктор обрисовал ему общую картину прошлого и настоящего. Описал коротко, что было ему несвойственно, и Яков понял одно – и тогда и сейчас он совершил ошибку. Тогда он слишком долго отталкивал ее, поначалу не понимая себя, а позже руководствуясь опасениями, сейчас все из-за внешних обстоятельств рисковало снова пуститься по кругу. Он не мог объяснить ей всего, но не мог поступить с ней так, как это сделали родители – оставить в неведении относительно планов. Анна искала его, об этом он узнал еще в Петербурге и то, что вчера ему поведал Милц, только подтверждало свои, собственные мысли – она любила его, любила так, как не любил никто.       Обстоятельства снова складывались отнюдь не в его пользу – Анна не получила письма, но и это, то, что Миронов посчитал ударом, не было им – теперь он знал, что все оказалось случайностью. Анна не намеренно не вышла в указанное время – она ничего не знала.       Однако это не снимало проблему, а лишь усугубляло – теперь Анна могла посчитать, что ему все равно. Он уже не помнил текст, не дословно, но помнил одно – слова были написаны не буквами – душой.       Эти странные, несвойственно романтические мысли летели быстро, латынь, сказанная до странности значимым тоном, прилетела вновь, словно завершив круг и вместе с ней, прилетело решение – теперь он знал, что и как следует сделать.       Осуществить задуманное было несложно, сложно было представить, как это будет и Яков отогнал лишние, ненужные мысли о деталях – об этом сейчас не стоило думать вовсе.       Узкая парковая тропинка вывернула на центральную улицу, и Яков неосознанно шагнул быстрее – до указанного места встречи с новым помощником, оставалось не более квартала. Солнце яростно палило спину, и мысль промелькнула весьма далекая от всего сложного – на кой черт надо было надевать этот сюртук… - Яков Платонович…- громкий шепот грянул прямо в ухо и Яков отшатнулся – Иннокентий Павлович явно почел себя героем романа.       Этот мальчик успел поведать ему о том, о чем вчера восторгался Милц и сейчас, глядя в лицо юному недоразумению затонского суда, Якову снова стало забавно. Этот человек одним своим существованием подтверждал вчерашние слова Милца о том, что жизнь продолжается. - Я несколько раз обошел всю округу, но ничего не узнал. Все либо спали, либо просто не хотят ничего говорить. – Иннокентий Павлович был удручен – он смотрел уже мимо, но Яков уловил в этой упаднической речи нечто интересное, о чем тут же высказался вслух: - Вы что имеете в виду? Кто-то просто не хотел говорить? - Двое. Дворник купца Сыромятникова…был очень груб и прачка Семенова, у ее дома все окна выходят на этот двор и потом…мне ее указали, что она знать может, а вышло…- Иннокентий Павлович потупился и Яков задал вопрос, не понимая, что чувствует: - Вы все записали? - Да, разумеется, вот… - мальчишка завозился за пазухой и Яков понял, что ощущал – удивление. Он отправил Иннокентия, не слишком надеясь на результат, однако тот оказался смышленым. Теперь нужно было снова занять его делом, и Яков убрал поданный листок, взглянув помощнику в глаза: - А теперь у меня к вам совсем небольшое поручение.       Ему очень захотелось убраться – мальчик смотрел на него, как на нечто, подобное поклонению. В голове быстро пролетело о том, что нужно будет серьезно поговорить, но вслух Яков сказал то, что задумал: - Вот, держите ключ, подите и сделайте дубликат, как вернетесь, ждите меня в кабинете, там на верхней полке, есть формы ведения следствия, изучите, я вас экзаменую, когда вернусь. На лице Иннокентия Павловича эмоции менялись вместе с пролетающими мыслями, и Яков, наблюдая это, едва не вздохнул вслух. - Да, я все сделаю…Спасибо вам…- мальчишка побагровел до шеи и, зажав в руке ключ, почти бегом удалился по направлению к рынку.       Ключ не желал поворачиваться, он застрял, наглухо, надежно и Анна застыла на месте – времени было в обрез. – Что-то не так, Анна Викторовна? – тихо прозвучало над головой, и она вздрогнула – Иван совершенно неслышно, как умел только он, подобрался ближе. - Ключ застрял, а у меня времени нет, совсем…- прозвучало раздраженно, но извиняться Анна не стала – и то, что произошло за обедом и то, что она опаздывала, не сопутствовало спокойствию. - Да вы не волнуйтесь, бегите, я ворота отопру и выну, а вечером верну… - Спасибо, вы мне очень помогли – это выскочило уже облегченно, и       Анна оставила ключ в покое – теперь можно было бежать. Шаги давались легко, так легко, что это казалось странным – из дома она вышла в тяжелом расположении духа и это, сыграло свою роль в потере времени.        Обед оказался очень похожим на те, что бывали когда-то – отец внезапно также решил отобедать дома и поначалу, все шло своим чередом. Ей не хотелось говорить, ибо ее новости высказать было невозможно, но то, о чем без умолку, до странности оживленно поведал отец, выслушать бесстрастно, оказалось сложно. Он рассказал о знакомстве со Скрябиным, назвав его « довольно приличным собеседником» и мельком, явно намеренно упомянул о суде. « Перемены эти совершенно лишние, был уже опыт…печальный».       Зачем папа начал об этом, Анна не знала, и ей не хотелось думать о заговоре. Мама тотчас подхватила тему, упомянув прежнего судебного следователя, которого Анна не знала вовсе и только ее реакция остановила этот странный разговор – она сама не понимая, зачем, вскочила из-за стола в поисках сахара. Когда она вернулась, некоторое время висела пауза и после, перед десертом, мама высказала свою потрясающую новость. Для отца эта новость, похоже, не оказалась приятной, и сцена вышла весьма некрасивая – мама обиделась на них обоих. « Ну разумеется, другого от вас и не ждала» - сказано было с тоской и Анна попыталась разрядить обстановку, как сумела, чмокнув Марию Тимофеевну в щеку и довольно бодро, соврав: - Ну что ты, мамочка, мы только рады будем. - Вы пять лет не виделись…- мама моментально подхватила, обрадовалась ее реакции, и отец смягчился, понимая свой промах – «Да, всем будет…веселее». В его устах это прозвучало иронично, если не саркастически, но времени уже было в обрез и она снова, как полчаса назад, замерла уже на крыльце.       Ее тетя, Олимпиада Тимофеевна не была ангелом и, размышляя надо всем услышанным, Анна шагала медленно, обдумывая все снова и снова. Вскоре мысли приобрели легкий настрой – думы о заговоре она безжалостно изгнала, а приезд тети даже показался кстати – мама, занятая другим, могла ослабить свой контроль.       Сейчас эти мысли вернулись, и раздражение вернулось вместе с ними – высокая фигура доктора Скрябина вывернула из-за угла флигеля. Анна прибавила шаг и успела – доктор замешкался где-то по пути и из груди вылетел облегченный вздох. - Анна Викторовна, вы вовремя, я вам пару слов хочу сказать перед приемом – фигура Милца выросла как из-под земли и Анна, на ходу скидывая летнее пальтецо, пробормотала: - Да, да, я вас внимательно слушаю, доктор… - Вы в последнее время очень устали, столько всего навалилось, и я…решил, что вам нужен отдых… Фраза оказалась фантастической и Анна изумленно обернулась: - Что? Вы о чем? Милц выдерживал паузу, и в душе шевельнулось беспокойство. - Завтра вам не придется вставать рано…Утренний прием отменяется… - Что? Почему? – она не поняла.        Четыре дня в неделю, два дня с утра и два в послеобеденное время, она вела прием. Это не было легко, сочетать прием, заполнение бумаг и помощь Милцу в перевязочной и операционной, но она справлялась и успела привыкнуть к этому жесткому ритму. Сейчас Милц объявил о непонятном таким тоном, словно делал ей подарок. - Все просто. Доктор Скрябин примет на себя львиную долю ваших обязанностей…- Милц улыбался и явно не понимал. Он не понимал, что делает, и эти мысли пролетали жалко и растерянно. Улыбка покинула лицо доктора и Анна, не поняла сама, как все, что летело в рассудке, вылетело вовне: - Вот как…И что вы подразумеваете под этой львиной долей? - Утренние приемы, плановые вмешательства и…я…простите, я что-то не так сказал? - Нет…вовсе нет… - она не знала, что сказать. Собственные недавние мысли о домашних беспокойствах сейчас показались ерундой, ничем по сравнению с тем, что сказал Милц. - И снова доброго дня, коллеги! – голос, эхом пролетел в голове, и Анна подняла взгляд – доктор Скрябин, как ни в чем не бывало, улыбался в лицо. - А я имел честь познакомиться с вашим папенькой…- улыбка так и не сошла с лица доктора и Анна снова выдавила из себя нечто косноязычное: - Вот как…я рада…Простите меня, меня давно ждут…и я согласна, Александр Францевич, простите… Милц не ответил, и взглянуть она не смогла – у нее был веский повод уйти. - Поставили в известность?- донеслось следом, и Анна прибавила шаг. Она не услышала, что ответил Милц, но внезапно донеслось иное. - Я даже не сомневался. Эмансипэ, доктор, я был в Европе, поверьте, это жуткая вещь и я рад, что здесь все иначе.       Скрябин произнес это громко и Анна, свернув, наконец, за угол длинного коридора, смогла выдохнуть.       Она стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как закипают слезы. Все это было несправедливо, если не подло и вместо слез, вслух, зло, вылетело четко и значимо – Пусть.       С некоторых пор она жила только настоящим. Она не печалилась прошлым и далеко не заглядывала в будущее. Настоящее, то, чего она добилась сама, сделало ее самодостаточной, и ей было, за что себя уважать. Она научилась принимать жизнь такой, какой она была, но сейчас, здесь, оказалась не готова к очередному удару. Просто не готова – эта мысль оказалась последней. Она просто не могла больше обо всем этом думать и нетвердо шагнула вперед – там, за зигзагом маленького коридорчика, был кабинет для приема больных. Там же был еще один выход, и Анна на мгновение замерла, размышляя, не выйти ли на воздух. - Все будет зависеть от людей – мысль была короткой, ясной и она сделала такой же короткий вздох и шаг вперед. Что-то сильно толкнулось навстречу, руки инстинктивно вылетели вперед, защищаясь, уткнулись во что-то живое и голос, от которого подкосились ноги, произнес над самым ухом: - Это уже становится традицией…       Анна отшатнулась в мгновение ока, покачнулась, и он шагнул навстречу в желании подхватить, но замер – его остановил взгляд. Она смотрела на него широко открытыми, огромными синими глазами и он не мог понять, что делать. Она изменилась. Взгляд жадно скользил по тонкому лицу и мысли ушли, они исчезли все, до единой. - Да скока же ждать-то можно, тут и помрешь… - И в самом деле, безобразие, я пожалуй, пойду, узнаю… - Тут не идите, кругом, через центральное крыльцо, видите, бумажка висит? - Вижу, не слепой… Хлопнула дверь, и гомон за спиной смолк. - Добрый день, Анна Викторовна, я…. - Я…рада вас видеть…в добром здравии…       Он видел все – и бледное до прозрачности лицо и белые губы, тихо произносящие слова, но взгляд Анны словно выключил собственный мозг – она, словно смотрела мимо. Глаза смотрели в глаза, но словно бы нет, и он не посмел шагнуть ближе. Что-то встало между ними незримой стеной, но эта стена была прочной. Мысли заметались, впервые растерянно заметались, и с губ слетело нечто странное: - Мне нужна ваша помощь… В бледном, тонком личике что-то дрогнуло, и Анна ответила, странно, словно не разжимая губ: - Встаньте в очередь, здесь..живая очередь… - Вы не поняли, это о другом, совсем о другом…Нам нужно поговорить. Он, наконец смог найти нужные слова, но иные словно потерялись, не желая связываться с рассудком. - Вы же сами видите…       Слова отдавались в голове эхом и не более. Штольман, живой, бледный, но вполне респектабельный стоял в двух шагах, но ступни словно приморозило. Она снова оказалась не готова…- эта неясная мысль прозвучала о себе, как о ком-то другом и рассудок внезапно заработал – слух начал улавливать иные звуки и слова внутри отчего-то начали торопиться, сбивая друг друга и не обращаясь в четкое, и ясное. Он пришел и заговорил не о том. Она не знала, что он должен был сказать, но то, что она слышала, было чем-то другим, не тем, чем она хотела. Она плохо видела его лицо, только бледный овал. Здесь, в этом крохотном проходе не было окна, свет косо падал сзади, из коридора приемной и ей остро захотелось шагнуть вперед, но что-то держало, не давая ступить шага. Кто-то о чем-то сказал, там, в коридоре, но она не уловила слов. Нужно было идти, выйти, но это было невозможно и вслух вылетело то, чего не было в рассудке: - Я рада, что вы в добром здравии, но, вы сами видите, поговорить не представляется возможным и…этого достаточно… - Нет! Недостаточно! Вы не слушаете меня совсем, позвольте мне объяснить… - Вы пытаетесь объясниться уже десять минут, и все это время меня ждут люди…и заметьте, этим людям гораздо сложнее, чем вам, им нужна помощь… - То есть иными словами, мне вы не намерены оказывать помощи… - А вы больны? Разве? Выглядите вы вполне респектабельно, я бы даже сказала…       Анна словно споткнулась на полуслове, и стук в висках больно отдался в голове. Он уже не смотрел ей в лицо, не мог, он смотрел на тонкие пальцы, нервно сцепленные в замок и ему внезапно захотелось просто шагнуть навстречу и взять в руки, расцепить эти нервные пальцы, прижать их к губам, но сдвинуться с места не получалось. - Да скока можно-то? – кто-то гаркнул это хамское прямо в затылок и умолк, отступил назад. Анна шевельнулась, нервный замок распался и Яков понял, что шанс упущен – тонкие руки зашли за спину, и Анна посмотрела прямо в глаза: - Какого рода помощь вам требуется? Перевод с английского? Голос звучал тонко, но жалко, как надтреснутый хрусталь. Мысли заметались, исчезли и Яков услышал себя, словно со стороны: - Мне нужно…Написать портрет, с моих слов…У меня нет выхода… Высокие брови дрогнули, Анна словно искала какой-то ответ, искала, не находила и он было попытался что-то произнести, но не успел – Анна отступила на шаг и он не поверил слуху. - Хорошо. Приходите к семи…Здесь, за кабинетом, архив, там нам никто не помешает, я все приготовлю. А сейчас оставьте меня, я…меня ждут.       Анна произнесла это тихо, но твердо и он отступил назад, и еще, и еще раз и развернулся, только, когда ее лицо исчезло. В узком, длинном коридоре приемной сидели люди, и эти люди, все, до единого смотрели на него. Дверь, в которую он влетел, с четверть часа назад была здесь, за спиной и он вылетел в нее, не понимая себя.       Анна назначила встречу. – мысль была короткой и Яков, пытаясь ее осознать, обвел взглядом окружающий мир. Мир жил своей, собственной жизнью – в листве чирикали воробьи, какие-то дети неподалеку играли в салочки, дворник что-то выметал из-под лестницы парадного крыльца, и все это выглядело живым. Живым и свободным.       Неподалеку, прямо за маленькой площадкой, стояла скамья, и Яков добрался до нее не тотчас – этот разговор дался неимоверно трудно. Он сидел, подставив лицо солнцу, и вспоминал каждое слово, каждый жест и взгляд. Память живо, в красках, вернула все, снова, страницу за страницей, перелистывая и оживляя эмоции, фразы и Яков открыл глаза и вздрогнул – разговор был не только трудным, он был странным. Он словно состоял из трех частей и если первая и последняя были похожи, то часть внутри всего диалога, была иной.       Он вспылил, и это вышло спонтанно, но именно это отчего-то обратило драму во что-то совсем иное. Они словно вернулись на много лет назад, позволили себе эту словесную дуэль и именно этим, именно на этом Анна словно споткнулась.       Яков сидел, поражаясь своему открытию, и не понимал, что все это может означать. Что-то было не так и это что-то, он отыскал тотчас, моментально и досада заставила подняться на ноги. Возвращаться и пытаться снова о чем-то объяснять сейчас, не имело смысла. Он правильно понял о середине диалога, но нашел не те слова после. « У меня нет выхода» - было лишним и именно это подвигло Анну на этот сухой, официальный тон.       Досада на себя крепла с каждым шагом, и когда за спиной послышался до омерзения знакомый тон, Яков обернулся, испытывая странное – нервное, злорадное удовлетворение.       Газетчик семенил мелкими, частыми шажками, спускаясь по узкой, кочковатой тропинке. Он очень спешил, буквально летел, чуть расставив руки, и Яков поймал себя на странной мысли – издали Ребушинский походил на гигантскую летучую мышь. Эта мысль весьма недалеко ушла от общего ощущения, и Штольман опередил репортера, ударив фразой в лоб: - Я надеюсь, вы здесь не для того, чтобы досаждать Анне Викторовне? - Она не была против…То есть я не то хотел сказать, не о том…       Ребушинский растерялся и выдал себя. Яков хорошо изучил мерзкую сущность этого человека давно и сейчас удостоверился в том, что люди не меняются. Внутри моментально полыхнуло и спустя мгновение дрожащее лицо Ребушинского оказалось очень близко. - Не сметь…- этот тихий шепот долетел до рассудка и Яков отпустил мягкую, словно ветхую ткань. Ощущение было знакомым, и это знакомое ощущение он испытал слишком часто за слишком малый срок. - Да что вы в самом деле…У меня и в мыслях не было…Я собственно о чем хотел поговорить, тело…я могу увидеть хотя бы фотографические карточки? - С чего бы? Вопрос вылетел зло, но зол Яков был на себя – эмоции, свои, собственные, их проявление, было недопустимым. - Общественность требует зрелищ…и это было бы…ООО… - Забудьте. - А эти разговоры о том, что даму ограбили, вас это не смущает, совсем? - Что? Вы о чем? - Ну как же…- репортер давно оправился, да и не был смущен. Тон приобрел странный оттенок и Якову снова захотелось встряхнуть эту бесформенную фигуру – его привычка тянуть время, сейчас раздражала до крайности. Ребушинский словно прочел мысли – он одернул пальто и взглянул в лицо без особых эмоций: - Я слышал, кто-то выходил из гостиницы и этот кто-то не шел налегке. - Вы это сами видели? - Нет, я, как благонадежный гражданин в это время спал, и десятый сон видел, нет…- репортер цепко ухватил рукав и потянул в сторону парка – У меня чуткий слух, на рынке, две дамы говорили об этом… - Кто такие, имена, фамилии, да не тяните вы, Алексей Егорович. Этот довольно грубый окрик, подействовал – Ребушинский замер, застыл в театральной позе и Яков сцепил зубы, ожидая внятный ответ. - Некая дама, Сычева, супруга фотографа, говорила об этом с другой дамой, Селиверстовой, вдовой полковника. Тихо говорили…ситуация-то вне морали… - Если у вас есть, что сказать, говорите яснее, у меня нет времени слушать сплетни. - Эта дама, Наталья Егоровна, следила за супругом своим, тайнос-с…бордель то приказал долго жить, а привычки, знаете ли… - Дальше! - Экий вы…Не хотите слушать, как пожелаете… Я найду того, кто пожелает. Ребушинский не изменился, нет, он стал гораздо хуже, чем был, теперь он пытался шантажировать, и это оказалось последней каплей. - Да подите вы к черту.       За спиной было тихо. Ребушинский не пытался догнать и не возмущался вслух. Он сказал больше, чем ему следовало сказать, и сам этого не понял. Яков, на ходу, вытянул бумажку, оставленную Иннокентием, и прибавил шаг – тем, о чем поведал Ребушинский, можно было заняться чуть позже. Хитрый пронырливый репортер быстро понял, что теперь информацией можно было жонглировать, отдавая ее тем, кому это выгодней. Выглядело это скверно, но потакать мерзавцу было противно. Противно всему – понятиям о чести, долге и простым человеческим ценностям.       Яков усмехнулся собственным мыслям – первые два понятия претерпели изменения давно, еще пять лет назад. Тогда, очнувшись однажды утром в убогом лазарете петропавловской крепости, он четко осознал одно – не все те, кому он безоговорочно доверял, этого заслуживали. Его использовали вслепую и сами оказались слепы.       Игра не стоила свеч. Варфоломеев, получивший странное задание не по рангу и чину, не учел многого и того, что депеши в столицу долетали не только ему, не учел также. Он опоздал, опоздал ненадолго, но фатально. Его переиграли и весь долгий срок следствия, Яков думал об этой, непостижимой фатальности стечения обстоятельств. Он не удивился, услышав приговор, он отлично знал статью, по которой его осудили, и получил, как и сказал Милцу, ровно по заслугам.       Низко висящее, закатное солнце ласково лизнуло лицо, и Яков взглянул на циферблат брегета – за медленными, тягучими, как щербет, разговорами время пролетело незаметно. Ему удалось разговорить свидетелей и сейчас в кармане лежало два листа, исписанных весьма густо, мало того, оба свидетеля клятвенно заверили его в своем желании завтра с утра явиться по его новому месту службы и удостоверить все по форме. Это было первой, небольшой, но победой.       Победой было и то, что пользоваться услугами Ребушинского не пришлось – ему вполне хватило того, что добыл его помощник, и эта мысль грела душу, как никакая другая. Эти радужные мысли омрачало лишь одно обстоятельство – опознать человека не представлялось возможным. Что дама, что дворник, описали его всего одной фразой – « Высокий, одет был не по моде, в нечто, похожее на плащ с башлыком, либо шинель.», но, как бы то ни было – начало было положено. Ниточка, пусть и тонкая, уже была в руках, и теперь нужно было лишь потянуть. Или размотать клубок – эта четкая, ясная мысль завершила череду прочих, и Штольман замешкался на крыльце – дверь оказалась открытой.       Он отчего-то был уверен, что не обнаружит на месте своего странного помощника, но ошибся. Дверь беззвучно распахнулась, но удивиться этому факту Яков не успел – настолько оказалась поразительна открывшаяся картина. Единственный стол был занят и занят прочно – Иннокентий Павлович Соломин спал, уткнувшись лицом в рассыпанные по столу бумажные листы. Умаялся, бедолага – пролетела весьма легкая, до странности легкая, мысль и Яков подвинул к столу второй, старомодный стул. Звук вышел громкий, Штольман поморщился собственной неловкости, фигура за столом шевельнулась, и румяное ото сна лицо посмотрело слегка осовелым взглядом. - Я, простите…- Иннокентий Павлович вскочил, оправляя куцый сюртучок и Яков, махнул рукой: - Ничего страшного не случилось…Завтра, мы выбросим эту рухлядь и поставим для вас рабочее место.       Он смотрел на абсолютно лишний в этом кабинете, домашний буфет и еще одна до странности легкая мысль заставила встать и подойти ближе. Яков распахнул нижние дверцы и усмехнулся вслух: - В России две беды…дураки и дороги…и третья… - Какая? – заинтересованно донеслось позади и Яков захлопнул дверцы, поднимаясь и стряхивая пальцы: - А вы не догадываетесь? - Питие на службе? – мальчик выпалил это и снова покраснел до самой шеи. - Идите домой, Иннокентий Павлович… - Как? А экзаменовка? - Я вам верю на слово, завтра жду, если сможете, пораньше где-то на полчаса, сможете? - Да, разумеется…- прозвучало это растерянно, и Яков пояснил: - Буфет будем выдворять и еще…благодарю за службу, сведения вы раздобыли весьма ценные. - Правда?- мальчишка не удержался, это прозвучало совершенно по детски, и Яков скомандовал, уже не вдаваясь в личностные особенности Иннокентия Павловича: - На выход, уважаемый.       Иннокентий Соломин засуетился, зачем то зашелестел рассыпанными бумагами и Яков вышел на крыльцо – нужно было, как можно быстрее отправить мальчика домой и попытаться собраться с мыслями – до срока, указанного Анной, оставалось ровно полчаса.       Взгляд устало, сонно пролетел по кабинету и задержался на сером провале окна. За окном, медленно, но верно, подступали сумерки. Последний пациент вышел, она заполнила карту и позволила себе закрыть глаза. Эта мысль пронзила растерянностью, Анна, вздрогнув, взглянула на часы, и беспокойство отпустило – да срока оставалось, по меньшей мере, сорок минут. Эти часы, подарок Андрея Петровича не были слишком точны, иногда они бежали вперед, иногда опаздывали, но общую картину времени понять было можно. - Анна Викторовна…я войду? Взгляд метнулся на звук, и пришло удивление – тот, о ком она думала, уже переступал через порог. - Я терпеливо дожидался среди прочих – Андрей Петрович улыбнулся, и рука моментально оказалась в чуткой, прохладной ладони – Вот ведь досада, опаздывают, они так часто делают? Тон звучал досадливо, и Анна улыбнулась, не отнимая руки: - Нет, не часто…да и бог с ним, они мне очень нужны… - А я? Я провожу вас? Время позднее и маменька ваша… Анна быстро отняла руку и поднялась. Нужно было объясниться и сделать это осторожно. - Вы видели, ворота теперь заперты… - Да, это убийство или самоубийство…Ко мне нынче утром приходили из полиции, велели сделать ту же манипуляцию… - Что? Ее не удивило то, что Андрей Петрович не дал договорить, но услышанное поразило. За событиями дня то, что случилось вчера, отодвинулось так далеко, что почти забылось, но вернулось сейчас. - Да, представьте себе и самое странное в этом то, что больше никто ни о чем подобном не слышал, я сам был удивлен…Встретил графа Петровского в городе, он об этом ничего не знает…но решил, что такая форма безопасности не повредит, просто его об этом еще не успели известить…Да что мы в самом деле, пустое это…Так мы идем? У вас усталый вид… - Нет, простите, Андрей Петрович, я сегодня останусь здесь… - Как? На всю ночь?? Что случилось, я… - Ничего страшного, просто заболела сиделка, у нас тяжелый больной, я не могу уйти. - Господи помилуй, Анна Викторовна…Надеюсь это не…то, что было здесь, о чем тут поминают все, кому не лень… - Нет, не волнуйтесь, малярия здесь ни при чем…- лгать выходило складно и это терзало душу. Клюев искренне волновался, это было видно, и Анна поспешила завершить это мучительное объяснение: - Домой я отправила записку…- это было лишним, но пути назад уже не было и Анна, коротко вздохнув, добавила твердо и ясно – Мы увидимся завтра, после завтрака я зайду к вам на чай, договорились? Андрей Петрович просиял, шагнул ближе и легко коснулся губами руки: - Я буду ждать, как обычно, в беседке.       Он вышел тотчас, как отпустил ее руку. Хлопнула входная дверь и Анна осталась одна. Он вел себя, как обычно, но что-то было не так, что-то, что беспокоило. Ее уже не беспокоила собственная ложь, она все сделала правильно и точно знала, что этот человек никогда не опуститься до расспросов, интриг или уличения во лжи. Беспокойство было иного свойства, и оно было знакомым. Анна замерла, пытаясь поймать ускользающую мысль, воспоминание и внезапно узнавание ударило в мозг, не картинкой, звуком. Тон был иным. Андрей Петрович никогда не говорил с ней таким тоном – мягким, низким, со сквозящим, странно личным, сочувствием. Так говорил с ней только один человек, и случалось это нечасто. Потому и запомнилось – мысль вылетела вслух и словно зависла в воздухе, обратилась легкой, туманной дымкой и лицо, родное, усталое, возникло из ниоткуда – « Все будет хорошо…».       Шорох, тихий шорох быстрых шагов донесся до слуха, и Анна опомнилась, быстро, словно по команде, пригладив волосы. Руки так же быстро, суетливо пробежались по складкам серого больничного одеяния и опустились – время вышло. Тот, кто виделся только что, стал иным. « Мне нужна ваша помощь»- этот неясный, непонятный тон она не поняла тогда и не понимала сейчас. Яков словно возвел стену этим суховатым, очень знакомым тоном, но отказать ему она не могла и не хотела.       Стук, осторожный, легкий, оборвал мысли, и Анна не менее осторожно ответила: - Входите… - Добрый вечер… Яков Платонович… - Анна чуть запнулась и моментально повернулась куда-то мимо – Пройдемте, я все приготовила…       Он шагнул следом, не глядя по сторонам – он смотрел в спину тонкой, напряженной фигурке. Фигурка летела быстро, так быстро, что покачнулась, сворачивая за длинный, стоящий посреди пространства стеллаж, но он снова не успел. Пальцы лишь коснулись ткани на остром локотке, обтянутом серым, больничным одеянием и отдернулись – локоть намеренно ушел вперед. - Это касается тела, что лежит на леднике, я угадала?       Анна задала вопрос, не обернувшись, и Яков взглянул на то, что она делала. Она, в самом деле, подготовилась к его визиту – на столе лежали чистые листы, карандаши и один из них она сейчас зачем-то, сдвинув брови, проверяла на прочность. Острый, тонко отточенный грифель касался пальца, утопая в нем и оставляя след – черную, четкую точку. Это нервное движение повторялось и повторялось, карандаш сжимался сильнее, большой палец, в очередной раз укололся, грифель наполовину ушел вглубь и остался недвижим.       Взгляд никак не мог уйти от этой нервно сжатой кисти и Яков сам не понял, как накрыл ее ладонью. Анна отшатнулась, карандаш со стуком покатился по полу и наваждение ушло. - Вы не ответили.       Сказано было тихо, с каким-то невероятно высоким напряжением и Яков опустился на стул напротив. Анна, высказав ему претензию, опустилась за стол, взяла в руки другой карандаш, подтянула большой, чистый лист и всем своим видом сказала об одном – она пошла ему навстречу, но и только. Нужно было срочно, сейчас, исправлять ситуацию, но как это сделать, он не знал. Оставалось лишь принять условия игры, и эта мысль решила все за него. - Вы и сами знаете, как, впрочем, и весь город… - Да, я слышала, что вы были…знакомы… - Знакомы?? – он не хотел проявлять эмоции, но это изумление вылетело само, и Анна подняла взгляд: - Да, я неправильно выразилась…Итак, что вы от меня хотите? Давайте начнем… - голос прозвучал устало и Яков попытался вызвать хоть какую-то легкость: - Давайте…Я не был с ней знаком, и поэтому я здесь… - Хорошо, овал лица, вы помните? Анна не пошла навстречу. Она задала вопрос отрешенным, холодным тоном и с губ слетело нечто, о чем он не думал вовсе: - Она похожа на вас.       Взгляд синих глаз взлетел и на мгновение Яков уловил в нем нечто давно знакомое и почти забытое – искреннее, детское любопытство. Анна быстро опустила ресницы и просто кивнула, уже выписывая некие штрихи и линии, но что-то изменилось, и Яков чувствовал это не логикой.       Смотреть вот так, в упор, было неловко, но отвести взгляд тотчас, не вышло – он угадал, что-то изменилось, и теперь видел это своими глазами – тонкое, нежное лицо побледнело, порозовело и побледнело снова. Пальцы изящной кисти не дрожали – карандаш плавно скользил по бумаге и Яков отвел взгляд. Внутри что-то дрожало, тонко, неуверенно, но это что-то было чем-то светлым. - Похоже? Яков повернул голову и перед глазами оказался лист. Анна подняла его так, что он не видел ее лица, и он смог нервно сглотнуть и ответить: - Да…подбородок поуже и скулы…я не знаю, как это объяснить… - Не надо, я понимаю, о чем вы, какая у нее была прическа? - Волосы, зачесанные назад, без челки, не локоны, просто назад…- голос окреп, это ни было уже тем сиплым и неясным, что вылетало прежде, и Яков добавил, неловко кашлянув в горсть – серьги, у нее в ушах были… - Что же вы замолчали? Только сейчас вспомнили, я права? Вы…давно так кашляете?       Анна была права, он, в самом деле, забыл об этой детали и, как это вышло, понять не мог, но сейчас заботило совсем другое – в последнем, иным тоном заданном вопросе прозвучало беспокойство. Анна не переспросила, закрывшись от него этим чертовым листом, но он ухватился за эту малость и ответил быстро, как смог: - Просто в горле пересохло… - Там, в кабинете, есть графин…и, будьте так любезны, мне тоже принесите, душно…       Душно не было – в этом тесноватом помещении именуемом архивом, было, скорее холодно, но эти мысли пролетали где-то в стороне, не задерживаясь в рассудке. Кипяток в графине оказался отвратительным на вкус, но холодным. Стакана показалось мало, но позволить себе еще один, не вышло – содержимое графина, ровно до капли, вошло в другой. Стакан был тем же, здесь он оказался всего один, и воды в графине оказалось поровну. - Вы утонули в графине? – послышался знакомый, ироничный тон и вода плеснулась – рука дрогнула. Нужно было взять себя в руки и выкинуть прочь так и лезущие откуда-то извне непонятно философские мысли. - Посмотрите…очень сложно рисовать вот так, но…я так понимаю, это очень важно? – взгляд синих глаз смотрел так, словно спрашивал о чем-то ином, но понять это, иное, не представлялось возможным и       Яков, поставив стакан, взял в руки лист. Он слышал, как Анна пьет – нервными, частыми глотками и смутно видел портрет. Эти звуки никак не давали сосредоточиться на важном - они сейчас казались важнее всего прочего. - Это…вы не поверите, но это да, очень похоже, вот только рот…- он осекся, не зная, как продолжить – говорить об этом, учитывая то, что он уже сказал в самом начале, было немыслимо.       Лист потянули из пальцев, и Яков отпустил его, осторожно усаживаясь на стул – внезапно, здесь, сейчас, ему захотелось невозможного – вернуться в далекое прошлое и все забыть. Стул таки скрипнул, и эти странные мысли вылетели из головы, едва он поднял взгляд – Анна смотрела, снова смотрела так, как когда-то – легко и заинтересованно. - Я почему-то так и полагала…сейчас я исправлю…- длинные ресницы опустились и Яков замер, наблюдая за четкими, быстрыми движениями. Анна словно видела эту девицу сама, даже так, со своего места, он понимал, что схвачено правильно и остановил карандаш, так, как получилось – положил ладонь поверх спешащей, хрупкой кисти. - Теперь хорошо?… - холодная рука выскользнула из-под пальцев, и лист повернулся так, как должно. - Теперь остались серьги или…это не нужно? - Нет, не нужно, это неважно. - Вы знаете о судьбе Нины Аркадьевны?       Вопрос застал врасплох. Он ожидал многого, но не этого и взглянул, уже понимая, что выглядит растерянно. Анна не заметила его растерянности, она просто ее не увидела – она задала вопрос, шагнув куда-то в дальний угол, и он вскочил, злясь на себя. Он даже не заметил, как Анна встала, не услышал ее шагов и снова упустил шанс – легкое, летнее пальто уже было надето. Ему ясно дали понять, что визит закончен, но вопрос остался висеть в воздухе и тогда он произнес то, чего произносить не планировал: - Если вы хотите знать, я расскажу, я…могу вас проводить? - Как? А ваш…сторож, он разве не здесь? – Анна уже застегнула пуговицы, и Яков не понял – тон звучал странно. Анна сказала это совершенно серьезно, и он ответил, уже не пытаясь анализировать: - Я отпустил его, у него дома…не все ладно. - Что случилось, я…Я ничего не знала, он мне ни словом… - Когда вы виделись? - Вечером, в день вашего приезда.       Анна сказала это твердым, жестким тоном и прошла мимо, не повернув головы. Ульяшин об этой встрече не обмолвился, это оказалось открытием, и Яков резко развернулся, снова не понимая ни себя, ни других. Анна не ждала, что он откроет дверь, она толкнула ее, весьма твердо и Яков поспешил, внутренне чертыхаясь и пытаясь понять, как повести себя в этих новых, не им предложенных обстоятельствах. - Он вам не сказал? – Анна шла, демонстративно переложив на левый локоть странную, увесистую ношу и Штольман, молча, пошел рядом, не пытаясь предпринимать попыток коснуться. Обсуждать поведение Ульяшина он не мог и вопрос проигнорировал. - Вы хотели знать о Нине Аркадьевне…Почему?       Они прошли минимум сто шагов, прежде чем Штольман заговорил и за это время, Анна успела ощутить разнообразную гамму чувств – от раздражения до угрызений совести. Ей было сложно – сложно там, в замкнутом пространстве архива и она думала, что здесь, на улице, станет проще, но проще не оказалось.        Он шел рядом, даже не пытаясь приблизиться, и она знала, почему – она сама задала этот сухой, официальный тон. Все это вместе выбивало из равновесия и сейчас выбило настолько, что она едва держалась на ногах. Она устала. Устала балансировать на грани. Двое суток странного, подвешенного состояния не прошли даром и эти неясные, нервные мысли вдруг вылетели вслух: - Она явилась ко мне в тот же день. - Что?? Что вы сказали? – бледное лицо в свете тусклого, белого фонаря выглядело мертвенно.        Штольман не заметил, как пересек границу, но даже это понимание не взволновало – дыхание перехватило по иному поводу. Он держал ее за плечи и она чувствовала, что вернулось все, все, что было когда-то и дело вовсе не в том, что Яков ее коснулся. Он очнулся, быстро, едва пролетели эти мысли, но ответить сразу не вышло – собственная реакция испугала. Штольман уже отступил и убрал руки, но не пытался сдвинуться с места. То, что ее поразило, уже ушло и теперь худое, большеглазое лицо выглядело мрачно. Она не знала, о чем он думал, но нужно было исправить то, что она, сама не понимая, выпустила наружу. Исправить, пока он этого не осознал. - Она чего-то хочет от меня, я не могу понять, чего именно, она не говорит…только твердит о том, что мы…можем быть друг другу полезны…- к концу фразы голос уже обрел силу и Штольман, осторожно шагающий рядом, пришел в себя. Он снова молчал, и       Анна взглянула вперед – аллея заканчивалась. Они прошли парк и не заметили этого. Дальше, прямо перед лицом, висела чернота. Свет фонаря четко очерчивал эту незримую границу, и под локоть надежно легла теплая ладонь: - Вы позволите? Он все-таки решился и Анна, чувствуя, как лицо каменеет, превращаясь в жесткую маску, молча, сняла с запястья ридикюль. - Нина давно мертва…- тихо послышалось рядом. Ладонь под локтем дрогнула и снова, увереннее легла чуть иначе – теперь Анна чувствовала тепло не только локтем – горячие пальцы, словно случайно коснулись запястья. - Насколько давно? - Я не могу сказать точно, я не знаю, но…около четырех лет или чуть больше… - Вы не виделись с ней? - Нет…я…- Штольман умолк и Анна поняла, почему – он не хотел говорить о своей судьбе. - Вам было не позволено видеться, я правильно понимаю? - Я очень многое должен вам объяснить…так много, что у меня не хватит слов… - Не надо много…Я знаю, что вы были в заключении, поэтому не было ни писем, ни…прочего, но… почему??       Она, в самом деле, не могла понять. Все это казалось какой-то неправильной, дикой несправедливостью и этот вопрос вылетел сам. - Вы снова видите что-то…- он порывался ее перебить раньше, но не смог, а теперь догадался обо всем сам. Он не задал вопрос, эта фраза прозвучала, как вывод и Анна без слов, кивнула в ответ.       Тьма отступала, уже совсем близко забрезжил неясный свет, взгляд облетел вокруг, и пришло сожаление – совсем рядом, у тускло горящего газового фонаря, виделась знакомая ограда. Острый локоток над ладонью дрогнул, так, словно что-то произошло, и вопрос вылетел сам, без спросу: - Что случилось?? Что? - Я сегодня днем не взяла ключ…- голосок звучал растерянно, но невероятно живо. Мысли засуетились в поисках нужных слов или действий и оборвались – из сумеречного, неясного круга под фонарем, вылетела фигура. - Аннет, ну наконец-то, я замерз, как собака…Доброго вечера, Яков Платонович…Да что вы в самом деле…       Он успел задвинуть Анну за спину и выхватить револьвер. Ствол смотрел прямо в изумленное лицо Петра Миронова и Яков, чувствуя за спиной движение, позволил себе иронию: - Добрый вечер, Петр Иванович, вы, как водится, беспечны до безобразия…       Он убрал револьвер и обернулся. Теперь он ясно видел лицо, и это лицо было живым. С Анны словно упала маска и сейчас она смотрела так, будто он вернулся в свои странные сны – там она всегда смотрела на него только так, синим, восторженным взглядом.       Выражение глаз изменилось за секунды, но ему хватило этих секунд – он увидел то, ради чего стоило побороться с этим чертовым миром. Хрупкая кисть, холодная, как этот мир, оказалась в ладони и губы легко коснулись нежной кожи. - Аннет, ради всего святого, пойдем в дом, я открыл черный ход…       Петр Миронов не изменился ни на йоту – мало того, что он не выказал ни малейшего неприятия, он остался самим собой и в другом – он также, как когда-то был для Анны не просто дядей, он был надежным другом, но и немалым авантюристом. Анна не сказала ни слова, лишь обернулась уже от ворот, но и этого было достаточно – хрупкий, невесомый мост возник и каким он станет, зависело теперь только от него одного.       Яков шагнул ближе и увидел две быстро удаляющиеся к особняку, фигурки. Они спешили, так спешили, что двигались почти бегом и, глядя на эти ускользающие в сумрак фигурки, Яков снова, вслух, вспомнил то, что сказал Милц –Navigare necesse est, vivere non est necesse…воистину… - Душа моя, прибавим шаг, я смотрю, вы поговорили, ну и?... Дядя в своей манере задал вопрос, и Анна ответила, не думая: - Я не могу сейчас об этом…Это было сложно. Она сказала это вслух и поняла, насколько права – сложно было физически – шаги давались с трудом. - Тихо, постой, я посмотрю – дядя бесцеремонно оттер ее от двери и отворил, прошептав еле слышно – Ай да я, ай да умница… Он исчез и вернулся, спустя мгновение, быстро дохнув в лицо чем-то весьма знакомым: - Все спокойно, идем, раскиснуть успеешь позже. Возмущаться не было, ни времени, ни сил – дядя тянул ее за руку, и Анна едва успевала за ним, ноги были тяжелы, как гири. - Да что такое с тобой, Аннет? Мне показалось, все…не так плохо или я неправ?       Петр Иванович Миронов стоял, прижав собой дверь спальни, и на лице его блуждала довольно странная, глуповатая улыбка. - Уйди…утром поговорим…- слова слетали тяжело, словно насильно, но внезапно посетившая мысль вылетела вслед легко и быстро: - Откуда ты узнал? - Откуда ты узнал?…- иронично долетело эхом, и дядя объяснился, энергично потирая руки и измеряя шагами спальню: - Я встретил Клюева, наконец таки имел честь познакомиться и он совершенно случайно поведал мне о твоем внезапном рвении…И о записке посланной тоже поведал…Он славный малый, но…когда я вернулся, я моментально понял, что никакой записки не было. Ты в своем уме? Аннет…я ни в коей мере не поучаю, но… - Так вышло, прости… - Бог с ним…миновало уже, отдыхай, душа моя, я же вижу, ты едва на ногах стоишь.       Дядя быстро, вскользь, поцеловал ее в макушку и вышел за дверь.       Он был прав, снова прав, но все это вместе взятое уже не имело значения – теперь она знала главное. Она знала, и кожа на кисти все еще горела, она помнила все и помнила взгляд – Штольман не ушел тотчас, он стоял и смотрел им вслед. Анна не видела его лица, там, дальше от фонаря, в полумраке не видно было ничего, лишь фигура, но ей было достаточно и этого. Разговор оказался сложным, тяжелым, но он состоялся и теперь все …- мысль оборвалась и Анна, нырнув под перину, сказала вслух другое, не то, что пришло на ум: - Все будет хорошо…       Эти слова прозвучали, как заклинание, как пожелание добра всем – себе, Штольману, всему миру и мир отозвался – сон, легкий, теплый подступил мгновенно так, словно ждал именно этой минуты.