Реабилитация

      Стук, скрежет, тяжелое хлюпанье колес уже вплеталось извне, но сознание противилось, оно не желало пробуждения – взгляд синих глаз источал тепло, свет и он не хотел лишаться этого чудного, легкого ощущения. Тонкий, звонкий звук пронзил слух, и пришло сожаление.       Перед глазами мутно висел сумрак – Яков открыл глаза и не тотчас понял, где он – сон, легкий, светлый, еще парил в сознании тонкой, невесомой дымкой, но образ уже исчез, испарился, вместе с ощущением покоя.       Где-то совсем близко слышался гомон, лязганье и гул голосов. Эти звуки то подступали, то отдалялись, но не исчезали и вместо покоя, явилась тревога – что-то случилось, где-то совсем близко и мысль, тревожная, неясная, подкинула тело. За низким, широким окном виделся серый сумрак, кусты, утонувшие в густом тумане и, проступающий неясной темной лентой – глухой забор.       Стук, короткий, дробный, четко отдался в мозгу, повторился и Яков спешно, путаясь в предметах, накинул на себя то, что подвернулось под руку – тревога оказалась не напрасной. Кто-то явился за доктором и это явление, в столь ранний час могло говорить лишь об одном – там, в сером, туманном сумраке, что-то произошло и это что-то ни было светлым. - Что случилось? – он успел задать вопрос. Широкая спина в светлом летнем пальто шевельнулась, и Милц обернулся уже от двери: - Убийство, Яков Платонович… - Где? - Здесь…Судя по тому, что… - Подождите меня, я сейчас.       Милц выглядел странно – бледное лицо словно дрожало в полумраке передней и Яков, метнулся в спальню, уловив движение плеч – доктор пожал плечами, но не произнес, ни слова. Дверь спальни запирать было недосуг – Милц уже стоял на пороге распахнутой в серую тьму, двери и Яков поспешил, на ходу набрасывая пальто. - Полиция уже на месте, молочник…дверь оказалась открыта…насколько я понял, он в прострации, однако смог отправить сына…Избавил его от жуткого зрелища, городовой толком смог лишь сказать о трупах… - Трупах? - Да…Я плохо знал соседей…Теперь здесь все…перемешалось…- Милц замолчал, расстроено махнув рукой и шагнул в невысокую калитку.       Взгляд метнулся вперед и внутри, что-то скрутилось и захлопнулось, как сложный, но крепкий, капкан – там, впереди у невысокого крылечка с распахнутой настежь дверью, стояли двое. Третий, обхватив голову руками, сидел на невысокой завалинке, и тревога в душе обратилось иным – четким ощущением беды.        Здесь произошло нечто жуткое, такое, отчего все присутствующие оказались в прострации – городовые бессмысленно слонялись вокруг, бестолково топтались, напоминая стаю голубей и их хаотичное, бессмысленное движение, вид его, лишь добавляло трагизма к общей картине – мертвого дома, утопленного в туман и лишенного жизни.       Мысли и ощущения были странными, но знакомыми – они утоляли неуместное сейчас любопытство и Яков шагнул вперед, стараясь сохранить в себе это – упорное, нужное сейчас, как никогда – молчание.       Две фигуры, застывшие у крыльца, обернулись на звук шагов, и Коробейников метнулся навстречу, так, словно ждал именно этого момента: - Доктор…Яков Платонович…это нечто неописуемое…       Он был подавлен и растерян. От вчерашнего, уверенного в себе, полного язвительного напора Антона Андреевича не осталось и тени и Яков, быстро спросил, унимая бегущие вперед, ненужные мысли: - Что там? - Сами увидите…Свидетель…вернее, тот, кто их нашел, Никифоров, он… - Их? - Да…- Коробейников произнес это коротенькое слово с ужасом и рассеянно махнул рукой в распахнутую дверь – Сами сейчас все увидите…Доктор, важно…Время смерти, хотя бы приблизительно, я прошу вас, если это возможно… - Да, да, разумеется…- осторожный тон Милца оборвался и Яков похолодел – картина, открывшаяся взору, сбивала с ног.       Полиция уже засветила все, что имелось в доме, и яркий, трепещущий, живой свет подчеркивал ужас произошедшего – на полу, в темных, дрожащих пятнах крови, лежало четыре тела. Они не были раздеты – все выглядели так, словно и не было ночи. Два трупа – женщины и мальчика, лежали вниз лицом. Мужчина, скрючившись так, что не было видно лица, лежал у лавки, будто сполз с нее, да так и замер в этой нелепой позе, но девушка лежала навзничь. Яков шагнул ближе и капкан внутри, полоснул болью – синие, с ярким зеленым отсветом, большие глаза, мертво смотрели мимо. - Деревенские они, с год, как в Затонск перебрались, отец, Андрей Иванович, обувь пошивал, лавка у него в городе…Ума не приложу, что могло… - Я знаю эту барышню…- тон Антона Андреевича снова приобрел растерянный оттенок и Яков добавил, стараясь отвлечься от собственных ощущений – Я видел ее, вчера… - Неужели…какое совпадение. Позвольте полюбопытствовать…Вы здесь, каким манером…материализовались? – Коробейников пришел в себя. Он уже навис над ним, позволив себе ядовитый тон, и Яков разогнулся, взглянув Антону Андреевичу в глаза. - Позвольте, я объясню. Все дело в том, что господин Штольман…квартирует в моем доме. Он не успел объясниться сам – Милц сделал это за него, но Коробейников не шевельнулся. Он смотрел в упор и Яков внутренне приготовился к удару. - Одно могу сказать, до вскрытия…время смерти вчерашний вечер, точнее только после… - Где вы были вчера вечером? Он ожидал удара, но к удару такого рода оказался не готов. - Что скажете, Господа? Что…это???       Мысли суетились. Внезапно, не вовремя, они суетились, и это мерзкое ощущение заставило тряхнуть головой. Коробейников обернулся к явившемуся полицмейстеру, но даже эта ничтожная фора не внесла ясности в мысли – говорить о том, где он был вчера вечером и зачем, Яков просто не имел права.       Полицмейстер был бледен до синевы и упорно не желал видеть тела – Николай Васильевич переводил взгляд с одного лица на другое и молчал. - Сейчас с уверенностью не о чем говорить нельзя, но…обратите внимание на это…Господа…- Милц шагнул к трупу мужчины и Яков шагнул следом, отогнав все, не имеющее касательства к делу – сейчас важно было не упустить, ни малейшей детали, он был уверен – Коробейников не даст ему шанса. - На мой взгляд, картина ясна…Он убил семью и покончил с собой.       На полу, рядом с безвольно брошенной, неловко застывшей крупной кистью, лежал нож - странный, тонкий, с закругленным, изогнутым дугой лезвием. Острое, как бритва, лезвие, было покрыто тонкой, матовой пленкой подсохшей крови и, глядя на лезвие, Яков понял, что вопрос Коробейникова, каким бы ни казался абсурдным, имеет смысл – даже без мнения эксперта в виде доктора, было понятно, что тот прав относительно времени. - Я не понимаю…- Трегубов высказался совершенно искренне, развернулся и шагнул обратно, к серому проему дверей – Яков Платонович…на пару слов.       Яков заметил, как передернулось лицо Коробейникова, но, без промедления, шагнул вслед полицмейстеру. Трегубов, похоже, также пришел в себя и сейчас совсем не походил на то, что Яков видел четверть часа назад – лишенную эмоций, застывшую в прострации фигуру на завалинке. Теперь полицмейстер бодро шагал вперед, по направлению к выходу и Штольман шел следом, понимая, что Николай Васильевич решил ретироваться. Бодрый, четкий шаг замедлился, Трегубов взялся рукой за калитку и обернулся, не распахнув: - Яков Платонович, я…понимаю ваше положение, но…вынужден нарушить все мыслимые правила. Я не разделяю опасений Антона Андреевича,…я думаю, вы должны это знать и надеюсь на содействие.       Лицо полицмейстера приобрело краски, он взглянул живее и шагнул ближе, взяв Якова за рукав и доверительно снизив тон: - Вы ведь все понимаете…- Трегубов двинулся в обратную сторону, забыв о том, куда намеревался пойти и потянул в сторону – Я готов закрыть глаза на все формальности, клянусь, ваше содействие…о нем не узнает ни одна живая душа, но…богом вас заклинаю, помогите. Здесь…за пять лет не случилось ни единого убийства. Мелкие кражи, прочая, мелочная суета и…Я не хочу ничего сказать об… - Не надо. Я все понял.       Трегубова нужно было остановить прежде, чем он наговорит лишнего. Полицмейстер выразился ясно, но выслушивать его мнение относительно сомнений по поводу талантов Коробейникова Яков не хотел. Тропинка, по которой его тянул полицмейстер, тянулась за угол дома и Яков, взглянул вперед: - Здесь, насколько я понимаю, уже окраина? - Да, за забором выход на тракт и лес…дальше, на пару верст ничего, кроме Михайловской усадьбы, но там уже пять лет, как нет ничего… Трегубов умолк, убрал руку и добавил, словно стараясь быстрее покончить с тем, что мучило: - Я рад, что мы поняли друг друга…Вам не нужно являться в управление, это…породит ненужные слухи, но… - Я найду способ донести до вас свои соображения – вышло суховато, но внезапно Якову стало не до политеса – там, в туманном пространстве, возле самого дома, виделось нечто странное – густая, высокая трава была примята. - Вот и замечательно, я…рад…       Чему рад полицмейстер, Яков не понял, лишь обернулся, с удивлением отметив, что Трегубов оказался, проворен – его фигура виделась уже в десяти шагах. Разговор вышел странный, но суть его была очевидна – полицмейстер был потрясен тем, что случилось за весьма малый срок, и опасался, что Коробейников попросту не способен справится с настолько сложными делами. На сей раз злорадное чувство не явилось. Вместо него снова проявилась тревога и Штольман, шагнул вперед, снова стараясь выбросить из головы лишнее – сейчас важно было сосредоточиться на деле.       Трава, в самом деле, была примята, мало того, тот, кто оставил за собой след, не заботился об инкогнито. Широкий, неровный след в траве тянулся в туман, за которым смутно угадывался забор и Яков пошел по следу, думая совсем о другом – что ответить Коробейникову, если он снова задаст вопрос.       Мокрая, густая трава отступала под ногами, как и туман – он висел совсем рядом, густой, зыбкой завесой и, казалось, его можно коснуться рукой, но, как живое существо, отступал, убегая с каждым новым шагом.       Забор, совершенно не такой, как у доктора – серый, дощатый и редкий, словно вымахнул навстречу и Яков вышел в распахнутую калитку – кем бы ни был человек, здесь побывавший, ему было неведомо чувство страха.       Трегубов лучше знал город и оказался прав – в пяти шагах от калитки виделся тракт и за ним густой, неясной полосой, стоял лес.       Кем бы ни был человек, оставивший след, он все же был предусмотрителен – следы от колес пролетки почти вплотную прилегали к кромке травы. Яков шагнул на тракт, по инерции прошел пару шагов, обернулся и замер – рядом, близко, на самой границе мрачно зеленого и темно серого, что-то блеснуло.       Небольшая, обтянутая черной тканью, пуговица косо застряла в колее и яркий, металлический ободок отсвечивал рыжим. Яков осторожно вытянул пуговицу и вскинул взгляд – над городом, низко, сияло рассветное солнце.       Туман исчез, как по волшебству – он еще виделся там, на другой стороне тракта, вился среди деревьев странным, неясным парком, но утро уже вступило в свои права – мир изменился. Воздух стал легче, из него ушла ночная сырость. Солнечный свет разливался вокруг, пробуждая к жизни окружающее пространство, и оно наполнилось звуками – где-то зачирикали воробьи, вдалеке послышался звук, похожий на звук хлопнувшей двери, но на душе вместо света, стало темно – искренней, забавной девочке по имени Маришка Андреевна, не суждено было увидеть это утро. - Яков Платонович…- Ульяшин возник из ниоткуда, прямо перед глазами и Яков высказался, не раздумывая: - Почему вы мне не сказали о встрече с Анной Мироновой? - Моя вина, струхнул.       Ульяшин не спешил оправдываться, он сказал то, что думал и Яков огляделся – в своих мыслях он отошел довольно далеко от задней калитки и сейчас от участка их отделял не только забор, но и густые, подернутые желтым, кусты сирени. - Держите ваш морфин – пузатая бутылочка легко вытянулась из кармана и Яков, быстро добавил, пользуясь паузой и вкладывая стекляшку в машинально подставленную ладонь – Забудем. Что Анна Викторовна, в клинике? - Нет, она…после завтрака, отправилась к господину Клюеву, видать надолго, они в беседке пьют чай и беседуют… - Что?- новость неожиданно больно царапнула душу, и Яков прикусил язык. Он помнил о том, что вчера вечером сказал доктор за партией – о его решении дать Анне отдохнуть и помнил, что Милц был расстроен, как помнил и о своих ощущениях – он был рад решению доктора. Сейчас оказалось, что радость была напрасной – Анна не сидела дома, мало того, сейчас она была в обществе весьма респектабельного господина. В душе при этих мыслях шевельнулось нечто темное и Яков, отогнал эти мысли так, как умел – действием, вынув из кармана крохотную улику: - Пуговицы…вот такие, здесь в ходу? - Такие пуговки здесь Харитонов производит, кустарно, но старается, да у него лавка рядом с типографией, я могу… - Нет, вы отправляйтесь сейчас домой и после…к Клюеву… - Я слыхал утром, что семейство на вокзал собирается, к ярославскому, это в пять вечера…Потому и отлучился...Спасибо, Яков Платонович, за… - Пустое. Идите, Михаил Иванович и можете с четырех быть свободны, я сам…прослежу. Ульяшин, молча, кивнул и исчез в еле различимом, утопленном в сирени, узком проходе.       Этот человек с каждым днем нравился все больше, и даже его оплошность не показалась промахом. Яков не знал, как и при каких обстоятельствах, Анна раскрыла слежку. Они не успели поговорить о многом, но это по сравнению со всем прочим сейчас уже казалось незначительной, не имеющей ценности мелочью. Анна, сейчас, с кем бы она ни была, была в безопасности, и это было главным. Нужно было объяснить ей о грозящей опасности, объяснить, хоть это и шло в разрез с приказом. Он не мог обеспечить ей безопасность вот так, со стороны и не знал, какие идеи витают в голове того, кто открыл на нее охоту. Якову уже неинтересна была вчерашняя своя мысль о том, зачем Крутин начал эту игру с полицией и самоубийством несчастной незнакомки. О нем самом и о его тайной миссии этот человек знать никак не мог и то, что убийство оказалось так близко, было просто совпадением. Диким, странным, но совпадением. - Яков Платонович…Вы еще здесь? - Кто-то был здесь под утро, был и ушел туда, откуда пришел, на тракт, уехал, но…оставил нам вот это…- Яков подкинул на ладони сверкнувшую пуговицу и зажал ее в кулак, услышав мрачное: - Нам? Антон Андреевич упрямо, с поразительным остервенением, взялся за старое. Он стоял рядом, всем своим видом выражая собственный мрачный тон и Яков, снова ощущая нечто неясное, шагнул мимо: - Как знаете. - Люблю это время, мир просыпается и, когда видишь, чувствуешь это, граница между мирами, ночь и день…вы меня не слушаете совсем… Анна Викторовна? - Да, да…нет, отчего же, я слышала…все…- слова давались сложно.       Окружающий мир, о котором так поэтично отзывался Андрей Петрович, вдруг, внезапно, стал иным – сумрачное утро словно вернулось, будто время покатилось вспять и Анна, уже чувствуя, что явится сейчас, попыталась подняться: - Я…мне… - Вам дурно?? Боже мой…       Голос Клюева еще долетал, но сумрак – холодный, сырой, уже накрывал с головой, не давая явиться, ни мыслям, ни ощущениям.       Ногам было холодно – высокая, тяжелая от туманной росы трава стояла вокруг странной, зыбкой, черной волной и внутри, в душе, мрачно ворочался не менее черный, колючий клубок. Спешка – слово возникло из пустоты и исчезло, обернувшись стеклом. Внутри, глубоко, нарастало напряжение, черное, густое, как царящая вокруг тьма. Сейчас – прозвучало внутри и вовне, напряжение вырвалось, ударило снова и снова и удовлетворение, дикое, торжествующее, прояснило взгляд. За стеклом тускло светила свеча. Свет струился, откуда- то снизу, лишь немного разгоняя мрак и фигура, прямо за стеклом, тяжело опустилась и шевельнулась – сверкнуло странное, изогнутое дугой, тонкое лезвие, свет окрасился алым и душа, захлебнулась ужасом. - Анна Викторовна…- холодная вода стекала вниз, за воротник и ужас вернулся наяву – руки стянули ворот, и тело попыталось подняться. - Лежите, лежите, я…- тон звучал растерянно, испуганно и взгляд уловил движение – Андрей Петрович отшатнулся. Он был растерян, испуган и смущен. Все эти эпитеты пролетели в голове, и Анна таки поднялась, пытаясь дрожащими пальцами застегнуть пуговки и придти в себя. - Я выйду, я… - Спасибо, Андрей Петрович…- сухо, тихо слетело с губ, и она осторожно поднялась на ноги.        Клюев вышел, прикрыв за собой дверь и сейчас, Анна была ему благодарна. Он принес ее в дом, это была гостиная, принес и уложил на кушетку, но все его попытки привести ее в чувство, оказались тщетны – морок не ушел, пока не проявился весь, до конца. Это случилось снова – странное видение о чем-то кошмарном, но на этот раз что-то было иначе. На этот раз…я почувствовала…его…о господи…- она сказала это вслух, чужим, свистящим шепотом и ноги подкосились. - Анна Викторовна…я послал за доктором…зачем вы…- Клюев вернулся и вернулся с недобрыми вестями – ей не нужен был доктор. Не здесь, не сейчас. - Я слышал…о вашем даре, но я полагал, что это в прошлом…- теплые губы коснулись пальцев и Анна, инстинктивно отдернула руку: - Мне нужно домой… - Что? Почему? – Андрей Петрович был искренне обеспокоен и его удивление, отдавало обидой.       Он смотрел прямо в лицо, сидя на корточках и ничего не понимал. Взгляд серых глаз ушел в сторону, высокая фигура отступила и Анна поняла, что не ошибается – Клюев был обижен. Он быстро пришел в себя, но это странное, досадливое выражение на его лице она уловить успела. - Хорошо, я провожу вас…На это я могу рассчитывать? Тонкая, аристократичная кисть метнулась навстречу, и Анна приняла руку – это уже был жест друга: - Не нужно провожать до дверей, это…вызовет вопросы. Андрей Петрович бережно поддерживал под локоть, но вопросов не задавал. Они, молча, вышли на крыльцо и Анна, ощущая неловкость, взглянула в бледное лицо: - Спасибо, Андрей Петрович и простите за это… - Вы испугали меня…и удивили, я хотел бы продолжить разговор, но, боюсь, вам сейчас не до меня…Я могу надеяться на чай…сегодня вечером? - Нет, сегодня я буду занята, моя тетя сегодня прибудет с визитом, боюсь… - Я понял, и все-таки…позвольте мне вас проводить…да хоть бы вот до аллеи…- Клюев улыбнулся, так, как умел – открыто и осторожно и Анна вздохнула, уже ощущая, как неловкость отпускает: - Ну что с вами поделаешь, но только до аллеи… - Слушаюсь и повинуюсь…       Солнце поднялось выше, озаряя все вокруг и оставляя лишь неясные тени. Клюев, молча, шел рядом и Анна, осторожно прислушиваясь к себе, поймала себя на странной, но ясной мысли – как быстро я привыкаю.       Этот морок явился сам, явился неясно, зачем и откуда, но ужас был вызван не тем, что он явился, а тем, что он явил собой – некое злодеяние, которое привиделось. Злодеяние случилось внутри некоего дома. Что-то в нем было неясным, нечетким и оттого кошмарным. Анна помнила это нечеткое не зрением, душой и помнила гадкое, несвойственное, противное душе торжество – торжество зла над добром. Она словно услышала, подслушала чужую, темную душу и сейчас ощущала себя премерзко – ей хотелось отмыться, очиститься от того, что она ощущала. - Я…все сделал правильно? – Андрей Петрович высказался сразу обо всем, он умел вот так, объединить все, о чем думал, и Анна улыбнулась в ответ: - Да, как всегда… - Пришлите мне записку, когда захотите поговорить. Он был немногословен сегодня, и Анна ответила в тон: - Да. - Я буду ждать…- донеслось уже позади, и она обернулась, махнув рукой: - Хорошо…       Шаги с каждым новым, давались все легче, мысли летели все быстрее, и Анна влетела в переднюю, одержимая двумя последними, звучащими в сознании, как вывод – принять ванну и обо всем рассказать. Вчера они не поговорили о многом. Весь разговор, как и сама встреча, оказались неловкими, наполненными паузами, обрывками мыслей, но сейчас она улыбнулась – первое, что она услышала вчера, сказано было не ей и это внушало неясную, светлую надежду. Яков столкнулся с ней и произнес фразу так, как она помнила – легко и иронично. Он был собой тогда, в короткое мгновение, до того момента, как узнал с кем столкнулся и то, что он мог быть прежним, сейчас вызвало это – легкую, свободную улыбку.       То, что сейчас в доме царила тишина и покой, оказалось на руку – можно было без суеты попытаться исполнить решения. Мама была занята писанием своей колонки, об этом говорил нервный звук комкающейся бумаги, донесшийся, едва она переступила порог, папа был в суде, дядя и вовсе был неизвестно где, но сейчас все это Анну заботило мало – первое решение исполнить было легко и просто, второе немыслимо сложно.        Она не спросила Якова о главном – о том, зачем он приставил к ней эту нелепую охрану, но сегодня и это уже отошло на второй план – наличие человека, имеющего страшную власть над людьми и некую неясную связь с ней, пугало больше. « Я сделал то, что ты хотела…Он каждый день будет мелькать перед глазами…» - раздраженный папин тон обрывками пролетел в голове и Анна, осторожно выбралась из остывшей ванны – теперь она знала, где следует попытаться осуществить свое непростое решение. Теперь даже решение доктора уже не казалось обидным или подлым, как это было вчера, в нервной горячке. Проявления странного зла в мороках и понимание о том, почему это зло совершается, оправдывало все и даже ее несправедливое отстранение от дел – так или иначе опасность существовала, она существовала в реальности и Штольман о ней что-то знал.       Эта мысль прозвучала неуверенно, но упрямо и Анна усмехнулась вслух, но тут же умолкла, ошеломленно оглядывая себя – погрузившись в свои непростые мысли, она не заметила, во что оделась и сейчас не поняла, как это могло случиться. Это старое платье, синее, глубокого, цвета вечернего неба с белым воротничком, словно влетело в руки из прошлого. Это было единственным платьем, напоминавшим о тех далеких временах и воспоминания, связанные с этим платьем, не были радужными. Тогда она также ощущала неловкость. Неловкость, скованность, но не смогла изменить себе.       Сейчас она ощущала нечто весьма похожее, но во всем этом была одна, глобальная разница – теперь проблема касалась не только чужих людей, которым нужна была ее помощь – сейчас проблема коснулась ее, лично, ее души, ее рассудка. Тогда Штольман вел себя с ней несправедливо сухо, он словно нарочно делал вид, что ему безразлична ее помощь и вся история тогда закончилась также, как и началась – ощущением неловкости. Тогда она высказала ему в лицо о том, что грузом лежало в душе – о лжи… - Все…достаточно…- лицо в зеркале было бледным. Она слишком глубоко ушла в своих воспоминаниях и это сейчас было лишним. - Добрый день! – вышло громко и зло, но Яков этого и хотел – раздражение вылетело вслух, злость улеглась, но, когда помятое, румяное лицо оказалось напротив, высказаться получилось мягче: - Вы чем по ночам занимаетесь, господин Соломин? - Я…прошу прощения, я зачитался нынче…но я пришел, как вы велели, даже раньше, но вы…- Иннокентий Павлович лепетал оправдания, вытянувшись в струнку и Яков махнул рукой: - Все понятно с вами, вы все проспали…что и к лучшему. - Почему…к лучшему? А как же буфет?       Штольман не понял вопроса. Мальчик выразительно посмотрел ему за спину, Яков обернулся и вспомнил – древний буфет египетской пирамидой мрачно возвышался в углу. - Это…уже неважно, все неважно…Иннокентий Павлович, у вас есть…- Яков запнулся, пытаясь подыскать слова помягче, не нашел и высказался, как есть – что-то поприличнее, чем… Видимо, взгляд оказался красноречивее косноязычных слов – мальчишка побагровел и отвел взгляд: - Да, конечно, просто…после смерти папеньки мы оказались…в несколько стесненных обстоятельствах… Ситуация вышла неловкой, но выхода не было и Яков, подтянул стул: - Садитесь и выслушайте меня.       Соломин снова опустился на стул за столом, отчего лишь больше покраснел и раздражение отчего-то не вернулось. Это было странно, но было и Яков, уже стараясь не задумываться, высказал то, что хотел, коротко и внятно.       Нужно было отдать должное Иннокентию Павловичу – он ни разу не перебил, хотя желание это сделать время от времени было-таки написано на лице. - Вы все поняли? Повторите. - Взять извозчика, доехать по адресу, войти, назваться в приемной, дождаться вызова, отдать пакеты, не говорить лишнего…А лишнее, это что?       Мальчик умудрился выразить то, что услышал еще короче, чем это прозвучало, и Яков посмотрел прямо в ясные, серые, детские глаза: - Если вам начнут задавать вопросы относительно того, чем я занимаюсь, с кем вижусь и прочее, отвечать следует очень просто – вы ничего не знаете и не видели, ваше дело поручения. На этом все. - Я понял…вот только… - Что еще? – Яков поднялся, поставил на стол саквояж и поочередно выложил на стол нужное: - Вот это ваш билет, это на расходы, обратный приобретете сами и телеграфируйте мне, когда вернетесь, дату, время и больше ни слова. Вы поняли? – последняя банкнота легла поверх двух разновеликих конвертов, и Яков взглянул на помощника. Теперь лицо было бледным. Иннокентий Павлович нервно сглотнул и вскинул изумленный взгляд: - Как же так…Я читал положение, такого рода поездки должны быть документированы…как и средства…Почему же… - Иннокентий Павлович, как вы попали на это место?       Соломин вздрогнул, отвел взгляд и Яков услышал то, что предполагал услышать – юный идеалист решил начать свой путь с азов. Он явился в суд, полагая, что со временем ему дадут заняться чем-то похожим на то, о чем читал ночами, но в реальности все оказалось иначе – он оказался на побегушках. Ему не доверяли даже работу мелкого клерка, используя мальчишку, как угодно – посылая куда угодно и за чем угодно, вплоть до рыночных мелочей. Сейчас ему показалось, что он получил шанс, и он взялся исполнять этот шанс так, как посчитал должным – изучая то, что существовало на бумаге, но не в реальности.       Мальчик давно замолчал. Он сидел, уставившись в стол, и Яков не стал подбирать слов: - Вы изучили положение, это похвально, но…законы тем и хороши, что необязательны к исполнению. - Но…Это же неправильно и вы…я прочел все и теперь мне совершенно непонятно, почему… - Почему здесь все не так, как должно? Вы сами ответили себе…и все далеко не так плохо, как вам сейчас кажется, ведь само по себе…документ хорош? - Да, конечно, там есть некие странности, и я долго думал, отчего же… - Давайте сделаем так, вы вернетесь, и мы поговорим. Сейчас…- Яков вытянул брегет и снова посмотрел мальчику в лицо – до отправления три часа, вы успеете собраться? Это…заберете перед тем, как поедете на вокзал. Иннокентий Павлович был готов на все – тонкое лицо горело решимостью и его жест – тотчас схватить бумаги, сказал Якову о многом. Он был хорошим человеком – Иннокентий Соломин, хорошим и правильным, ему не хватало опыта и только. - Мы вместе поедем до вокзала, у меня там есть дела, я жду вас через два часа с четвертью. - Я буду ровно ко времени.       Это было сказано по взрослому – коротко, с достоинством и Иннокентий отправился к дверям соответственно словам – неспешно, но твердо. Дверь, без скрипа, закрылась, и Яков снова ощутил горечь. « Вопит, аки сыч…» - девочка, глядящая в пространство мертвым, пустым взглядом, преобразила это место и даже позаботилась о скрипе в дверях. Позаботилась, хотя никто ее об этом не просил. - Тут либо долги, либо же ревность и эти ваши…следы именно в пользу второй версии, ибо первую я, разумеется, проверю, но что-то мне подсказывает, что это лишнее.       Коробейников высказал свою длинную тираду в спину и Яков помнил, отчего по дороге сюда, испытывал злость. Он вернулся в дом. Тела уже вынесли на двор в ожидании подвод, и он прошел мимо – ему нужно было прояснить свою, неясную мысль. Здесь все осталось по-прежнему – полиция отчего-то не пыталась произвести обыск и теперь, это место выглядело еще ужаснее – пустой дом казался мертвым. - И что же здесь произошло?       Он не обернулся, оглядывая собранный к ужину стол. Вопрос вылетел сам, на звук шагов за спиной и прозвучало это язвительно, но по существу – как связана версия о ревности с тем, что было перед глазами, понять было невозможно.        Все произошло за ужином – на столе лежали наполовину пустые тарелки, стояли наполовину отпитые стаканы с морсом, и создавалось впечатление, что люди просто внезапно вышли из-за стола. Вышли и вот-вот вернутся. - А вы как думаете? - А я думаю, что все не так просто. Этот человек внезапно встал, схватил кочергу и ударил женщину, она упала, дети вскочили с мест и он тут же ударил обоих…с чего бы? - Возможно…кто-то подошел к окну, и тогда что-то произошло…Например, кто-то из детей мог указать матери на пришедшего… - И объяснить в присутствии отца, что явился любовник? - Вы мне о чем-то хотите поведать? Так говорите, вашим сарказмом я сыт по горло!       Он не стал отвечать.Он увидел то, что ожидал увидеть и запомнил это. Антон Андреевич был прав, но говорить о своих неясных, ничем не подтвержденных подозрениях, Яков не мог, он был связан нелепым, граничащим с безумием, обещанием сохранить тайну.       Он попытался исправить положение – вложив в слова, заложенные в депешу, все имеющиеся аргументы, но слабо надеялся на положительный ответ. Так или иначе, попытка не будет лишней – Яков помнил эту свою, короткую мысль и помнил реакцию горожан в зале билетных касс – гомон затих, едва он переступил порог.       Больше вспоминать не хотелось – компромисс не случился, и злость явилась вслед за иным чувством – неловкостью. Он снова не сдержался, услышав тот же вопрос, но стыдно было не за себя – за Коробейникова. Эта словесная дуэль была глупой и свой ответ, оказался не многим умнее претензии – А вы, где вы были вчерашним вечером?        Ему хотелось, чтобы Антон Андреевич на себе почувствовал то, что чувствовал сам. Он добился желаемого – Коробейников взглянул дико, но легче не стало.       Он шел сюда и внутри, кипела злость – на себя, на Антона Андреевича, на тех, кто поставил его в столь глупое положение и на весь этот мир – живой, искрящийся солнцем и равнодушный. Разговор с Соломиным унял злость, но вызвал иное – тупое, темное ощущение бессилия. Он не мог отыскать Крутина. Он понял это еще вчера, взглянув на общую цифру зарегистрированных горожан, цифру прибывших за последние два месяца и услышав то, что ожидал – Город проезжий, вычислить всех - невозможно. - Анюта! Ты куда это собралась? – окрик в спину заставил замереть на месте, и Анна обернулась, изо всех сил стараясь сохранить выдержку: - Что-то случилось? - Случилось…- Виктор Иванович Миронов был бледен, взволнован и весь его вид говорил о том, что случилось нечто из ряда вон. Сердце больно стукнуло, высоко, нервно, но Анна не отняла рук. Отец держал ее руки в своих ладонях, смотрел в лицо, так, словно хотел знать, о чем она думает и Анна отвела взгляд. - Куда ты собралась? - Почему ты вернулся? Для обеда рано… - Не надо никуда ходить, выслушай…- папа потянул к скамье, и Анна послушно шагнула и опустилась, снова взглянув в бледное, нервное лицо.       Отец отвел взгляд, выпустил ее руки и сел, свесив ладони с колен. Он был выбит из колеи, потрясен и искал слова – она видела это, чувствовала душой, но язык не поворачивался задать вопрос – здесь, сейчас, под ярким летним солнцем, ей стало холодно. В голове завертелись обрывки фраз, образы, ощущения, перед глазами возникло худое, нервное лицо с выражением застывшей маски и вслух, независимо от сознания, глухо вылетело: - С ним случилось что-то ужасное? Я должна его видеть. - Что??...Ты…о ком? Впрочем, я догадался…- отец смотрел прямо в глаза, и Анна пришла в себя, но досада не явилась.        Виктор Иванович смотрел странно – осуждающе и в то же время с сочувствием. Эти две эмоции сменяли друг друга – отец боролся с самим собой, и она не выдержала, отвела взгляд и вслух, вылетело то, что болело внутри: - Мне нужно с ним увидеться. - Зачем?       Отец не смотрел на нее, он созерцал особняк, так, будто внезапно заметил нечто настолько интересное, что невозможно было отвести взгляд. Выглядело это оскорбительно. Он не хотел слушать и слышать – Анна моментально почувствовала эту скрытую неприязнь, нежелание и внезапно, вдруг, ей стало все равно. - Ты можешь думать обо мне все, что угодно, но…Я снова вижу сны и знаю, что произошло…Пожалуйста, выслушай! – отец вскинул взгляд и подался ближе, но возражений она слушать не желала.        Где-то глубоко, внутри, вскипало возмущение, и отец это почувствовал – его желание перебить, пропало. Он откинулся на спинку скамьи, взглянул в лицо, и Анна поняла, что не заметила, как вскочила на ноги. Отец ждал, молча, темнея лицом, и слова полетели, сами, без спроса: - Я понимаю ваше желание видеть меня такой, как хотите вы, но это невозможно. Я, такая, как есть и иной никогда не стану! Между мной и Яковом существует связь…Я всегда знала, что он жив и знала, что он вернется, и он вернулся! И вместе с ним вернулось все…то, чего вы с мамой так не хотите видеть во мне, а я не хочу ничего менять! Не хочу, ты понимаешь меня? - Анюта, я…- отец вскочил, подступил ближе и Анна, не понимая себя, отшатнулась, шагнув в сторону ворот – Постой…- отец подхватил под локоть и пошел рядом – Я…не понимаю, о чем ты, ты…хорошо себя чувствуешь?       Он снова говорил не о том. Возмущение вскипело, погасло и навалилось нечто иное – тоска. - Все хорошо со мной…почему ты спрашиваешь? Я не больна, если ты об этом. - Я вернулся, потому что…Андрей Петрович прислал записку… - Что?? – Анна смотрела в родное, обеспокоенное лицо и не понимала.       Отец потупил взгляд. Он выглядел, как гимназист, случайно выдавший некую, одному ему понятную, тайну и это странное сравнение, подвело итог – говорить и объяснять стало незачем.       Шаги давались легко, так легко, что было странно, но оборачиваться она не стала. Внутри снова, горячо полыхнуло, погасло, и Анна вылетела из ворот, не запирая замка – все это внезапно потеряло значение.       Она шагала по наитию – ноги сами несли туда, куда стремилась душа, но самой душе было неуютно – тоска сменялась возмущением, возмущение отчаяньем и мысли оказались рваными, они перескакивали с одного на другое вместе с шагами – быстрыми, частыми, как стук сердца. Взгляд лишь скользил, не улавливая четкой картины, но она отпечатывалась в сознании и оно, сквозь скачущие, хаотичные мысли, уловило – что-то не так. Шаг замер, и Анна огляделась вокруг – случившееся не прошло даром, она повернула не туда. Заблудившись в ощущениях, она пролетела мимо нужной аллеи и ноги понесли прямо в центр.       Там, впереди, кипела жизнь – центральная улица была наполнена ею от края до края – людьми, движением и звуками, но один звук казался странным – четкий, быстрый звук летящей пролетки.       Звук нарастал, взгляд уловил знакомую фигуру, и душа заледенела – где-то вдалеке послышался испуганный крик. Толпа расступалась, оглядываясь назад. Кто-то отшатнулся к стене, кто-то в испуге хватал кого-то другого за рукав, но знакомая фигура, стоящая посередине мостовой, не шелохнулась – дядя был увлечен беседой с незнакомцем. Лед полз по спине, не давая сдвинуться, с губ пытался сорваться крик, но все было тщетно – она не успевала. Она понимала это умом, но не мыслью – чувством. Ужас обрушился ледяной волной, и погасло все – мысли, чувства и свет. - Анна Викторовна, да придите же в себя, вы мне нужны! – голос был знаком, тон раздражен и Анна открыла глаза. - Ну, наконец- то, не думал, что у вас такая тонкая психика, поднимайтесь и следуйте за мной! Живее!       Высокая фигура Скрябина быстро удалялась. Он шел, не оглядываясь и Анна, дернулась вслед, поднимаясь на ноги и плохо понимая происходящее. - Ты…что с тобой, Аннет? Ты застыла там, у стены…- дядя был рядом, живой, тянущий ее куда-то вслед Ивану Евгеньевичу и Анна пришла в себя.       Вокруг царил хаос – на мостовой пестрыми комками лежали вещи, куски досок и яблоки. Яблоки были везде, они лежали, отсвечивая на солнце круглыми, живыми боками и взгляд, рассеянно блуждающий поверх хаоса, застыл – на мостовой, впечатанным, мерзким комом, лежало нечто, недавно бывшее совершенным. - Там мальчик…Иван Евгеньевич с ним… - Что случилось? – взгляд ушел от останков яблока и шаг вперед дался легче. - Никто не знает, лошадь понесла, словно спятила, а доктор ваш герой, если бы не он… - Что он сделал? - Он…Я такого никогда не видел, я даже не понял, откуда он взялся, просто как из-под земли, а сколько силы, господи боже… - Кто-то пострадал? - Нет, вот только мальчик, бедолага, выскочил…разносчик газет…я сам не видел, так говорят…       Мозг включился, заработал и Анна с изумлением поняла, что путь, отчего-то казавшийся длинным, был короток – впереди толпились люди, но от того места, где она недавно стояла, до шевелящейся, гудящей толпы, отделяло всего полсотни шагов. - Пропустите…- дядя ввинтился в толпу, рассекая ее надвое, и Анна услышала за спиной: - Докторица тута, ну теперь обойдется… - Петр Иванович, пролетку найдите! – Срябин, не поднимая головы, отдал приказ, и Анна опустилась на колени. - Крови много, так на то и голова, ссадина, не более. Меня больше беспокоят ребра…что думаете, Анна Викторовна?       Взгляд ушел от алой, на глазах расплывающейся лужицы и обратился к иному – на худом детском теле, выше впалого живота, четко обозначилась вмятина. Скрябин уже убрал кровь, ссадина едва кровоточила, но то, что он прав, Анна поняла мгновенно: - Его нужно очень осторожно переложить…есть вероятность, что осколки ребер… - Могут войти в верхушку легкого…а могут и не войти…черт, кто-то может принести..доску, ставни, что угодно! быстро!       За спиной толпа пошла волной, кто-то вынес сбитые доски и Анне, осталось лишь помочь – осторожно поддержать голову и шею. - Вы едете? Или нет, не надо, вы будете мешать, дорогу! Пшел!!       Яков отряхнул руки и огляделся – останки буфета темной грудой возвышались у стены. Рядом, сверкая на солнце внутренними колечками горлышек, ровным рядком стояло то, что он обнаружил в буфете вчера. Бутылки были грязными, покрытыми толстым слоем пыли и сейчас выглядели странно – длинными, лохматыми комками правильной формы с четкими, ясными лучиками света. Солнце поднялось высоко, заглянув на задний двор и сейчас, это место смотрелось даже уютно – забор утыкался в дальний угол здания суда, изгибом уходил мимо и здесь, внутри пространства, было уютно. Уютно, тепло и безветренно.       Мысли были странными, как и то, чем он занимался последние часы. До него никому не было дела – за неполных два часа сюда не заглянул никто – ни из прокурорских, ни из судейских и это обстоятельство сейчас, здесь, сегодня, уже не вызывало ни раздражения, ни обиды, напротив, казалось благом. Он, наконец, почувствовал свободу.        Это ощущение оказалось самым ярким за последние несколько месяцев и даже то, чем он занимался только что, доставило удовольствие. Петербуржские интриги сейчас казались далекими, как никогда и чем больше ему доставляло удовольствие ощущение свободы, тем идиотичнее казались приказания. Внезапно он перестал понимать, во имя чего стоило сохранять тайну. Ради некоего мнимого спокойствия горожан, нет, в городе за три дня случилось столько кошмаров, что еще один уже не мог быть потрясением. Ради спокойствия властей…- эта мысль показалась глупее прежней и Яков, застыв на пороге, усмехнулся вслух.       Комнатушка словно увеличилась вдвое, но все усилия Маришки Андреевны пошли прахом – в воздухе густо, косым, золотистым столбом, висела пыль. На полу, там, откуда убрался буфет, светлело пятно – когда-то давно здесь выкрасили пол, но не потрудились сдвинуть буфет.       Старые защелки на раме с трудом, но вывернулись из пазов, свежий, теплый воздух ворвался, разгоняя пыль, Яков обернулся и замер, осторожно подступая к огромному, светлому прямоугольнику. Пыль, движимая ветерком, качнулась длинным, плотным жгутом, ушла в угол, и Штольман протянул руку, не доверив зрению – на полу, почти сливаясь со светлыми, плотно подогнанными досками, четко виделся квадрат.       Звук был пустым и гулким – там, внизу, под этим едва заметным квадратом, было пространство и оно было не малым – Яков слышал звук и стучать снова, не имело смысла, как не имело смысла и размышлять – сейчас нужно было срочно, немедленно, убрать это, скрыть от чужого, ненужного любопытства. Штольман поднялся, машинально стирая с костяшек пыль и спешно, не задумываясь, принялся сгребать со стола все, что мешало. - Анна Викторовна, ежели желаете, пройдите к нам, умыться… - чужой голос прозвучал совсем рядом, почтительно, веско и дядя отозвался вместо нее: - Благодарствуем, Петр Егорович, с превеликим удовольствием.       Фраза показалась до странности беспечной, не к месту, но Анна с облегчением нырнула вслед за дядей в знакомую, облупленную дверь.        Это место полнилось воспоминаниями, но иного выхода не было – стоять среди любопытной толпы было немыслимо, и эта гостиница оказалась спасением. Она не была здесь долгие пять лет, но сейчас переступила порог без сомнений. - Вот сюда, будьте любезны, я сам подам кофе…или, быть может, в номер проследуете? - Что? – она поразилась фразе, но хозяин уже ушел и быстрый знакомый шепоток поразил не меньше: - Видишь ли, Аннет…я снял номер, в связи со сложившимися обстоятельствами, иди, душа моя, я буду ждать тебя в буфете, человек проводит… Распахнулась дверь, в спину легко толкнули, и Анна оказалась в туалетной комнате. - Однако, каков доктор! Разговоров теперь на год, не меньше, нужно будет поблагодарить, мы ведь толком и не поговорили…как твое лицо?       Дядя остался верен себе – он сидел за указанным столиком, так, словно ничего не случилось, и вскочил лишь затем, чтобы поухаживать. Его пространная фраза заключала в себе множество отточий, и эти отточия расставили недостающие звенья, в том числе и загадку, относительно пятна на щеке. На бледной коже четко проступили пятна от чужих пальцев, и Анна содрогнулась, внутренне представив картину. - А ты, что ты делала здесь, Аннет? Я, как ты уже поняла, был занят своим мироустройством… - дядя уже опустился за столик, занялся пирожным, и Анна ответила, как есть: - Случайно. Вчера мы не договорили, прости…Ты ведь знаешь, где сейчас Штольман, мне нужно его видеть…       Что-то звонко брякнуло, оборвав мысль, и Анна взглянула – дядя от изумления выпустил ложечку, но не заметил. Карие глаза внимательно, серьезно смотрели в глаза, и Анна отвела взгляд первой. - Ты не объяснишься? Знакомый дробный звук донесся до слуха, и Анна поднялась, взглянув коротко и устало: - Как знаешь, я сама найду. - Да что ты такое…Ах ты, боже же мой…- досадливо донеслось позади, но она не умерила шаг – дядя ничем не заслужил такого к себе отношения, но за эти полдня случилось слишком много всего. - Милая моя, что происходит? – он догнал, едва Анна спустилась и сделала пару шагов – Давай свернем, я тебя умоляю, здесь слишком много… чужих глаз и мне нужно сказать тебе…важное.       Дядя сделал упор на последнем слове. Он произнес его веско, через паузу и внутри появилось напряжение – Анна угадала, о чем пойдет речь. Ей вовсе не хотелось говорить, ни слова, за это утро она устала объяснять необъяснимое. - Итак…в городе неспокойно, этот подлец Ребушинский, раздавить его и то мало, я купил его пасквильный листок, ты прочтешь и все поймешь сама, но и это не самое важное…Я чувствую, что что-то происходит, что-то…- дядя запнулся, пытаясь подыскать слово и с губ слетело само по себе: - Ужасающее. - Да. Послушай, Аннет…- локоть молниеносно развернули, и Анна замерла, вглядываясь в знакомое с детства, лицо – такого за своим дядей, она не помнила. Он развернул ее на ходу, заставив остановиться и лицо его было мрачным. - Я долго размышлял и пришел к выводу…нам стоит уехать. - Ты в своем уме? Куда уехать? Зачем?       Карие глаза смотрели строго, так, как не смотрели никогда. Дядя снова, как недавно, словно не заметил ее протестующего тона, и это уже вызывало тревогу. - Ну, послушай меня, просто выслушай…- под локоть снова легла крепкая ладонь и Анна, взглянув вперед, поняла, что идти осталось недолго.        Они шли совершенно незнакомой дорогой, мимо маленьких, серых домов с хилыми, косыми заборами, и зеленая крыша суда на фоне серых, низких крыш, выглядела странно – вычурным, ненужным украшением среди серости. Слева показался очередной дощатый забор, и Анна шагнула вперед, рассеянно глядя по сторонам: - Нет, нет, я слушаю… - Сюда – за рукав дернули, ладонь оказалась в ладони, и Анна забыла обо всем – дядя вел ее по еле заметной тропинке, вдоль серого, грубого забора. Здесь, внутри густой сирени, было странно – сумеречно, прохладно и на мгновение Анне показалось, что она вернулась в очень далекое прошлое – в то прошлое, когда ей не было страшно и больно.       Шаги замедлились, родная ладонь выпустила руку, и Анна отшатнулась – прямо перед ней, из густых, сплетенных кустов, выросла фигура. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, дохнул холодом и шепот вылетел вовне хриплым, чужим сипом: - Вы кто?       Человек молча, повернулся, и душа замерзла – на голом, белом затылке зияла рана. Человек уходил, растворялся в сплетенных, подернутых солнцем, листьях и вместе с ним уходил холод – изнутри и снаружи. - Аннет? Ты… - дядя стоял в двух шагах, возле просторного проема в заборе, Анна моргнула и сделала шаг: - Я здесь…Я просто споткнулась. - Мы пришли, вот…это крыльцо.       Петр Иванович не шагнул в проем, он стоял, глядя куда-то в пространство и Анна, встала рядом, не решаясь шагнуть. Перед глазами расстилался маленький, уютный дворик. Так, с заднего двора, Анна никогда не видела это здание и сейчас, ей показалось, что она не в Затонске – настолько странным было ощущение.        Крохотное крылечко с треугольной крышей лепилось к зданию ближе к краю. Рядом, вдоль высокого цоколя, темной грудой громоздилось нечто странное, и это странное было здесь абсолютно лишним. - Пойдем, душа моя…все хорошо? Аннет? – дядя подал руку и Анна, без тени сомнений, шагнула вперед. - Я сам…- Петр Иванович взлетел на низкое крылечко, Анна услышала стук, взгляд рассеянно скользнул по стене, к окну и внезапно мир вокруг исчез, обратившись крохотной комнатой.        Тусклый свет керосиновой лампы освещал небольшое пространство, подчеркивая убогость обстановки – стол, конторку и огромный буфет, занимающий проход. Черный, вырезной угол словно сдвинулся в сторону и перед глазами оказался светлый, пустой квадрат. Внутри квадрата произошло движение, показался круглый, голый затылок и удар отозвался в душе – тупым, хрустким звуком. - Его нет, заперто – послышалось извне и сама фраза, словно захлопнула морок – вместо жуткой, глубокой раны на белом, голом черепе, возникло лицо – родное и живое.       Внутри что-то оборвалось и ухнуло, глубоко и больно. - Да что такое с тобой…черт…- дядя возился где-то рядом и взгляд окончательно прояснился – она сидела на низеньком крылечке, рядом, на корточках, распахнув дверцы того, что казалось лишним, сидел Петр Иванович и тщетно пытался что-то выискать в темных недрах буфета. Здесь, сейчас, она ясно видела, что это был буфет – громоздкий, старый, с сдвинутой вбок, но крепко сидящей верхней половиной. - Откуда это здесь? – звук вылетел неожиданно звонко и фигура на корточках, едва не опрокинулась на спину – дядя не ожидал подобного. - Все хорошо? А я, было, хотел…- дядя запнулся, заглянул в лицо и посмотрел на предмет, вызвавший вопрос – Это? Это, видимо, выбросили за ненадобностью…Аннет, я не вправе тебя терзать, но…- крепкая ладонь потянулась и Анна приняла руку. - Но объяснись, я все понимаю, прошло время, но поверь мне, я ничуть не поменялся, я желаю тебе только добра… - Я знаю…Как ты думаешь, где сейчас Штольман? - Откуда мне знать, душа моя, видимо, где-то в городе…Я умоляю тебя, пойдем домой…Мы не станем спешить, и ты мне обо всем расскажешь… - Нет, мне нужно в клинику, если хочешь, проводи меня, и мы поговорим. - Правда? Замечательно…Вот только время…Ты разве не едешь встречать гарпию? Прости… - Нет, но у меня есть к тебе просьба…Ты не объяснишься…не объяснишь всем?...- она оборвала себя, понимая, насколько глупо звучит эта просьба. Дядя съехал из дома только ради того, чтобы не встречаться с Олимпиадой Тимофеевной и ее просьба звучала странно. - Хорошо. Тогда…Я провожу тебя и успею на вокзал. Анна в изумлении остановилась, обернулась и встретила лукавый, искрящийся взгляд. - Мне неловко, Аннет…Ты, в самом деле, посчитала, что я не намерен тебе помочь? - Мне есть, что тебе рассказать…- в душе разливалось тепло и эти слова вылетели глухо, в родную, гладкую, пахнущую немыслимо тонким парфюмом, щеку. Вылетели легко, впервые легко за весь этот бесконечный день. - Беги, я отложу свое позорное бегство…до поры. – мягко шепнули в ухо и Петр Иванович отпустил ее на свободу.        До высокого, центрального крыльца нужно было лишь пересечь маленькую, круглую площадь и Анна пролетела ее мгновенно – мысль о том, что дядя смог ради нее поступиться многим, словно придала сил.       Она оглянулась, уже от двери, но знакомой фигуры за площадью уже не было – Петр Иванович Миронов не любил откладывать обещания в долгий ящик.