Реабилитация

- Анна Викторовна, как же хорошо, что вы здесь, я очень спешу, такой ужасный день…- фельдшер Ершов был, как всегда многословен и Анна по опыту знала, что перебивать его не стоит. Он уже подступил, как всегда, слишком близко и она отступила на шаг, не заботясь о том, как это выглядит.       Лицо Ивана Ивановича порозовело, но пыл он не умерил, снова шагнув ближе: - Александр Францевич занят в прозекторской, Иван Евгеньевич просил меня помочь, а вам просил передать, об одолжении, вы не могли бы заполнить за него карты? Он очень просил и даже извинялся… - Неужели? – это вылетело нервно, и Ершов таки отступил: - Хорошего дня…       Он тотчас, скачущей, странною походкой, моментально двинулся в сторону перевязочной, и Анна замерла, тупо глядя перед собой – это было слишком. Она не знала, зачем сейчас явилась сюда, до отпущенного ей Милцем времени оставалось еще два часа, но сейчас не могла понять, что чувствует.        Она была уверена, что об извинении Ершов выдумал – этому человеку свойственно было приврать и приукрасить действительность. Это было просто свойство, к этой особенности все давно привыкли, но сейчас она обнажила всю неприглядность ситуации – Анна четко уловила тон – слегка пренебрежительный и непозволительно панибратский. До этого момента фельдшер никогда не позволял себе подобного, и она знала, кому обязана столь мерзкой перемене.        Ей отвели роль клерка и эта мысль, показалась самой отвратительной из всех – в голове что-то вспыхнуло и свежий, летний ветерок ласково дунул в лицо – Анна не заметила своих действий, но это вовсе не поразило, напротив, вызвало нечто странное. Она вылетела на задний двор, и решение прилетело мгновенно, так, словно ждало только этого момента.        Анна шагала, сбиваясь на бег, поминутно взглядывая на запястье, и в голове роились мысли. Эти мысли были о себе – не о службе, сложностях, обидах и несправедливости – все это словно осталось там, позади, за порогом клиники.        Решение было авантюрным, оно словно явилось из далекого прошлого, но было до отвращения правильным – она устала брести наощупь. Брести, спотыкаться, падать и подниматься снова. Эти образные мысли летели также быстро, как и шаги и Анна влетела во флигель и замерла – она не обратила внимания на настежь распахнутые ворота.       Тишина в доме лишь подтвердила догадку и Анна, уже безбоязненно сделала то, что решила – густая, черная вуаль опустилась на лицо, старое, школьное пальто с пелериной скрыло узнаваемое платье, в руку, удобно, легла кожаная ручка баула, и дверь чулана захлопнулась за спиной. Взгляд снова, спокойней, метнулся к запястью, Анна вышла за ворота и свернула вправо – в конец улицы, туда, где возле чайной, на бирже, толпились извозчики. Ее не узнали, ее невозможно было узнать и, уже глядя на летящие мимо, знакомые с детства улицы, Анна выдохнула – она успевала. - Приехали, барышня! – добродушно донеслось до слуха, и Анна подхватилась с места: - Вы не могли бы проехать чуть дальше? - Могем, отчего ж нет-то – ухмыльнулся возница и добавил, тронув вожжи – возле приказчикова дома хорошо будет?       Она могла бы выйти там, где он предложил, но сам вид семейной, мироновской пролетки, вызвал сложные чувства. Пролетка проехала мимо вокзала и встала. Анна расплатилась, подхватила поклажу и спрыгнула на мостовую.        Все вышло более чем удачно – здесь рельеф улицы уходил вверх, на маленькую привокзальную площадь вели невысокие ступени и по этим ступеням сновали люди. Людей оказалось на удивление много, и Анна смешалась с толпой, удивленно озираясь вокруг и осторожно выискивая взглядом знакомые фигуры.       Стоянка была недолгой и суета вокруг, казалась неописуемой, но через мгновение в душе взволнованно екнуло – Анна узнала своих.       Среди редеющей толпы она видела лишь знакомую, модную шляпу и осторожно, не сводя с нее взгляда, попыталась подобраться ближе. - Вы не волнуйтесь так, это лишнее…- знакомый голос прозвучал очень близко и перрон качнулся – Анна узнала бы этот голос из тысячи. - Я все помню, до встречи, Яков Платонович, я все сделаю так, как должно. - Нисколько не сомневаюсь, удачи, Иннокентий Павлович, ступайте уже.       Второй голос был незнаком, и Анна обернулась, ощущая лишь одно – двойственность. Судьба сама вмешалась и послала ей встречу, но сама она явилась сюда за другим. Это, другое, гомонило за спиной, но взгляд упорно не желал уходить – Яков стоял в двух шагах и тот, с кем он говорил, обернулся уже из вагона. Тонкое, мальчишеское лицо исчезло, но Штольман не сдвинулся с места – он стоял, задумчиво глядя в пустой проем, и Анна осторожно обернулась. Родные люди оказались ближе, чем она думала. Мама стояла спиной, склонившись вперед и, выражения лиц мужчин едва не толкнул явить себя – оба Мироновых выглядели странно.       Они стояли рядом и сейчас, было очевидно, что это братья. Они были разными внешне, но общее потерянное выражение словно сроднило этих людей. Оба, как по команде, отступили назад, оказались ближе, и Анна услышала потрясенный тон Петра: - Ты знал? Господи боже… - Я знал, что она болела, но не мог себе представить…Что ты говорил, прости, я недослушал… - Я пытался объяснить тебе об Анне, нам всем нужно быть внимательнее, ты же умный человек, Витя, пойми, это не болезнь, это другое и это не исчезнет по мановению руки… - Я все понимаю, мы…повздорили сегодня, и я места себе не мог найти… - Ты должен поговорить с супругой, я серьезен, как никогда… - Договорим дома, Маше сейчас непросто. - Ей всегда непросто. - А где же Нюшенька? Я ее не вижу…- слабый, словно призрачный тон долетел до слуха, и Анна отшатнулась – из-за странно сгорбившейся, маминой спины выступил призрак. Это существо не было похоже на бойкую, имеющую на все свое, собственное мнение Олимпиаду Тимофеевну. Это была ее бледная, истощенная копия и она с трудом держалась на ногах. - Она в клинике, не смогла придти, вы увидитесь вечером…       Светлый, ни на что непохожий взгляд скользнул мимо и внезапно призрак преобразился. Сквозь тонкую, бледную кожу проступило лицо – прежнее, искаженное презрительно надменной гримасой, Анна отступила и спина уперлась в нечто, стоящее позади. - Осторожнее, барышня, вам нехорошо? – горячие ладони ловко подхватила под локти, и с губ слетело прежде, чем до рассудка дошел смысл: - Уведите меня отсюда… - Анна…- этот выдох, ее имя, прозвучало тихо, потрясенно, крепкие руки произвели иное действие, и лицо уткнулось в мягкую, нагретую солнцем, ткань. - Маша? Я чего-то не знаю? – эфемерный тон исчез, он взлетел над перроном, высоко, звонко и ей захотелось исчезнуть. - Пойдем, милая, я все тебе объясню дома… - Ну, наконец-таки, все встало на свои места, просто от сердца отлегло… - Петр, прекрати паясничать, не место… - Не делайте резкий движений, поздно…- тон был сбит, как и стук под ухом – сердце билось часто, нервно, но слова оказались кстати. Штольман шевельнулся, ловко забрав поклажу, и шепот шевельнул волосы – Действие еще продолжается.       Он пытался пошутить, и он был рад. Анна знала это, узнала по его сбитому, нервному тону, по шепоту и нервным движениям рук. Штольман застыл, нелепо отставив руку с баулом, но прижимал к себе легко, так, словно боялся сделать больно. Состав давно тронулся с места, мимо, вслед уходящему поезду, заспешили люди, кто-то толкнул в плечо и над ухом, нервно прозвучало – Извольте аккуратней! - Прощения просим, экие нежные…       Тонкий, протяжный свист заложил уши и Яков закрыл глаза. Он много раз именно так представлял эту встречу, но все это было плодом воображения. Встреча оказалась совсем не такой, но сейчас судьба сжалилась и послала это – странное приключение, похожее на чудо. Анна словно застыла в руках и стук колес, словно звучал внутри – высоко, в горле, мешая думать и говорить.       Перрон опустел. Мироновы неровной стайкой удалились за здание вокзала, но он не спешил отступить. Каким бы мизерным ни был шанс, упускать его он не мог. Мысли явились, засуетились и вслух, внезапно, вылетело совсем не то, что должно: - Что за маскарад…теперь, как добропорядочный горожанин… - Это не смешно. – Анна шевельнулась, и волшебство исчезло – тон был странным – трагичным, горьким и Яков застыл, не зная, что сказать. Анна не подняла вуаль, но пришла в себя – она отступила, огляделась, и он шагнул ближе: - Я знаю короткий путь, нам не стоит… - Хорошо. – Анна кивнула, позволив взять себя под локоть, и сама задала тон шагам. Теперь они мало походили на романтическую пару, скорее на спешащую к ужину супружескую, эти странные мысли показались на редкость глупыми и Яков попытался сдержать летящую вперед тонкую фигурку. - Я искала вас, но нашла нечто странное…нам нужно поговорить.       Они шли уже знакомой тропинкой и Яков молчал. Анна шагала рядом и успокаивалась, он чувствовал это и старался не мешать. Острый локоток вскоре перестал дрожать, шаг стал легче, уверенней, но Штольман не спешил вмешиваться – сегодня, здесь и сейчас, решалась судьба и каждое сказанное вслух слово, могло оказаться роковым.       Анна догадалась, куда они шли, он понял это, когда она ловко, там, где нужно, нырнула вперед, в узкий, сказочный ход из сплетенных листьев, и он просто смотрел, не отводя взгляд. Тонкая фигурка лишь на мгновение задержалась возле широкого лаза, и Яков тотчас метнулся вслед: - Не волнуйтесь, после пяти здесь никого нет, нам…никто не помешает.       Хрупкие плечи дрогнули, но Анна не обернулась, и он поспешил обогнать летящую вперед фигурку.       Дверь, без скрипа, распахнулась, ключ легко повернулся в замке и Яков обернулся и застыл – Анна смотрела мимо, в угол и он не мог понять, что это означает. В кабинете было сумеречно – солнце ушло, закатившись за здание и сейчас, Яков не мог рассмотреть выражение тонкого лица. - Это здесь, это… - фигурка покачнулась и ладони, привычно взлетели, подхватывая легкую ношу. - Все хорошо, я… - Вот так, вы посидите, я поставлю чайник, у вас ледяные руки…- теплые губы коснулись пальцев и Анна, инстинктивно отдернула руки.       Темные глаза взглянули странно, но Штольман не произнес ни звука. Он отшатнулся, отступил, чем-то загремел за спиной и Анна быстро, смахнула ненужную влагу с ресниц – сейчас она не могла позволить себе слабость.        Она не могла позволить себе многое – чувства, слова, ощущения – все это явилось разом, там, на людном перроне вокзала и все это словно пробило брешь, трещину в задубевшей, жесткой корке на ране. Позади знакомо чиркнуло, и она обернулась на звук. Штольман, неловко, боком, поставив на угол конторки керосинку, пытался разжечь огонь. Спички ломались в длинных, тонких пальцах и слова слетели, не связавшись ни с чем – ни с разумом, ни с решением: - Я помогу. Высокая фигура замерла, Анна подступила ближе и осторожно, едва коснувшись, забрала из дрожащих пальцев коробку: - Вот так… - крохотный огонек коснулся фитиля, разгорелся под круглым, неровным дном закопченного чайника и вслух, совершенно неожиданно, откуда-то из глубины души, вырвался тихий смех. - Я задерну шторы.       Он был немногословен, этот, новый Штольман, но был очень похож на прежнего – свои эмоции он выражал делом. Анна давно заметила эту его странность и сейчас, глядя на то, как Штольман деловито, но нервно, закусив губу, дергает ни в чем не повинную занавесь, поняла одно – исполнить то, зачем она пришла, будет невероятно трудно.       Здесь, в этом кабинете, где-то под полом, в углу, лежал труп. Она узнала это место тотчас, как вошла, но говорить об этом сейчас, было не ко времени. Ей много нужно было сказать, так много, что она не знала, с чего начать. Штольман справился со шторой, щелкнул чем-то за спиной и кабинет озарился знакомым, мягким, зеленоватым светом.       Место было иным, они сами были иными, но время снова словно повернуло вспять. « Вы оставили ее?... Столицу?... Нет, женщину…» Память четко выверила точку отсчета, вернув самое важное – момент, когда все началось. - Вы хотели мне что-то сказать…- тихо прозвучало наяву, и Анна кивнула не словам – мыслям. Вольно или невольно, Штольман повторил себя – ровно так, таким же тоном, он однажды задал тот же вопрос.       Анна словно затаилась, вернувшись на стул и Яков, колдуя над стаканами, не выпускал из виду тонкий, замерший профиль. Профиль легко, словно Анна говорила сама с собой, временами склонялся вперед и снова, гордо, взглядывал перед собой. Он был уверен, что Анны сейчас здесь нет – она была где-то далеко, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит.        Он зажег свет и легкая, светлая улыбка смягчила серьезное, горькое выражение. Она вспомнила, вспомнила что-то хорошее и тогда, он позволил себе вмешаться – время пришло.       Анна кивнула в ответ на его слова, и Яков огляделся, позволив себе на мгновение отвлечься. Здесь, сейчас, время словно отхлынуло в прошлое. Он знал, что там, за шторами, еще светло и знал, что прошли годы, но сейчас ему показалось, что нет. В странном, зеленоватом свете старой лампы мир исказился и ему, на мгновение показалось, что сейчас случится чудо – фигурка, замершая на стуле, обернется и улыбнется детским, искренним любопытством. « Говорят, в Петербурге, вы были…»       Фигурка качнулась, Анна подняла взгляд, и Яков с болью ощутил иное – он ошибся, такого взгляда он не помнил. Темный, сумеречный, взгляд смотрел в душу, но затаенная боль читалась в нем настолько ясно, что внутри словно лязгнуло – жестко и жестоко. Капкан захлопнулся. Настоящее явилось мгновенно и вместе с этим ощущением явилось все – все, вплоть до ощущения тяжелого, кандального железа. - Я…должна, прости…- голосок дрожал, что-то коснулось плеча, легко, почти неощутимо и Яков моргнул, вернувшись на землю. Анна уже прошла мимо, к окну и он повернулся вслед. Горький ком стоял в горле, мешая дышать и думать и пальцы машинально, наощупь, схватили стакан. - Я должна. Выслушайте…Вчера, вы не сказали мне, зачем мне нужна охрана, но сегодня я, кажется, поняла это сама.       Комок провалился внутрь, вместе с огромным, горячим глотком и Яков опустился на стул, не сводя взгляда с тонкого, словно чужого, лица. Анна уже обернулась. Она стояла, сложив руки, обхватив тонкими пальцами, локти и смотрела ему в лицо.       Она заговорила снова, и он смотрел в ее глаза, чутко улавливая каждое слово. Она не стала иной, нет, он снова ошибся, но эта мысль, светлая, легкая, пролетела где-то далеко, потерявшись в жестокости смысла. То, о чем говорила Анна, оказалось страшнее любого кошмара. - Этот маскарад…я сама не знаю, отчего так случилось…Внезапно, мне захотелось увидеть все со стороны, узнать то, что скрыто, это было глупо. Глупо и мерзко. Я противна сама себе.       Анна вынесла себе приговор и обернулась к окну. В голове снова и снова пролетало услышанное, но Яков заставил себя остановиться – здесь, сейчас, было важно другое. Она искала защиты и утешения. Он не перебивал ее, с ужасом вслушиваясь в речь, но видел, и другое – видел и чувствовал. Сейчас нужно было ответить и сделать то, что должно – объяснить ей, что она права и дать надежду.       Что-то случилось там, на перроне и это что-то было светлым. Что-то изменилось за секунды. Он помнил уничижительные взгляды Мироновых, понимал, что то, что случилось, усложнило и без того сложное, но здесь, сейчас, он знал, что все решаемо. Сейчас нужно было обратить сложность во что-то менее мрачное, и он сделал то, что прилетело на ум, быстро и просто. - Анна…Викторовна, чаю? У меня здесь нет ничего…кроме…       Слова оказались настолько странными, что Анна вздрогнула и обернулась, не понимая. Взгляд ошалело считывал то, что видело зрение, но тяжелый мрак, накрывший душу, исчез, ушел. Штольман шуршал в углу, в том самом, о котором еще не было сказано, и мозг на мгновение дал сбой – Яков обернулся, и выражение его лица словно отпечаталось внутри – он улыбался. - Не сочтите за наглость, но…чем богаты…       На стол опустился лист, поверх него легло нечто, смутно напоминавшее пирожки и она смогла шагнуть ближе. Штольман, абсолютно спокойно, по- хозяйски метнулся назад, вернулся, и над ухом прозвучало нечто, не менее странное: - Ужин не царский, но горячий…- под коленки что-то толкнулось, и Анна пришла в себя.       Штольман подтянул стул, сюда, в угол, к столу и сейчас она чувствовала странное – где-то там, под ногами, под крепким дощатым полом, лежало мертвое тело, но ей не было страшно и больно. Она просто знала об этом и знала, что сможет помочь этому странному призраку обрести покой, как знала и то, что он не обидится, если помощь придет чуть позже.       Над стаканами вился парок, свет мягко освещал живое, большеглазое лицо и весь кошмар, являвший собой действительность, отступил. Пальцы, уютно обхватили граненое тепло, Анна сделала глоток и закрыла глаза – покой, которого она так хотела, наконец, пришел. Штольман коротко вздохнул и заговорил.       Она не могла открыть глаз, слушая его поначалу спокойный, ровный тон, но по мере того, как объяснение разворачивалось, облекаясь в четко подогнанные, медленно льющиеся слова, тон обращался в нечто неровное, нервное и пальцы, до боли вжимались в твердое, горячее стекло. - Зачем я ему? – слова вылетели в пустоту, и Анна открыла глаза. Штольмана не было, его стул был пуст, и ответ прозвучал извне, глухо, но быстро: - Я не знаю.       Он сказал ей правду, как и все о чем говорил прежде и вопрос оказался не нужен. Он не мог знать, зачем, просто потому, что был нормален. Он мог лишь предполагать и только, что и делал мгновениями ранее, рассказывая о своем и попутно, как умел делать только он, объясняя и ее неясные, граничащие с безумием, догадки. - Но я знаю, зачем он устроил, все иное…Ему нужны вы, ему нужно убедиться в том, что ваш дар, он есть…- Штольман запнулся, подтянул стул ближе, и Анна оборвала размышления. - Ум, расчет, дар и тщеславие…Он хочет хаоса и ему нужно сделать вас уязвимой,…и он где-то близко…       Темные, беспокойные глаза смотрели прямо в глаза, Яков был здесь, рядом, стоило протянуть руку, но страх, холодный, вязкий, сковал тело. Мысли спутались и вслух, в ответ на этот беспокойный взгляд, вылетело сипло, едва узнаваемо: - Почему…рядом? - Потому что я не верю, что он сверхчеловек…- Яков произнес это глухо, сквозь зубы и страх, липкий, парализующий рассудок, отпустил.       Штольман не придвинулся ближе, не взял ее за руку, не сделал ни единого движения, но эти слова бальзамом пролились на испуганную душу. Штольман был зол, полон решимости и она узнала это жесткое, если не жестокое во всем – в тоне, взгляде и действии – он отвел взгляд, резко поднялся и шагнул за спину. - Все просто…Вы сами подтвердили это…Это убийство, бессмысленное, вне человеческого понимания, это его рук дело, я уже видел подобное…и то, что…- тон стал нервным, обрывочным и она поднялась, обернулась: - Да, я поняла, и вы правы…теперь я его чувствую, это…отвратительно, он не человек…       Он не смог сидеть и смотреть ей в глаза. Они говорили о жутких вещах, но внезапно здесь, сейчас, вспомнилось другое – теплый, полный сочувствия взгляд и тепло тонких пальцев – « Вам нужно отдохнуть».       Сейчас в синих, огромных глазах плеснулся страх, и душу накрыло темное – не раздражение и не злость – ненависть. Слова легко слетали с губ, косноязычно, но легко, рваными фразами, в тонкую, прямую спинку и он замер, не закончив фразы - фигурка шевельнулась и вскочила на ноги. Анна шагнула ближе, странно, словно наощупь, высказывая вслух то, что он должен был сказать сам, и бороться с собой стало ни к чему. - Нет…Он зло и это зло…нужно уничтожить…Я…- голос умолк и вместе с ним исчезло ощущение – горячего, сбитого дыхания.        Под пальцами ощущалось тонкое сукно, но она слышала стук. Нервный, быстрый, он толкался в пальцы, в ладони, и все потеряло значение. Опасность, неясности, страх – все ушло, остался лишь этот стук. Он звучал внутри, сообразно собственному, частому стуку сердца, но холод уже подступал, вызывая одно – сожаление. Знакомое, выхолаживающее душу, чувство явилось мгновенно и заполнило собой все пространство, накрывая с головой. Ледяной ветер коснулся волос, и вовне прозвучало, чужое и жуткое: - Обернись… - Что такое? Что?? – взволнованный, родной голос звучал здесь, рядом и это ощущение – защиты – не дало провалиться во мрак.        Призрак устал ждать, и был зол. Зол и обижен. Ей не хотелось оборачиваться, но эти чужие чувства, оказались сильнее – жалость внезапно накрыла душу и она отшатнулась. - Там…- Анна произнесла это короткое слово близко, глядя в лицо, и ответ вылетел так же коротко - Что? Бледное до прозрачности личико было так близко, что он ощущал дыхание – легкое, словно дуновение ветра. - Там, позади…призрак, он… - белые губы почти не разжимались, выталкивая слова, и Яков сделал то, что должно – подхватил до странности безвольное тело и усадил на стул. Теперь Анна смотрела мимо. Обморок, которого он боялся, не пришел и тоненькие, хрупкие пальцы оказались в руках. - Кто вы? Анна задала вопрос, напряженно вглядываясь в темную притолоку и, через мгновение тонкое лицо исказила досада: - Он ушел…Он обижен…Я не сказала раньше, здесь…где-то здесь есть лаз…- холодные пальцы выскользнули из рук и вернулись – Анна машинально искала опоры, склонившись в темноту. - Вы уверены? Вы хотите сказать, что здесь…труп? - Я не знаю, но…- она осеклась и тут же продолжила, принимая помощь – Думаю, так оно и есть…Его ударили здесь…и бросили умирать…       Внутри, в душе не было ни страха, ни неловкости, ни отчаянья. Что-то светлое, мягко, быстро, обняло душу, и Анна замерла, стараясь сохранить в себе это эфемерное ощущение. Все вернулось. Вернулся не только дар, но и любовь. Она вернулась там, на перроне, вернулась вся, целиком и изгнала все лишнее – неловкость, скованность и сомнения. Она была хрупкой, как первый, тонкий лед и сейчас нужно было удержаться, не бросаться напролом, идти осторожно, шаг за шагом, так, чтобы тонкий лед не хрустнул, не обломился под неосторожным шагом.        Штольман держал ее за руку, но трепет уже ушел, и это было благом – здесь, сейчас, они, в самом деле, вернули то, что потеряли – доверие. - Он ушел? Или все еще обижается? – Штольман понял, он все понял, словно прочитал мысли и это чувство, не мысль, вызвало то, чего не случалось давно – желание подхватить. - Это не смешно, как же вам не совестно…Который час?       Анна произнесла эту косноязычную, рваную фразу, но легкую, тонкую иронию он уловил. Уловил, и явилось что-то, чему он не знал названия. Это ни было растерянностью или неловкостью, это было чем-то иным, но размышлять надо всем этим, не было времени. Анна задала вопрос странным, очень знакомым тоном и он поспешил: - Семь с четвертью…Я провожу вас…- слова внезапно закончились, мысли завертелись, налетая друг на друга, и он не успел – Анна шагнула к двери и застыла перед ней: - Ко мне он больше не придет, я знаю…Нам нужно понять, кто он…и я сейчас не об этом…- тонкая рука изящно взлетела и опустилась – Верните мне мой головной убор и откройте дверь…душно…       Ей в самом деле стало душно и пальцы дрожали, сдергивая густую, черную сеть вуали. Свежий воздух, прохладой коснулся лица, позади, щелкнул ключ, и под локоть тут же легла горячая ладонь: - Все хорошо?       Он беспокоился и волновался, Анна слышала короткое дыхание, ощущала, как подрагивает под локтем ладонь и пыталась подобрать слова. Идея прилетела раньше, чем она произнесла ее вслух, но внятно сказать не вышло, и она знала, почему. Это решение он не воспримет просто. Он начнет возражать, в этом она была уверена и поэтому, слова требовалось подобрать. Подобрать так, чтобы возразить было невозможно.       Синие сумерки накрыли город. Там, из окна, они казались черными, но здесь они были иными – зыбкими, как и ощущения. Он открыл дверь, тонкая фигурка легко шагнула за порог, замерла, и он услышал легкий, облегченный выдох. Услышал, вернулся погасить свет и за эти короткие мгновения понял еще одно, важное – Анна изменилась и ему, нужно было к этому привыкнуть. Та, прежняя Анна никогда не вышла бы, не ушла, сказав то, что сказала эта. Она бы сдвинула стол, нашла лаз и не остановилась бы ни перед чем. Это открытие не огорчило, но озадачило, и он растерялся.        Он ненавидел это чувство – растерянность, но сейчас ощущал именно это - оно сбивало с мыслей и не давало четко, так, как нужно, облечь в слова то, о чем он сказать не успел. Нужно было составить план действий и убедить Анну в том, что ее помощь не нужна. Он знал, на что она способна в желании его защитить и понял, что ничто не изменилось – понял там, на перроне.       Это понимание прочно поселилось в душе, оно грело, отогревало то, что, казалось, заледенело напрочь и это странное ощущение также сбивало мысли.       Анна шла рядом, молча, легко шагая, и думала о чем-то своем. Она не возразила, когда он потянул ее на свет, за угол здания суда и сейчас Яков хорошо видел лицо – иное, чем он помнил, но невообразимо прекрасное. Взгляд быстро скользнул мимо, облетел пустынную площадь и замер на созерцании узких, изящных туфелек.       Тревожные мысли ушли, перед глазами снова полетел перрон, и ладонь скользнула до тонкого, хрупкого запястья. - Нам нужно пойти туда, сейчас. Я уверена, что смогу понять, кто он. - Нет.       Темные глаза смотрели прямо в глаза. Яков ответил так быстро и так коротко, что она не успела понять, но успела почувствовать. Он мгновенно развернул ее к себе и сказал это короткое слово так, что возражения застряли в горле – это был четкий, как приказ, отказ. - Но почему?...- этот вопрос вылетел жалко и в жестком, сухом лице что-то дрогнуло: - Вы не понимаете…       Взгляд ушел – Яков отвернулся, глядя в темноту и внутри, что-то сжалось, скрутилось до боли. Ей хотелось протянуть ладонь и стереть с его лица жуткое, больное напряжение, но пальцы словно застыли, вцепившись в мягкий, холодный рукав. Мысли не метались – взгляд, словно прикипел к впалой, жестко сжатой маске и рука осторожно расслабилась, тронув застывшее плечо: - Тогда объясните, я…хочу понять… - Я попытаюсь…       Сумерки превратились в ночь, но она заметила это только сейчас – тогда, когда пролетка дрогнула и встала. Штольман давно замолчал, но рассудок очнулся лишь сейчас, в ответ на слово.       Собственное имя снова, уже эхом, отозвалось внутри и Анна, не глядя, приняла поданную руку. - Я…пришлю записку…- это прозвучало до странности неуверенно и взгляд, таки, взлетел, быстро, остро желая увидеть хоть что-то иное, не такое, что отмечал слух и изумился, ошеломленно всматриваясь в перемену – маски не было. Штольман ждал, осторожно, легко улыбаясь ей в лицо, и ответ вылетел сам, как выдох: - Нет…Я знаю, кто нам сможет помочь… - Ваш дядюшка? Я угадал? – Штольман отступил, увлекая ее за собой, свет фонаря озарил бледное лицо, и Анна, ясно увидела еще одну перемену – глаза поменяли цвет – в темных, серых колодцах сверкнули ясные, зеленые искорки.        Она забыла, как это бывает. Пять долгих лет эти глаза снились ночами, но никогда не были такими, какими предстали теперь – серыми, темными, полными неведомой печалью. Сейчас, сию минуту, вместе с иным, тем, что вернулось чуть раньше, вернулось и это.       Анна замерла, глядя в лицо и он почувствовал то, чего не чувствовал давно – легкость. Тяжесть, остатки ее, канули минутами ранее и сейчас он увидел то, что видел ночами, долгими, словно вечность – искреннее, живое восхищение. Анна моргнула, смутилась, растерянно огляделась вокруг, и он шагнул ближе, пытаясь помочь: - Что-то не так? - Баул…Я забыла его там… - Там есть что-то ценное? - Я…я не знаю…- синие глаза взглянули в упор, посветлели и Анна засмеялась, тихо, так, как смеялась когда-то – чуть смущенно и чуть озорно – Боже мой…ему триста лет…Я… - Мы поговорим еще, я очень надеюсь… - На мое благоразумие? – ей не хотелось возвращаться в драму.       Легкое выражение на лице Якова исчезло за мгновение и ей захотелось его вернуть, но ничего не вышло. Он не подхватил тон, но сделал иное, и дыхание перехватило, едва она поняла намерение – теплые губы легко, нежно, коснулись ладони. Штольман выпустил руку, отступил, глядя в лицо, и вскочил на подножку пролетки.       Темный силуэт отдалился, канул во мрак и остался лишь звук - скрип рессор и шорох колес.       Все стало проще и сложнее. Во сто крат проще и в тысячу – сложнее, но все встало на свои места. Теперь ей было понятно все, кроме одного – явление Нежинской стояло отдельно, особняком. Это не было связано с тем, что происходило вокруг и Яков в своем коротком, четком объяснении ни разу не упомянул о ней – женщине из прошлого.       Он снова был прав. Он внимательно слушал, а она в своем желании избежать недомолвок, сказала лишнее. « Он совершенствует свой дар и то, что на этот раз вы его чувствуете, это не случайность. Он рядом и ищет способ приблизиться…Возможно, он этого и хотел, чтобы вы сами явились и упрочили эту связь, это ловушка…я вовсе не уверен, но рисковать…»       Яков оборвал себя, заговорил о призраке, уточняя детали, отвлек ее этим, но она уловила сожаление – он сожалел о том, что сказал о своей неуверенности. Он был очень осторожен, этот новый Яков Штольман, но не изменился в одном – ее безопасность была для него важнее всего. – Даже важнее долга… - это ни было вопросом и ни было утверждением, но было догадкой и хрупкое ощущение тепла – ушло.       Теплый, неясный свет озарил широкое крыльцо, и Анна вздрогнула – она не заметила ничего – ни того, что толкнула кованую калитку, ни пути. Она забыла о том, что теперь для того, чтобы попасть домой, нужен ключ и сам ключ она забыла тоже – он лежал в чулане, в брошенном в спешке ридикюле.       Дверь, без скрипа, отворилась, и Анна осторожно шагнула в тепло. Где-то далеко слышался разговор, еле различимый звон посуды и этот уютный, домашний шум отогнал тревожные мысли. Семья решила ужинать без нее, и это не было новостью – она часто задерживалась в клинике и со временем все привыкли, но сегодня все было иначе.       Старая хламида и ветхая шляпка, были сброшены, кожаная ручка ридикюля привычно легла в ладонь и Анна, без страха шагнула по коридору. Все сложилось так, как сложилось и сейчас эта короткая мысль, решила все. Ей уже не было стыдно за себя так, как там, на перроне – здесь и сейчас она была должна, просто обязана знать все до конца. Всегда, с самого детства ее интересовали причины, не следствие и это сыграло свою роль позже – выбрать медицину определила сама судьба.       Двери в столовую были распахнуты настежь и прислушиваться, она не стала. нужно было взять себя в руки и войти, войти, пока решимость не ушла. - Да что вы, в самом деле, Андрей Петрович… - Аня, ну наконец-то, мы извелись, где ты была?? - В самом деле, Анюта…       Виктор Иванович не договорил, но Анна чутко уловила тон – отец был взволнован, но осторожен. Этот осторожный тон ничуть не походил на то, что она слышала днем, и сердце застучало спокойней. Тети за столом не было и это тоже было благом – судя по тому, что она слышала на перроне, все было еще сложнее, чем казалось. - Где тетя? Надеюсь, ничего не случилось? – высказаться вышло легко, и Анна добавила, не глядя, опустившись на свое место – Я задержалась в клинике, нужно было помочь в перевязочной… - Да, да…Петр Иванович рассказал нам, какой кошмар, с мальчиком все хорошо? – тон был до изумления осторожен, и Анна взглянула – Мария Тимофеевна была совершенно искренна, но странна. Она мгновенно отвела взгляд, быстро переглянувшись с супругом, и Анна порадовалась тому, что можно отвлечься – Лиза подала суп. - Олимпиаде нездоровится, она уже легла, однако…Есть еще одна новость… - Маша… Мама умолкла в ответ на этот укоризненный тон отца, и Анна спросила, помешивая суп: - Я должна о чем-то знать? С мальчиком все будет хорошо, я очень на это надеюсь. - Странное происшествие… - дядя попытался помочь, но его бесцеремонно оборвали: - Ничего странного, самая странная странность в другом, я даже не знаю… - Мы можем спокойно поужинать? – Виктор Иванович успокоил всех, он словно поставил точку, и Анна решила не вмешиваться. Все вели себя странно, но того, чего она опасалась, не случилось.       Папа заговорил о другом, о том, что неимоверно взлетели цены на дрова, дядя подхватил тему и Анна, слушая эту мерную беседу, смогла ощутить вкус еды. Мама молчала, но временами бросала странные взгляды, и чего в них было больше, Анна никак не могла понять. Мария Тимофеевна словно боролась с собой, временами сдвигала брови, временами взглядывала на отца и Анна заключила, что до ее появления, здесь было жарко. - Я, пожалуй, пойду, устала очень…не тревожьте меня…       Трое за столом молча смотрели ей в лицо и у каждого было разное выражение. Папа улыбнулся и кивнул, Петр Иванович завозился на стуле, в явном желании вскочить, но мамино лицо внезапно вспыхнуло негодованием и это негодование вылетело вслух: - Витя! - Анюта устала…- папа сказал это веско, и Анна улыбнулась ему: - Хороших снов… Ей уже не нужно было знать. Дядя привстал было, незаметно делая в воздухе некие пассы, но она лишь покачала головой : - Завтра…Все завтра…Не будите меня, не нужно… За столом возникло немое замешательство – мама была в отчаянии и, уже в спину долетело тихое и гневное: - Ей нужно сказать…Как ты мог… - Зачем? Она все узнает завтра…Ей и без того непросто, зачем ей бессонная ночь? - И в самом деле…       Они все берегли ее, по своему, но берегли и внутри, как совсем недавно, душу обняло что-то очень легкое, теплое.       Тоненький силуэт исчез, словно растворившись в свете фонаря, и Яков произнес в темную, согнутую спину: - На Слободскую, к дому доктора. - Как скажете, барин… - пролетка взвизгнула на повороте, и Штольман поежился, поднимая воротник – осень.        Озноб, знакомо, задрожал внутри и Яков обхватил руками предплечья – он знал, что изгнать это силой мысли, невозможно, но знал, как об этом забыть. Забыть, хотя бы на малое время.       Кем бы ни был призрак и как бы он не был обижен, он мог подождать. Сейчас хотелось лишь одного – добраться до теплого, уютного домика Милца, расслабиться, вытянуть ноги и поесть. Он усмехнулся собственной мысли – странная очередность этого « одного» показалась забавной. День оказался странным – наполненным разным, но самым главным оказалось совсем не то, что утром.       Спокойствие не пришло, но тревога, так и не ушедшая за все эти три дня, отступила. Она не ушла совсем, она задремала где-то очень глубоко, и он позволил ей это сделать. Хрупкий мостик, сегодня стал прочнее. Он не стал надежным, но и ни был таким, каким казался вчерашним вечером – призрачным, как туманная дымка. - Приехали, барин! – зычный возглас выдернул из размышлений и Яков наскоро расплатился, соскочил и огляделся.       Название улицы говорило само за себя – разновеликие дома по обе стороны дороги, темными тенями уходили к центру. Справа от калитки дорога уходила вниз, пропадала во мраке, и казалось, что там, дальше, нет ни искорки жизни. Он знал, что это не так – дорога просто уходила влево и вниз, на грубый бревенчатый мост в слободку, но сейчас внезапно ощутил странное – здесь, сейчас, он словно оказался между двух миров и эти миры не соприкасались друг с другом.       Ключ легко повернулся в замке, уютный свет окон поманил к себе и Яков вошел и улыбнулся – здесь и в самом деле было уютно. Уютно, тепло и тихо. Хозяина не было ни в передней, ни в столовой и Яков шагнул было по направлению к кухне, но замер, мельком взглянув вперед.       Доктор стоял на пороге маленькой спальни, и лицо его дрожало ровно также, как нынешним сумрачным утром. Он стоял, смотрел в глаза, молчал и Яков понял, что произошла катастрофа. - Я…Простите меня, Яков Платонович…Это случайность…Все это лежало на полу, ветром…видимо и я это…подобрал…       Мысли не засуетились, они просто не пришли, и в пустом рассудке возникло не словом, ощущением – Пусть. Доктор шевельнулся, бумаги в его руке отозвались жестким, картонным звуком и Яков развернулся, не чувствуя ничего, кроме облегчения: - Не нужно извинений, я объясню…Несите это в столовую.