Реабилитация

      Странный, знакомый, внушающий спокойствие, запах смешался с иным, едким, тревожным, взгляд метнулся к свету и рассудок поразился – солнце щедро лилось в окно и это живое, чистое сияние не совмещалось с тем, что уловило сознание – мертвым, въедливым запахом гари. - Черт…- ругательство задавленно слетело вовне и Яков замер – только не сейчас. В голове поплыло тотчас, как он сел на постели и сейчас нужно было не допустить слабости взять верх. « - вы оказались здесь весьма вовремя, все обойдется без фатальных последствий, разве что приступы могут попортить жизнь, однако жизнь…не что-то иное…» Доктор тюремного лазарета был многословен, но прав – жизнь, какой бы она не была тогда и какой бы не стала теперь, была лучше смерти.       Знакомый звон в голове умолк, слабость отступила и Яков, стараясь не делать резких движений, отвлекся иным. Выбирать наряд было недосуг – запах гари лился из распахнутой форточки все явственней и взгляд лишь на мгновение задержался на серой папке – это нужно было надежно убрать, вчерашняя беспечность стоила многого.       Чистое, идеально вытертое зеркальное стекло отразило лицо, и Яков передернулся, занявшись делом – смотреть на собственную бледную тень, было мерзко. - Яков Платонович… - стук в дверь последовал тотчас за осторожным тоном и Штольман плеснул в лицо до озноба холодную воду: - Я уже выхожу!       Ответа не последовало – из-за двери долетел далекий звон и Яков, уже удовлетворенно взглянул на свое отражение – лицо приобрело бледный, но достойный вид. - Утро доброе, Яков Платоныч, угощайтесь…- доктор повел рукой и улыбнулся – Чем богаты, как говорят… - Что случилось? Что-то горит? Доброе утро…- высказаться вышло нервно и Яков, поспешил исправить ситуацию, приняв приглашение.       На небольшом, овальном столе исходили ароматом две кофейные пары, бутерброды с ветчиной внушительным рядком розовели на белом блюде, и отвлечься вышло на удивление просто. - Ну…Поскольку за нами никто не явился…что бы там ни случилось, это не трагедия…Мы не договорили вчера…- тон сделался осторожным, вкрадчивым и Яков взглянул через стол: - Я обрисовал общую картину, вы же понимаете… - Да, конечно…- Милц откинулся назад, внимательно взглянул в глаза и Яков понял, что вчерашний разговор не окончен.       Разговор оказался коротким и Милц был настолько поражен услышанным, что не задавал вопросов, но, похоже теперь, вопросы возникли. Этот человек был любопытен от природы, но его любопытство было высоким, не мелочным и сейчас Штольман просто решил ждать. Пауза затягивалась, бутерброды на блюде убывали и Яков, было, подумал, что доктор решил отложить разговор, как Милц подал голос: - Еще кофе? Вы ешьте, Яков Платоныч, вам нужно хорошо питаться…       Фраза была удивительной и Яков, глядя в широкую спину доктора, заподозрил неладное. Этот человек был не только любопытен, но и весьма наблюдателен. Обсуждать с Милцем свои, собственные проблемы, никоим образом не входило в планы и где-то внутри колко шевельнулось почти забытое чувство – раздражение. - Все просто, Яков Платоныч…- на стол опустилась дымящаяся полная чашечка и Милц добавил, неспешно удаляясь на свое место – Я слишком много видел подобного, чтобы не понять и никакого чуда в этом нет…Ко всему вчера вы все утро бродили в сырой траве…да и в целом вы не производите впечатления человека, побывавшего на водах. Поначалу я, было, подумал о другом, более коварном, но нет…- Милц ловко ухватил последний бутерброд и Яков вскинул взгляд – он не ошибся, Милц улыбнулся: - Не хотите, не будем об этом. - Нет, не хочу. Александр Францевич, вы ведь, о другом хотели, я прав? - Да, друг мой…простите мне мое любопытство, но вчера…я не мог уснуть, этот человек…Ведь, по сути он гений…гений зла…       Кофе одним большим глотком обрушилось внутрь, и раздражение вылетело наружу: - Гений?! - По сути да…Но я, в самом деле хотел о другом…Вчера вы умолчали о главном, причине…отчего он выбрал Затонск, но я понял сам…- Милц отвел взгляд и добавил, снова взглянув в лицо – Анна Викторовна…это его цель? Но зачем… - Мне нужно идти. Благодарю за завтрак. – вышло сухо, если не зло и Яков, шагая в переднюю, услышал позади недоуменное: - Яков Платоныч…Постойте! Да постойте же вы…       Этот демарш был лишним, и он понял это, едва вылетев в переднюю. Вчера он рассказал Милцу о том, о чем не должен был говорить и то, о чем доктор догадался сам, уже не было тайной. Помимо любопытства, Милц обладал логичным умом и никогда не жаловался на память. Он сложил события прошлого и настоящего, только и всего и сейчас, стоя на крыльце, Яков ощущал одно – стыд, стыд за собственную ненужную эскападу. - Вы не пожалели, что приняли мое предложение?... - Нет. Я прошу прощения, Александр Францевич… - Пустое…- доктор возился за спиной, закрывая дверь и Яков постарался выразиться короче, насколько смог: - Вы правы, но об этом позже…Вы чувствуете запах? - Еще бы…он меня с постели поднял…Боже правый…       Яков оглянулся на это потрясенное, проследил за взглядом Милца и похолодел – густые клубы дыма, как диковинные цветы, черно-серыми бутонами поднимались совсем близко. - Это… - Это где-то рядом с судом…не иначе… Тревога, изгнанная, было странным разговором, вернулась и Яков, шагая в сторону черного, клубящегося неба, быстро спросил: - Который час? - Четверть восьмого…Здесь мы расстанемся, ответьте мне только на одно…Зачем она ему? Доктор придержал за рукав и Яков отвлекся от созерцания дымного неба: - Деньги…Все банально, доктор…Мы позже договорим… - Будьте осторожны…- долетело вслед, но оборачиваться, не было времени. Дым так и поднимался вверх, черными, густыми клубами и это говорило лишь об одном – пожар не претерпевал изменений.       Легкий, теплый ветерок коснулся лица и знакомый, странный запах не совпал с ощущением. Затхлый, тяжелый, сырой воздух заструился вокруг, и слух уловил чужой, бодрый тон « - У вас весьма проворный ангел хранитель…» « Да…»       Взгляд заметался, солнечный свет, ослепительный, яркий, заставил зажмуриться снова и Анна села на постели, не открывая глаз. Вопрос, что это было, не возник, она догадалась сама. Она не знала, как это вышло, но знала ответ – этот сон чем-то неуловимым был очень похож на самый первый, тот, что вернул дар – это было прошлое Штольмана. Заключение не было простым, это она поняла еще тогда, увидев то, во что можно превратить человека за не слишком огромный срок, но это видение было иным.       Что-то произошло там, в жутком казематном прошлом Якова и этот ответ, едва слышный, шелестящий звук, леденил душу – она знала, слышала подобные вещи. Взгляд заторможено, скачками, прошелся по комнате и остановился в темном, пустом углу – Анна узнала запах, запах настойки полыни, он был горек даже вот так, в воспоминании. - Да…мрачно, не правда ли? – холод явился вместе с этими чужими словами, и Анна обернулась на звук – напротив, у двери, скрестив руки в надменном жесте, стоял призрак. - Что вы хотите от меня? - От вас? Впрочем…вы правы, без вас мне…было бы сложно…- призрак словно через силу вытолкнул эти слова и белое лицо исказила гримаса – Нине Аркадьевне было непросто просить о помощи. - У меня мало времени…на наше общение, но впереди – вечность…- тонкое лицо снова исказилось в иронично горькой усмешке и Анна замерла в недоумении – с последней встречи прошло совсем немного времени, но что-то происходило не только с самим призраком, что-то случилось с самой душой.       Нина уже не выглядела презрительно надменной, скорее, наоборот и ей было трудно справляться с собой. Мысли летели быстро, холод словно забрался под кожу, выхолаживая все внутри, солнечный свет померк и явился снова – яркой, сочной зеленью. - Где мама? – детский голос прозвучал взволнованно, но твердо. - Я ничего не знаю, Воленька, мы ждем письма, скоро придет письмо, и ты поедешь в училище… - Я уже не помню ее…совсем…почему она не может приехать? Зелень подернулась влагой, расплылась неясным, светлым пятном и извне прозвучало устало и горько: - Вы все поняли, не правда ли? - У вас есть сын?? – это слетело потрясенно и Анна, осознала себя – она стояла на полу, в двух шагах от призрака и этот призрак смотрел прямо в глаза. - Мне нужно поговорить с Яковом… - Нежинская произнесла это твердо, жестко и Анна задохнулась от ужаса – с лица, совсем недавно казавшегося бледным, но живым, словно сошла кожа. Она не висела жуткими лохмотьями, ее словно не было, но в то же время, она была – впечатанная в череп так, что видно было вены и кости. Призрак отвернул голову, словно задумался о чем-то больном, раздался отвратительный хруст и темные, пустые провалы оказались перед лицом: - Сделайте это, скажите ему, я…умоляю вас!       Пальцы дрожали на гладкой, холодной двери. Дрожь поползла вверх, руки дрогнули и Анна перевалилась, перетекла, тяжело оперлась спиной и попыталась вдохнуть. Воздух, теплый, свежий, ворвался внутрь, и взгляд уперся в яркий, сияющий солнечным светом прямоугольник. - Хорошо…я сделаю это…как только представится случай… - слова вылетели сами и взгляд потрясенно считал ответ – тонкие шторы взлетели и мягко опустились.       Холодный ветерок прошелся по лицу и едкий, отвратительный запах гари заставил вздрогнуть, сильно, всем телом. Локоть больно ударился о дверь, Анна ахнула, потирая ушиб и осторожно шагнула вперед.       Призрак ушел. Он ответил и исчез, но запах ощущался наяву. Он летел из открытой форточки и с каждой секундой ощущался острее.       Взгляд тревожно, быстро облетел сад, не отметил ничего, что ощущалось, но облегчение не пришло. Вместо него явилась тревога и Анна, поспешно накидывая на себя одежду, пыталась осмыслить произошедшее. Она пообещала призраку то, что он просил, но дело было не в нем. Дело было в том, что он показал.       Где-то далеко, очень далеко жил ребенок, и этот ребенок был несчастен. Она не видела его лица, только слышала голоса и чувствовала острую, недетскую тоску. Другой голос не был ему родным, тон звучал сухо, устало и чуть раздраженно, так, словно эти диалоги случались часто и даму, это начинало нервировать. Мальчик знал об этом, но ничего не мог поделать, ни с собой, ни с обстоятельствами, он был мал, но уже научился чему-то, чего не должен ощущать ребенок – сдерживать то, что внутри. Это его взгляд она видела. Он взглянул ввысь, в солнечную зелень и взглянул для того, чтобы не выказать слабость, чтобы чужие глаза не видели слез. - Господи боже…- Анна смахнула слезы и взглянула на себя.        Все эти мысли были верными, все, до единой и сейчас ей уже было стыдно за то, что она ощущала секундами ранее – ей было досадно, что обещание сорвалось с губ. Нина Аркадьевна осталась верна себе – она показала ей то, от чего невозможно было откреститься и забыть, и вынудила пообещать то, ради чего явилась. Она не показала ей самого мальчика и сейчас, это уже показалось странным. Странным и подозрительным.       Мысли сбились, засуетились колючим хороводом и кашель, удушливый, тягучий, оборвал их поток. Гарь словно пробралась внутрь, заставляя выталкивать ее наружу, мешая вдохнуть, и ноги сами вынесли за дверь. Дверь звонко хлопнула за спиной, и Анна вдохнула, изумленно оглядывая окружающий мир - воздух был абсолютно чист. Не ощущалось и намека на то, что осталось за дверью, но мысли вернуться, не возникло.       Там, внизу, слышался тихий разговор, мерно стучали часы и эти родные, уютные звуки погасили тревогу. Она осталась внутри неясным, дрожащим ощущением, но прислушиваться к нему было нельзя. Не сейчас – тихо, вслух, самой себе выдохнула Анна и легко сбежала вниз, стараясь унять желание остановиться и прислушаться.       Черные клубы вздымались все выше, ближе и Яков пролетел знакомый, густой провал, не замечая ничего вокруг. Доктор был прав – горело здание суда, и эта мысль билась в сознании обрывочными, жесткими вопросами. Знакомый пустой провал в заборе оказался перед лицом и Штольман ужаснулся – дым густо валил над крышей, рассеивался ветром и здесь, на заднем дворе, обращался в едкий, густой туман. Где-то впереди гомонила толпа и Яков, локтем закрыв лицо, поспешил на звук.       Солнце сверкнуло в глаза, едкий дым чуть рассеялся и он рванулся на звук – знакомый до звона в ушах – где-то в толпе кого-то били, молча и яростно. - Разойдись! С дороги!       Толпа рассыпалась и явила взгляду кошмар – на свободном, маленьком пятачке трое мужчин с остервенением били ногами дворника. Револьвер лег в ладонь и выстрел, словно погасил звук – толпа вокруг замерла. - Вашбродь…чего палить-то…это же он, сволочь такая…- мужики нехотя отступили, но Штольман взглянул лишь мельком, и опустился ближе: - Живой? Человек, скрутившийся немыслимым комком, шевельнулся, и Яков с трудом узнал изувеченное лицо: - Это не я…я не мог… - Ага, не мог…да от него керосином за версту разит…- толпа загомонила, хлынула ближе, и Яков поднялся, выбросив руку с оружием: - На три шага назад! Ну! - Да вы не понимаете… - Отойти! Всем! Недовольный ропот утих, и Яков снова опустился ближе: - В здании кто-то есть? Человек уже сидел, качаясь из стороны в сторону и держась за голову. - Вы слышите меня? Ну же! – пальцы жестко дернули мокрое, скользкое плечо, и жуткая кровавая маска обернулась вверх: - Там адвокат и секретарь…в архиве…раньше пришли… - Где архив?! - Архив там, позади, ранее там было общее помещение, его разделили, три года назад…они не смогут выйти… - тон был вменяем, но потрясен и Яков резко обернулся, поднимаясь на ноги: - Вы кто? - Я секретарь суда, Епифанцев… - Кто здесь еще из судейских? - Помощник прокурора…Иван Иванович!- на зов из толпы вышагнул незнакомый человек, и Яков быстро высказался, подступив ближе: - Держите. Не дайте им совершить самосуд, а вы за мной. -Будьте покойны…- донеслось вслед, и зычный окрик ударил в спину – Разойдись! - Перегородка вы сказали, доски? - Да, конечно…кто ж тратится станет…- слова были странные и Яков влетел на крыльцо, не ответив, выдергивая из кармана ключ: - Найдите топор, лом, что угодно… - Хорошо!       В сизом, угарном сумраке пробежали шаги, и Яков влетел в кабинет. Здесь дым еще не завис так плотно, как снаружи и взгляд быстро, примериваясь, пролетел по стене – справа от двери стена была ровной, но не настолько, чтобы не заметить наспех выстроенную стену. - Держите, все, что нашел…- в чистые, бумажные обои вошел топор и Яков подхватил то, что сунулось в руку. - Если они откроют окна, все…- Епифанцев, ни на минуту не прекращая работу, зло высказал это в стену и Яков, засаживая топор между оголившихся досок, успел высказать свое: - Коридор заканчивается этим тупиком? - Да, там все в огне…черт! – помощник выругался в разверстую щель и Яков отшатнулся – густой клубок дыма выбил из легких воздух. - Я их вижу…- жуткий треск заложил уши, и взгляд пробился сквозь густой, серый туман – Епифанцев был прав в одном – они попытались открыть окно. Две неясные фигуры на полу виделись в дыму совсем близко, и пальцы дернули за тонкое плечо: - Я пойду… - Да нет уж, нас двое и их…- Епифанцев зашелся кашлем и кивнул в пролом: – Идем. Времени нет.       Локоть не спасал – дым въедался в глаза, давил вдох и Яков перестал дышать, ухватив человека за сюртук. Он тянул его к рваному, узкому пролому и слышал гул – где-то там, впереди, гудел огонь. - Давайте сюда…- незнакомый голос прозвучал совсем рядом, над ухом и Яков отпустил чужие плечи, подтянув человека в пролом. Там, снаружи, кто-то пришел на помощь, но видеть их он не мог – перед глазами стоял густой сизый, мокрый сумрак. - Помоги…- сиплый хрип раздался рядом, руки по инерции ухватили нечто тяжелое и просто переложили это на чьи-то вытянутые руки. - Все…ходу, давай…- что-то жестко дернуло за ворот, так, что стало больно, и Яков, пошатнувшись, шагнул вслед этому жесткому рывку.       Кто-то безжалостно тянул за воротник, чьи-то руки подхватили под локти, и уходящее сознание уловило звук – громкий звон пожарного колокола. - Ничего…отойдет, дыму надышался… - Илья Ильич, у вас кровь… - Ерунда, о доски оцарапался…эй…господин судебный следователь…как его звать, вы знаете? - Яков Платоныч…вроде как… - Яков Платоныч! – по щеке хлестко, до боли в челюсти, ударила мокрая ладонь, и взгляд уперся в траву. Зеленая, густая, она касалась лица, словно плыла мимо в неясном, покачивающемся тумане и откуда-то сверху послышалось облегченное и нервное: - Ну, слава богу…- трава исчезла под темной тенью, и перед глазами оказалось лицо – грязное, мокрое, но живое. - Нюшенька, милая моя, подойди, хоть гляну на тебя… - Анна шагнула на этот странный, непохожий ни на что, тон и замерла над сухой, съежившейся фигуркой – что бы она не слышала вчера, сейчас вид тети вызвал лишь одно – острую, щемящую жалость. По волосам подрагивая, легко, прошлась сухая ладонь и Анна, не понимая себя, уткнулась в невесомое тело. - Видишь как…свиделись…- тонкие руки скользнули по плечам и Анна подняла взгляд – прозрачное, бледное лицо исказила гримаса – Олимпиада Тимофеевна попыталась улыбнуться. - Аннушка, ты сегодня не идешь на службу? Осторожный мамин тон не остался без внимания, и Анна поднялась, смахнув с ресниц, непрошеную влагу: - Нет, то есть мне нужно будет отлучиться, но я вернусь до обеда, а где все? - Твой отец ни свет, ни заря отправился в суд, а твой дядя потерял всякое уважение… - Что случилось? – она опустилась на стул, и этот вопрос вылетел сам, без спросу. Осторожный тон исчез, вместо него явственно слышалось раздражение и Анна, не найдя ничего лучшего, занялась завтраком. - Он съехал в гостиницу. Ему абсолютно все равно, что скажут люди…особенно теперь… - Теперь? - Ты разве не знаешь? Ах да, ты вчера не была на вокзале… - тон внезапно потерял уверенность и кусок сайки застрял в горле – маме непременно хотелось объяснить ей вчерашнее. - А что случилось на вокзале? – вопрос слетел задавленно, зря и Анна отхлебнула чай – вкус показался горьким, странным и кашель тотчас вылетел, не давая сказать слова. В голове гудело, глаза слезились, вокруг происходило движение, но вдохнуть не выходило. - Господи боже! Лиза! Неси соль, скорее!       Воздух пролетел внутрь, и кашель ушел, словно не было. Остался горький вкус, он был смутно знаком, но мысли не собирались в строй. Странный приступ закончился, и сознание оценило окружающий мир. Она стояла возле стола, на столе, на белоснежной скатерти расплывалось мокрое пятно, перевернутая чашка, дрожала в чайной лужице, и мамино лицо не выражало ничего, кроме беспокойства. - Все хорошо? Аккуратнее, милая, так и захлебнуться недолго…- легкая рука скользнула по спине, и мама вернулась на место: - Позволь узнать, какие дела у тебя в городе, коли не в больнице? Фраза звучала странно, и ответ вылетел легче: - Вчера случилось нечто, дядя разве не говорил? - Про лошадь? Да, что-то говорил, превозносил какого-то доктора, говорил, что он герой…когда-то я такое уже слышала… Мама все-таки вернулась к началу, и Анна напряглась, осторожно помешивая сахар в поданной Лизой чашке. - Да что ты все ходишь вокруг да около, господи, Маша…Вчера на вокзале Штольман встречал невесту… бесстыдно, на глазах честного люда…мерзота… - Что? – взгляд таки взлетел, и Анна узнала свою тетю – прозрачное, сухое лицо обрело краски, и Олимпиада Тимофеевна кивнула, утверждая свое отношение: - Именно…барышня ему в дочери годится…гимназистка…позорное зрелище, хорошо, тебя там не было… - Аннушка, ты…тебе не стоит выходить в город… - Почему? – внутри дрожало, но вопрос слетел твердо. Мама опустила взгляд и четко, внятно заговорила, не глядя в лицо: - Потому что ты многого не знаешь. Вчера в Телеграфе была статья…весьма мерзкого свойства, об этом я еще выскажу Ребушинскому, но после того, о чем сказала твоя тетя…И этот человек еще смел говорить о любви…- тон взлетел, оборвался и Анна похолодела. Мама сказала лишнее. Она испуганно взглянула на сестру, словно ища поддержки и светлые, потерявшие цвет глаза, взглянули прямо в глаза: - Мы не желаем тебе зла…но ты знать должна, этот человек…не имеет ни стыда, ни совести, он хотел склонить тебя к разврату… - Что? Вы бредите?- она отступила назад и не заметила этого. Мария Тимофеевна вскочила с места, подступила ближе и Анна снова, не отдавая себе отчет, шагнула назад. - Послушай, детка…- теплые руки сжали пальцы, и Анна с ужасом взглянула в родные глаза – она не хотела слушать. - Мы не смогли сказать тебе раньше, но все к лучшему…одному богу известно, что могло бы случится, не скрыв… - Что? Что вы скрыли от меня?...- она не узнала свой голос, это тихое шелестенье не походило на свой, собственный, живой тон и вопрос вылетел снова, звонче. - Этот негодяй написал письмо, по приезде, назначил тебе встречу среди ночи, как вор…паскудник… Пальцы выдернулись, и вслух снова слетело тихо, так тихо, что она не услышала себя: - Письмо…где оно? - Его нет и, слава богу… - Нет?       Мамино лицо дрожало, и Анна не могла понять, отчего. Все, что она слышала, летело издалека, от стола, но взглянуть туда никак не выходило – она не хотела видеть. - Нет. Его нет…Аннушка… Мамино лицо исказилось, размыто поплыло, и Анна метнулась к выходу. - Анечка, родная моя…- донесся вслед потерянный вскрик, но ноги несли быстрее этого звука. - Барышня, а как же блинчики…- неясная фигура мелькнула, исчезла, и Анна вылетела на солнечный свет. Мы желаем тебе добра – фраза крутилась и крутилась в голове, не давая придти иному, и шаг застыл перед коваными воротами. - Барышня…Анна Викторовна…- вкрадчивый, знакомый голос долетел сквозь боль, и Анна обернулась – Иван, щурясь на солнце, улыбался в лицо. - Откройте мне…- звук вылетел, как стон и Иван мгновенно переменился, засуетившись у ворот: - Как скажете…только куда же вы…без всего… Кованая дверца распахнулась, шаг сбился, и под локоть тотчас легла крепкая ладонь: - Анна Викторовна…я извелся весь… - Михаил Иванович…что…вы о чем?       Охранник явил себя тотчас, мгновенно и это обстоятельство также мгновенно привело в чувство. Ульяшин смотрел куда-то мимо, упорно стараясь увести ее подальше, Анна взглянула вперед и поняла – в пяти шагах стояла пролетка. - Поспешим…я все объясню в дороге…К суду, на площадь! Это было сказано громко, нервно и Анна, качнувшись от резкого хода пролетки, взглянула в бледное, обеспокоенное лицо: - Что происходит? - Я не знаю. Пожары с самой ночи…Сначала школа у церкви, после склады, а сейчас, похоже… - Горит здание суда?! – она сказала это вслух, и ответ был уже не нужен. Мысли заскакали, замелькали, и последняя прозвучала ясно, родным, раздраженным тоном – «…ни свет, ни заря, отправился в суд…». Мысли запнулись на этом, и мир сузился до дороги перед глазами. Пролетка летела быстро, Ульяшин о чем-то говорил рядом, но она не слышала слов. Пролетка свернула, деревья расступились, и Анна увидела огромный серо белый столб. - Тушат уже…расчет-то пожарный один на город…       Запах гари висел в воздухе и словно состоял из нее – горькой, едкой, не дающей дышать. Впереди показалась площадь, редкая толпа, пожарный расчет, пролетки, перегородившие дорогу, и Анна спрыгнула, не дожидаясь остановки. - Анна Викторовна! – донеслось в спину, но остановиться было невозможно. Густой, сизый дым стелился вокруг, не пропуская солнечный свет и кашель, уже знакомый, горький, сбил дыхание. - Анна Викторовна…вы как здесь?! – знакомое лицо вынырнуло из сумрака, и Анна ухватилась за поданную руку: - Антон Андреевич…папа…с ним все хорошо? - Вы не волнуйтесь, с Виктором Ивановичем все уже хорошо… - Уже?! - Анна Викторовна! Сюда! – Ульяшин крикнул издалека, и Анна рванулась на голос, натыкаясь на неясные фигуры. Вокруг кашляли люди, их было немного, но внезапно все эти люди вызвали странное – глухое, темное раздражение. - Анна Викторовна, вы только не волнуйтесь так…Виктора Ивановича уже увезли, он жив…и секретарь жив…- Ульяшин удерживал за локоть, словно пытаясь что-то сказать, и Анна замерла, обернувшись: - Что?...Штольман?... - Он там, на заднем дворе…Да подождите, постойте…- локоть вывернулся из цепких пальцев и Анна наощупь, продираясь сквозь дымный сумрак, полетела вперед, мимо торца, туда, где вчера стояла на крохотном крыльце. - А вы не промах…- кашель сбил речь, и темная фигура на траве содрогнулась приступом. - Рады стараться,…как говорится,…ловко вышло… - чужой голос звучал иронично, также оборвался кашлем и Анна, не ощущая уже ничего, метнулась вперед, на голоса. Трава словно прыгнула навстречу, и руки обхватили дрожащую кашлем, фигуру. - Анна…- сбитое дыхание коснулось виска, но руки не разжались – он был здесь, рядом, мокрый, дрожащий, но живой и она не могла разнять рук. - Яков Платоныч…Илья Ильич, там пролетка…поедем…вам нельзя здесь… - Вы правы, друг мой…однако, Яков Платоныч, похоже…- кашель, жуткий, глухой, как собачий лай, послышался уже сверху и уха коснулись холодные губы – Они правы…нужно убираться отсюда…довольно цирка… - Цирка? – она отшатнулась от неожиданности, и взгляд испуганно скользнул по лицу Якова. Он был не просто бледен – по белому до синевы лицу от самого лба, теряясь в волосах, и до подбородка тянулась черно багровая полоса. - Это ерунда…до свадьбы заживет…- влажные, больные глаза прищурились, и Анна осторожно коснулась кончиками пальцев края черной полосы. Грязное, худое лицо исказилось гримасой боли, пальцы испуганно отдернулись, и сверху донеслось, близко, словно человек склонился ниже: - Господа…я все могу понять, но нам предложили помощь…Или вы намерены…черт… - Поедем…- Штольман поднялся сам и подал руку. Человек рядом согнулся пополам, унимая жуткий, сухой кашель и Анна очнулась, подступив ближе, но, не отнимая руки: - Вам нужно в больницу… - Нет…мне нужно домой…отлежаться…       Пролетка медленно, словно нехотя, двинулась снова и Анна, холодея все больше, с тревогой вглядывалась в похожее на маску, иссиня бледное лицо. Они вчетвером с трудом угнездились в пролетку и когда Епифанцев, неловко спрыгнул на землю, она поймала обеспокоенный взгляд Ульяшина.        Мужчины, все трое, тесно сидели рядом, ей досталось место на крохотном выступе за спиной извозчика, но все эти неудобства пролетели мимо сознания – за все время Штольман не издал ни звука. Илья Ильич пытался что-то сказать, бросил это, стараясь унимать тотчас подступавший кашель, но Яков не реагировал, ни на что – ни на эти звуки, ни на уход секретаря. Он словно уснул, тотчас, как пролетка двинулась сквозь сизый дым, но Анна знала, что он не спит. Крупная дрожь время от времени сотрясала тело, и Штольман вцепился пальцами в колени, унимая эти приступы. Ульяшин снова, странно взглянул в глаза и произнес тихо, словно в страхе разбудить кого-то: - К дому доктора Милца. Пролетка свернула на узкую улочку, проехала недолго и встала. - Михаил Иванович, я попрошу вас об одолжении…- голос звучал глухо, но встревожило не это – Штольман завозился в кармане сюртука, но не открыл глаз. Ульяшин забрал что-то, спрыгнул на землю, Анна, не отдавая себе отчет, поднялась, подавшись ближе, и отпрянула – темный взгляд слезящихся серых глаз смотрел с болью. - Вы поезжайте в больницу…Ульяшин присмотрит…- горячие пальцы коснулись руки и с губ слетело в бледное, застывшее лицо: - Нет… - Да…Я отлежусь…что со мной станется…- Яков попытался усмехнуться, пальцы соскользнули и взгляд ошеломленно метнулся вслед. Две высокие фигуры скрылись за глухой калиткой, и Анна опустилась на сидение, не сводя взгляда с высокой, дощатой дверцы.       Что-то было не так, но понимание ускользало, путалось среди всего произошедшего. Хлопнула дверь, Ульяшин вылетел из калитки, щелкнул замок, и пролетка двинулась вперед. - Я не понимаю… - это не было вопросом, скорее мыслью вслух, но рядом тотчас прозвучало, быстро, словно только и ждало этой минуты: - Он просто устал…отойдет…       Пролетка набирала ход и вместе со скоростью, в лицо снова полетел знакомый, отвратительный запах гари.       Говорить было не о чем, но было о чем подумать. Сейчас, в свете происходящего, то, что произошло дома, уже казалось чем-то мелким, несущественным и не имеющим значения. Смерть словно прошла мимо, но коснулась холодом и эта мысль вызвала дрожь. - Я подожду на дворе… Пролетка качнулась, встала, и Анна приняла крепкую ладонь: - Я недолго.       Центральное крыльцо вдруг показалось высоким и шаги стали даваться труднее. Ее била нервная дрожь, и Анна замерла перед дверями, пытаясь выровнять дыхание. Солнце поднялось уже высоко, на крыльце показалось зябко, но времени на размышления не было – где-то там, за дверью, ее ждало еще одно испытание.       В маленьком холле царила суета – после завтрака здесь разрешались посещения, и сегодняшний день не был исключением. Здесь словно был иной мир – размеренный, лишенный тревог и страхов. - Анна Викторовна, вас Александр Францевич ждет…в кабинете… - кто-то осторожно тронул за рукав, и Анна обернулась – Ефросинья Фоминична выглядела так, как всегда – собранной и лишенной эмоций. Она, явно, оказалась здесь неслучайно и эта скрытая под строгой маской забота, теплом ворохнулась в душе.        Кастелянша, молча, шла рядом, и Анна перевела дыхание – каким бы ни стал сложным этот мир, что-то в нем оставалось незыблемым. - Анна Викторовна, голубушка…- плотная фигура Милца метнулась навстречу, и Анна позволила доктору заботу – усадить себя в кресло и подать стакан воды. - Никаких опасений относительно жизни и здоровья нет…абсолютно…Я послал записку Марии Тимофеевне, разумеется, Виктор Иванович спит и полагаю, проспит до утра, если хотите…я провожу вас в палату… - Да, хочу… - Хорошо, пойдемте…- доктор пропустил ее вперед, вышагнул следом и добавил, до странности косноязычно: - Вы не видели Якова Платоныча? Мы расстались…он весьма быстро… - Он квартирует у вас? - А вы не знали…я полагал… - Он поехал к вам, он…Что вы знаете о пожаре в суде? Анна резко остановилась, задав этот странный вопрос, и он обернулся, подступая ближе: - Ничего. Я пришел, встретил Ивана Евгеньевича, он был не в себе, мы поговорили и буквально, тотчас привезли пострадавших…Мне было не до расспросов… - Не в себе? Отчего? Анна не походила на себя, себя прежнюю и доктор, внимательно глядя в бледное лицо, осторожно произнес: - Вы не знаете…мальчик, Антон Груздев…Иван Евгеньевич винит себя…       Синие, словно припорошенные серым глаза взглянули с недоумением и Александр Францевич мысленно обругал себя – не нужно было сейчас. Мысль была такой же косноязычной, как и собственная речь и он попытался исправить положение, подхватив острый локоть: - Ровно пять минут… - Мне хватит двух…Не ждите меня, не надо, я поеду домой… - Конечно, я понимаю… - Благодарю, Александр Францевич…за все…       Анна шагнула за порог, и доктор вздохнул, торопливо шагнув вдоль длинного коридора – не только у Анны накопились вопросы. Он знал, что где-то здесь, рядом, бродит Ульяшин и поспешил перехватить его до того, как истечет обозначенный Анной срок.       Двери распахнулись, в лицо потянуло гарью, и Александр Францевич заспешил снова – высокая фигура Ульяшина маячила у скамьи. - Вы не могли бы мне объяснить, что произошло там, у суда? Доброго дня… - Не сказал бы, что доброго… - Ульяшин отозвался моментально и доктор вгляделся в знакомое, усталое лицо. Этот человек всегда был ему симпатичен, но они никогда не общались близко. - Пожарный расчет прибыл поздно, все уже горело…адвокат с помощником оказались в ловушке и если бы не Штольман и Епифанцев…Александр Францевич, Анна Викторовна сейчас вернется, но вы должны знать…Якову Платонычу нужна помощь. - Какого рода? Он пострадал, тогда почему же… - Нет…то есть да, он кашляет, наглотался дыму, но не в этом дело…лихоманка вернулась…Он не хочет, чтобы об этом кто-то знал…и Анна Викторовна тоже… - Но это глупо…- это вырвалось помимо воли, и доктор поморщился нелепости слов – Простите, я понимаю,…я все понял…Я постараюсь вернуться домой…прямо сейчас. - Я зайду вечером? – Ульяшин протянул руку, и Александр Францевич пожал крепкую, сухую ладонь: - Разумеется, в любое время.       Доктор был прав – Виктор Иванович спал, и Анна осторожно присела на постель. Дыхание было поверхностным, неглубоким, родное лицо осунулось, было непривычно бледным и пальцы коснулись крупной, теплой кисти: - Папа?       Ресницы дрогнули, Анна подалась ближе, но тут же отстранилась – отец не проснулся и она замерла, сидя рядом и глядя в умиротворенное лицо. Они так и не поговорили, расставшись не по-хорошему, и с губ тихо слетело: - Прости…       Бледное, чуть подернутое странным, нездоровым румянцем лицо дрогнуло, и слабая улыбка скользнула и погасла. Отец не проснулся, но услышал ее, не слухом – душой.       В палате было тихо, так тихо, что взгляд невольно скользнул к окну – окно было закрыто наглухо, и Анна облегченно вздохнула - сюда не проникал мерзкий, удушливый запах.       Мысли вернулись, и все это странное утро пролетело перед глазами. Взгляд скользнул к запястью, не нашел того, что искал, но это не огорчило – мысль о времени оказалась ненужной, ей некуда было спешить. Ощущение было странным – впервые за последние пять лет ей некуда было спешить. Где-то там, за больничными стенами бродил страж, осторожный, милый Ульяшин, где-то шумел страстями город, наполненный слухами и где-то далеко, был тот, к кому летела душа. Худое, грязное, бледное лицо Якова возникло перед глазами, и Анна вздрогнула от понимания – этот озноб и все прочее, было знакомо. Все было знакомо, но она этого не поняла, не поняла там, в пролетке. Спи,…я вернусь завтра…- губы скользнули по родному лицу, и Анна поднялась на ноги.        Тот о ком она думала только что по каким-то одному ему ведомым причинам, не хотел, чтобы она знала. Он не хотел показаться слабым – ответ явился сам собой, просто, словно витал где-то рядом и сейчас нашел путь. Решение Якова было странным, похожим на детское упрямство и эта мысль явила в мир тонкую, слабую улыбку – нет, Штольман не изменился. Он не изменился настолько,…насколько показалось…- тихий голос долетел, словно издалека и Анна, не обернувшись, вышла за дверь. Покой исчез тотчас, как дверь за спиной закрылась – навстречу, странной, скачущей походкой, спешил Ершов. - Вы уже слышали? Город словно с цепи сорвался…на леднике шесть трупов..шесть, в полиции трое поджигателей, а один, но если подумать, то и поделом…- фельдшер словно был рад происходящему и Анна, уловив в быстром, спешащем тоне некую странную восторженность, отступила назад, ощущая нечто очень знакомое – брезгливость.       Иван Иванович взглянул в лицо и, молча, полетел мимо, продолжая что-то бубнить под нос, но облегчение не пришло, в его словах оказалось нечто значимое. Она ошиблась, ей было куда спешить, и эта мысль гнала ее все быстрее. Хаос – это слово, сказанное Штольманом, как нельзя лучше характеризовало то, о чем только что с придыханием поведал Ершов, и Анна летела вперед, не задумываясь ни о чем – сейчас у нее был шанс, шанс узнать, как остановить хаос.       Ноги вынесли к черному ходу и шаги стали осторожней – Ульяшин не должен был видеть. Нужно было осторожно пробраться вдоль больницы, пробежать за зарослями сирени, попытаться осуществить задуманное и вернуться, выйти через центральное крыльцо и отправиться домой.       План был короток и смел, но хорош. Она видела фигуру Ульяшина сквозь листву, но задумка оказалась неплоха – он не заметил, как она проскользнула мимо. Ледник лепился к зданию прозекторской нелепой, похожей на сарай, пристройкой и Анна толкнула незапертую дверь.       В лицо полетел холод, он усиливался с каждой ступенью вниз, но шаг не дрогнул. Последняя, десятая ступень была пройдена и перед тяжелой, оббитой железом дверью, Анна замерла – теперь нужно было сосредоточиться. В памяти, быстро, пролетел морок, ладонь толкнула тяжелую дверь и Анна переступила высокий порог.        Тусклая масляная лампа освещала странным, желтоватым светом небольшое помещение и вид сложенных в ряд, накрытых простынями тел, вызвал дрожь. Она не хотела смотреть, но взгляд невольно застыл на маленьком, до ужаса маленьком теле и Анна закрыла глаза.       Сырой, холодный ветер качнул волосы, перед глазами оказалось окно и вслух, хрипло слетело: - Кто он…покажите мне, кто это сделал с вами…       Глаза распахнулись, но картинка не исчезла. Она словно отодвинулась так, как будто внезапно дом отступил. У окна, далеко, стояла фигура, и Анна двинулась ближе, ощущая одно – странный, неясный стук. Фигура выступала из сумрака, приобретала очертания и рука вытянулась вперед. Взгляд заметался, скользнул по вытянутой руке, и душа задохнулась – рука была чужой – крупной, мужской кистью, затянутой в черную кожу. Стук усилился, мешая ощущениям, зазвучал громче, пронзая мозг болью, и из легких вышибло дыхание – там, у окна, стояла она, Анна, но окна не было. - Что здесь происходит?! Анна Викторовна! – знакомый, беспокойный голос с трудом пробился сквозь грохот и иной, не менее знакомый, глухо ответил: - Ничего…Это случайность… Тишина обрушилась лавиной, и взгляд мутно обрел понимание – рядом, совсем близко, пылало негодованием лицо Ульяшина. - Я помогу! – он сказал это громко, невыносимо громко и Анна, ведомая жесткой хваткой, попыталась оправдаться: - Не кричите…мне больно… - Простите…- Ульяшин не ослабил хватку, буркнув извинение, и позади глухо прозвучало: - Вы с ума сошли, любезный, она же не в состоянии…- хватка ослабла, и ноги взлетели, не ощущая опоры. Солнечный свет брызнул в лицо, и кто-то очень осторожно опустил на землю: - Вы можете идти? - Я подгоню пролетку, туда, к скамье…- Ульяшин был зол. Он бросил это досадливое, злое и Анна открыла глаза. Высокая фигура Ульяшина была уже далеко. - Он всегда такой нервный? Кто это? – послышалось рядом, и взгляд взлетел на звук. Доктор Скрябин стоял рядом, поддерживая за талию, и Анна отшатнулась, едва не оступившись. - Да что вы в самом деле…- крепкая, большая ладонь легла под локоть и Анна сделала шаг, не слишком ясно понимая происходящее. - Что вы там делали? Я слышал что-то…странное… - А вы? – слова вылетели просто, и Анна с тоской взглянула вперед – ноги ступали нетвердо, и до скамьи было далеко. - Я допустил ошибку…непростительную ошибку…Я не знаю, зачем я пришел…       Фраза была удивительной. Скрябин словно лишился своей вечной язвительности и сейчас казался уязвимым сам. Анна осторожно взглянула вверх и удостоверилась в своей правоте – Иван Евгеньевич в самом деле был не в себе, всегда розовое лицо было бледным и потерянное выражение так и не сошло – он не пытался выглядеть сильным. - А что вы могли сделать? Александр Францевич… Александр Францевич неправ! Хотя…он хороший врач, но…я не должен был решать все один…и я ошибся… - Вы не привыкли ошибаться? - Нет…не привык…       Разговор был странен. Он не походил ни на один из прежних, и Анна умолкла, не зная, что сказать. Скрябин был убит тем, что случилось, это было видно, но как его утешить, она не знала. Этот человек всего за три дня знакомства вызвал настолько стойкое неприятие, что сейчас бороться с собой не вышло. Это понимание вызывало досаду, но слова так и не нашлись. - Ваш…а кстати, кто он? Пролетка показалась вдалеке, и Анна подняла взгляд: - Не вините себя, Иван Евгеньевич… - Вы в самом деле так думаете? – взгляд серых глаз смотрел в упор, словно искал ответ и она ответила, не задумываясь: - Травма головы, в этом причина, ушиб мозга, я права?…Но здесь никогда не случалось подобных вмешательств, здесь не Германия и даже не Франция…вы, ни в чем не виноваты… - А вы…совсем не такая, как мне казалось… - бледное лицо приобрело краску, и Анна с изумлением отметила поразительное – Скрябин смутился. - Анна Викторовна, нам…вы спешите…- прозвучало совсем рядом, и Анна приняла поданную руку. - Я…благодарен…- Скрябин оборвал фразу и пролетка тронулась.       Высокая, до странности ссутулившаяся фигура исчезла из вида и Анна услышала рядом не менее странное: - Кто это? Какого черта он…и вы, зачем вы это сделали? - Я хотела…понять… - Что понять?! – Ульяшин был зол и зол всерьез. Здесь, сейчас, собственная идея уже не казалась блестящей, но вместо смущения, явилось нечто совсем иное и это иное сорвалось вслух прежде, чем рассудок успел остановить: - Вы знали, что Штольман болен? - Зачем вы сбежали? Это…ни в какие ворота…что я скажу Якову Платонычу? - Не волнуйтесь, я все скажу за вас. Сейчас мы приедем…я даю вам слово, что до вечера не выйду из дома, но в восемь…Я должна ему рассказать, вы понимаете меня? - Вы полагаете меня идиотом? К чему эти вопросы…Я буду в восемь, там же, за оградой, но давайте условимся так, если вы не выйдете в это время, то не выйдете вовсе… Условия не показались странными, и Анна ответила просто, одним словом: - Хорошо. Александр Францевич влетел в распахнутую дверь маленькой спальни и замер – на постели с трудом угадывалось нечто живое. У него не вышло осуществить решение тотчас – судейский внезапно начал задыхаться и привести его в должный вид стоило времени.       Он постарался войти тихо, и ему это удалось – из глубины дома не донеслось ни звука. Взгляд облетел вокруг и застыл на черном пятне – белое полотенце, брошенное мимо крючка, подбитой птицей распласталось по темному лаку. Штольман пытался привести себя в должный вид, но далось это нелегко. Доктор подступил ближе и вздрогнул – вода в тазу имела жуткий, буро-серый цвет. На полу, возле постели, темной грудой лежала одежда и Александр Францевич, уже без содрогания, подобрал грязный, пропахший гарью клубок. Этот наряд не подлежал стирке и здесь ему было не место. Доктор вышел в тамбур, бросил ком в старое, щербатое ведро и вернулся, подхватив саквояж. - Не бойтесь…я не кусаюсь…- послышался тихий, неровный тон и Александр Францевич шагнул вперед.       Штольман выглядел жутко. Лицо пылало жаром, и крупная дрожь слышалась наяву. Милц уловил дробный стук зубов и отвел взгляд, внутренне ужаснувшись еще одному – узкой алой линии на серо-розовой коже. - Да…мерзко…Ничего…еще немного и все уйдет… - Давно это случилось с вами? – взгляд словно прилип к длинным, слепо ищущим покоя тонким пальцам и ответ, тихий, как выдох, поразил: - Два года…я не могу быть точным…Это уже не болезнь, это…иногда возвращается… - Молчите. У вас жар…вам нужно поспать, я принесу лекарство… - Эту мерзкую дрянь, увольте…лучше дайте коньяку… - Шутить изволите, это…обнадеживает – Милц поднялся и заспешил, ощущая странное – он не мог смотреть Штольману в глаза, и это казалось дичью. Нужно взять себя в руки и выдержать – мысль оказалась не менее странной, но рука не дрогнула, капнув в настойку две прозрачные капли иного.       Жар уже уходил – яркая, алая линия проступила четче, и бледнеющее лицо передернулось в отвращении – запах ему явно был знаком. Уговаривать не пришлось – Штольман сглотнул лекарство, отхлебнул из стакана огромный глоток и откинулся на подушки: - Теперь вы довольны? Александр Францевич бросил ложку на этажерку и опустился на край постели: - Дайте мне руку, нужно посчитать… - Вы уверены, доктор? Зачем? Оставьте меня в покое…Я понимаю, вам…хочется знать, как…мне удалось выбраться там…Когда здесь…полгорода ушло… - Что вы такое говорите? Кто вам это сказал? - А разве нет? Я слышал… - Люди склонны преувеличивать…- смотреть в серые, тусклые глаза было невыносимо, как невыносим сам разговор. Тема задела за живое и вышла за рамки. Взгляд тупо застыл на дрожащей, белой складке ткани и не поднялся снова. - Я не помню, как это случилось…Помню только холод и боль…череп рвало на куски…Через три дня я проснулся в дивном, теплом месте и подумал…что попал в рай….Я ошибся…через месяц меня вернули на место…туда, откуда взяли. Иногда я сам себе казался псом…знаете, как это бывает…непослушных собак сажают на цепь…даже чистых кровей…Убить жалко…а вдруг пригодится и выпустить нельзя…приходится кормить и лечить…чтоб не сдохла...       Штольман давно умолк, но доктор сидел, оцепенев, не смея поднять глаза. он понял, что морфин начал действовать, когда речь стала замедленной, рваной, но услышанное так и звучало внутри.       Взгляд медленно, очень медленно поднялся, и услышанное оказалось перед глазами – бледное до синевы лицо не выглядело умиротворенно, на нем так и застыло странное, больное сожаление. Штольман отлично изучил свой недуг – считать пульс было незачем, частота его ушла вместе с жаром, и сейчас нужно было встать и сделать то, что было необходимо – найти все теплое, что есть в доме. Доктор по опыту знал, на что способны люди в беспамятстве ищущие тепла.       Бледное лицо дрогнуло, послышался частый, дробный звук и Милц подхватился с постели.       Пролетка исчезла из вида, Анна метнулась к кованым воротам и тут же, навстречу, из ниоткуда, вымахнула знакомая, высокая фигура. - Сейчас, барышня, постойте маленько…- Иван звякнул ключами и распахнул дверцу – Как ваш батюшка, Виктор Иванович? - Все хорошо, спасибо…Завтра он будет дома. - Слава тебе Господи…вы обождите, я провожу… Иван завозился позади, звякнуло железо, но Анна уже спешила к парадному крыльцу. - Там Андрей Петрович с матушкой вашей…Что же это делается, Анна Викторовна? Всегда немногословный Иван сегодня был иным, он искренне был опечален происходящим, и Анна обернулась, тронув дворника за рукав: - Все будет хорошо. На лице Ивана отразилось сомнение и Анна, уже распахнув дверь, услышала тихое: - Дай то бог…дай-то бог…       Картина, открывшаяся перед глазами, вызывала лишь одно – жалость и облегчение. Мария Тимофеевна потерянно, сгорбившись, сидела, глядя в окно и рядом, глядя ей в лицо, на корточках, сидел Клюев. - Аннушка! – возглас оборвал мысли, и Анна метнулась на этот жалкий, потерянный крик. - Что же нам теперь…как же…ты поедешь со мной? - Мамочка…все хорошо, не нужно никуда ехать…- Анна отняла лицо от жесткой ткани и улыбнулась сквозь слезы – Не надо…завтра папа будет дома… - Ты видела его…Боже мой…- теплые руки снова прижали к себе и рядом послышался бодрый, но взволнованный тон: - Я пытался уверить Марию Тимофеевну, но она меня не слышала… - Ты была там? Какой…жуткий запах…Анечка? - Мне нужно умыться… - Лиза! Ванну барышне! Мама пришла в себя, и Анна поднялась, взглянув на Клюева: - Я могу на вас рассчитывать? - Разумеется… - Это правда? То, о чем все говорят? – вопрос был задан осторожно, и Анна склонилась снова, обнимая тонкие плечи: - О чем, мамочка? - Об этом пожаре и…о Штольмане…говорят, он спас твоего отца, вы виделись…там…- Красноречие иссякло, взгляд синих глаз упорно искал ответа, и Анна отвела взгляд: - Он, скорее всего и не знал…что это папа… - Как?? - Анна Викторовна, ванна готова! - Мария Тимофеевна, пусть Анна Викторовна придет в себя, я доподлинно знаю всю эту историю…Лизонька, будьте так любезны, подайте нам чаю на террасу! Пойдемте со мной…там удивительно славный день…       Андрей Петрович снова пришел на помощь. Его высокая фигура загородила мамино лицо, и Анна отступила в переднюю. Клюев был прав – ей нужно было придти в себя.       Александр Францевич отступил от похожей на айсберг, постели и выглянул в окно – отсюда открывался довольно тоскливый вид – некошеный, неопрятный газон, полоса нестриженых кустов и неясно читающийся глухой забор. Домик был мал, но и это неказистое жилье сейчас, по прошествии пары лет, казалось дворцом – крохотным островком спокойствия и уюта. Позволить себе что-то приличнее, он не мог – жалованье государственной больницы не было великим, но позволяло отложить хоть что-то, однако на это « что-то» потребовалось много лет упорного труда.       Мысли были темными. Александр Францевич не интересовался политикой, но за последние три дня политика так и лезла изо всех щелей. Вся эта история была пронизана ею сверху донизу и оголяла вопиющие факты. Он не хотел об этом думать и попытался отвлечься, взглянув на постель. Штольман спал, но сон этот ни был простым. Груда одеял крупно дрожала и вслух, минуя все иные мысли, вылетел вздох – еще один вопиющий факт оказался ближе, чем он мог себе представить.       Возвращаться в клинику не имело смысла – день давно перевалил за середину и отсутствие вестников, говорило само за себя – там могли обойтись без него, позволив передышку. За эти три дня он устал так, как не уставал давно, и дело было не в физике.       Странный, незнакомый звук долетел до слуха и Александр Францевич отвлекся от тяжелых дум. Кто-то барабанил в калитку и это обстоятельство, поразило – он сам, собственными руками, навесил колокольчик, и зачем кому-то понадобилось стучать в дерево…- мысли прервались, доктор вышел на крыльцо и вдохнул теплое, совершенно летнее солнце.        Гарь развеялась, в воздухе витал запах подсохших листьев, и доктор улыбнулся, легко шагнув на звук – тяжесть недавних мыслей ушла вместе с ощущением жизни. - Александр Францевич, мне нужно переговорить…- Ульяшин зачастил, едва распахнулась калитка, и доктор пресек этот быстрый, ненужный поток: - Это невозможно, голубчик… - Все так плохо? - Нет, совсем нет…да вы проходите…- высокая фигура проскользнула внутрь и Александр Францевич выглянул за дощатую дверь – колокольчика не было. Пустая, грубо оборванная веревка колыхалась на ветру и мысли не явились. - Что такое, доктор? – Ульяшин, как истинный страж порядка, моментально уловил нечто странное и Александр Францевич поспешил успокоить: - Ничего страшного…мальчишки…вечно воруют колокольцы…Вы сегодня обедали? Пойдемте, выпьем чаю и побеседуем. Вы можете составить записку, я передам, как только он придет в себя… - Анна…вам нужно идти? – тихий голос прозвучал в тишине, и Анна вздрогнула, вернувшись в действительность. Стрелка на каминных часах неумолимо подползала к центру, но вопрос застал врасплох. - Я наблюдал за вами весь вечер…Вы были где-то не здесь…где-то очень, очень далеко…Если вам нужно выйти, я могу сопроводить…       Андрей Петрович произнес все это мягко, осторожно, но взгляд так и застыл на блестящем, круглом циферблате – ей нужно было осмыслить сказанное.       Мама давно ушла и ее уход оказался тем, о чем сейчас говорил Клюев –мысли вернулись к прошедшему дню и Анна не заметила, как погрузилась в размышления. Она была благодарна Андрею Петровичу – он развеял беспокойный мрак и создал для этого вечера нечто совершенно противоположное тому, что было вначале. Он избавил ее от лишних, неловких вопросов матери и когда она вернулась уже в гостиную, разговоры не коснулись больного. Они так или иначе возвращались к темному, но нервных, растерянных слов уже не прозвучало, однако у нее не хватило времени, чтобы осознать все.       Она оказалась права в одном – Штольман в самом деле не знал, кого он спас. Он не задал ни одного вопроса об отце, но тогда, там, в пролетке, ее это не взволновало, ибо волновало иное. - Анна? Анна Викторовна? С вами все хорошо? – тяжелая ладонь легла на плечо, и Анна взглянула в серые, внезапно потерявшие блеск, глаза: - Все хорошо и вы правы…мне нужно идти…не надо меня останавливать… - Боже упаси ..- Клюев вскинул руки в забавном жесте, отступил и улыбнулся уже в лицо – Я не настолько глуп…и недогадлив… Улыбка из глаз ушла, и Анна не поняла, как с губ уже слетело, вслух, в ответ на немую, ясно проступившую печаль: - Простите, Андрей Петрович…мне жаль, но разве я дала вам повод… - Молчите, не нужно оправдываться, вы совершенно правы…насильно мил не станешь…- Клюев произнес эту удивительную фразу, и Анна проводила взглядом высокую фигуру – Андрей Петрович вылетел в переднюю. - Там уже прохладно…- он вернулся почти мгновенно и сейчас выглядел совсем иначе – прежним, добродушным другом. Руки скользнули в рукава, тяжелые ладони задержались на плечах, и Анна обернулась, ощущая лишь одно – ей хотелось сейчас, немедленно уйти, исчезнуть: - Я благодарю вас, Андрей Петрович, если бы не вы… - Пустое…- сухие, теплые пальцы коснулись руки, и Анна отняла ее, едва мягкие губы легко, осторожно коснулись пальцев: - Не нужно меня провожать… - Как скажете…- потерянно донеслось вслед, но ее уже не волновало то, как все это выглядит – на душе было муторно.       Прохладный, свежий ветерок коснулся лица, и Анна попыталась выровнять дыхание, спеша к воротам. Клюев не поспешил вслед, не окликнул, но она словно ощущала взгляд – печальный и долгий.       Дружба закончилась крахом. Весь этот вечер был странным, полным недомолвок, догадок и крушением представлений о многом, но это, последнее, оказалось тяжким испытанием – ей было очень, очень жаль и сейчас, шагая к воротам, она ощущала досаду. Андрей Петрович благородно избавил ее от сомнений относительно повода, но он лукавил – сама эта странная дружба была лишней. - Анна Викторовна! – из синего сумрака навстречу метнулась фигура, и облегченный выдох вылетел вслух словами: - Добрый вечер, Михаил Иванович… - Ульяшин, сам того не подозревая, одним своим появлением избавил от душевной муки.       Пролетка медленно, словно нарочно медленно ползла в сумерках и ее медленный ход, совпал с пониманием – Анна не знала зачем ехала туда, куда ехала. Неведение – это слово родилось внутри и очередной толчок словно повторил это внешним. - Осторожней! Что ты тащишься, как…- громко прозвучало рядом, но мысль так и не ушла – она была права в своем понимании. Она слишком долго ощущала это мерзкое чувство – неведение и сейчас, когда Штольман был здесь, рядом, именно оно, явившееся сызнова, погнало ее к нему – она не могла больше это выносить…не могла… - Вы что-то сказали? Я недослышал…Что вы думаете насчет всего этого? - Насчет чего? – она ответила в тон, осеклась и услышала в ответ совершенно спокойное и деловитое: - Насчет задержанных, они все, как один, твердят, что ничего не помнят…Улики налицо и мальчишка этот стоял, как вкопанный, там, у церкви…       Она не услышала многого. Признаваться в том, что не слушала, было стыдно, но необходимо и Анна, взглянув в прямой, устремленный вперед профиль, отвела взгляд: - Простите, Михаил Иванович, я не слышала, о чем вы… - Да я понимаю все…Я о задержанных…- живые серые глаза блеснули зеленью и Анна затаила дыхание, вглядываясь в это живое, взволнованное лицо. Ульяшин не обратил никакого внимания на ее оплошность и не испытывал обиды. Пролетка погрузилась в сумрак, и полицейский негромко повторил то, что она не услышала.       Задержанных было трое – неизвестный мальчик, складской рабочий и дворник, все они, по словам Ульяшина, не помнили о содеянном и внутри, глубоко разлился холод – все, что случилось стройно, почти дословно ложилось на то, о чем говорил Штольман.       Пожары последовали один за другим и вызвали хаос, об этом совсем недавно взволнованно говорил Клюев, оказалось, он также, собственноручно участвовал в тушении пожара, но иного и в ином месте. « Крыша сгорела начисто, поджог налицо, но мы справились быстро…все же школа, благое дело, полгорода высыпало…Я предложил отцу Георгию нужную сумму, ремонт влетит дорого…» - Мальчик…Андрей Петрович говорил о крыше… - Так в этом и дело, там была приставная лестница, но она весит пуд…Не под силу ему, было такую тяжесть принести, да еще и поднять…Никак… Ульяшин умолк и Анна вспомнила, четко, словно это звучало только что: – « Под гипнотическим воздействием, равно, как и в ином особом психическом состоянии, люди совершают поразительные вещи, я приведу примеры…» - Эта лекция свободного курса неврологии не была обязательной, но зал был набит битком – нечто новое в истории медицины будоражило умы и всякий, почел за счастье выслушать это непознанное, но впечатляющее.       За всем, что случилось, стоял один человек и внутри, вместо холода, закипело пламя. Этот недочеловек, помимо всего прочего, едва не лишил ее двух самых близких людей и сейчас, эта мысль показалась зловещей – Яков снова был прав, Крутин был близко, так близко, что окажись он сейчас здесь, она бы выстрелила, не задумываясь – в душе кипела ненависть. - Купите газетку, барышня…за копеечку…- детский голосок прозвучал внутри и холод, знакомо коснулся волос. Исчезло все – сумрак, пролетка, Ульяшин и вместо этого перед глазами возникло иное – тоненькая детская фигурка тянулась к ней из темноты. - Анна Викторовна – из синего сумрака тянулась рука, и Анна подняла взгляд – Ульяшин стоял возле пролетки и подавал ей руку. - Я видела этого мальчика…- это вылетело в сумрак и рядом взволнованно прозвучало: - Поджигателя? Когда, где? - Нет…       Она не успела договорить, темная стена перед лицом, распахнулась светлеющим проемом, и голос доктора привел в чувство: - Анна Викторовна, господин Ульяшин, прошу… - Уж таки и господин – хмыкнул полицейский, и Анна подалась к доктору, забыв о мыслях: - Как он, что?... - Все хорошо, не нужно так волноваться, сейчас вы все увидите сами…- тон был абсолютно спокоен, уверен и странное, дрожащее чувство внутри, унялось. - Александр Францевич, доктор Милц! Отоприте! – послышался очень знакомый тон и Анна словно кожей ощутила напряжение – Милц словно приготовился к прыжку. - Проходите, быстро…- Милц распахнул дверь и буквально втолкнул их внутрь. Здесь, внутри крохотной, темной передней, было темно.       Ульяшин чем-то загремел рядом, чертыхнулся, и Анна поняла, что ошиблась – они не были в передней, передняя виделась в паре шагов. Мерзкий запах гари, пахнувший в лицо, исчез, и под локоть потянули – Там передняя…       Локоть вывернулся из крепкой хватки, Анна полетела на свет и замерла, вглядываясь в бледное, родное лицо – Штольман поднялся из-за стола и тут же опустился снова. - Вечер добрый, Яков Платоныч…Ах тыж…- Ульяшин осекся, смутился и подступил ближе: - Анна Викторовна, позвольте…       Пальцы путались в пуговицах, пальто тянули с плеч, но взгляд не мог уйти – глубоко запавшие, серые глаза смотрели прямо в глаза. - Душный экий, прости господи, похоже, он мне не поверил, ну да и бог с ним…- знакомый, жизнерадостный бас прозвучал громом и взгляд Якова ушел, взлетев выше: - И в самом деле…Я сейчас вернусь, прошу прощения, господа…-       Штольман поднялся и медленно, странной, нетвердой походкой, ушел, исчез. Взгляд потерянно застыл на белой, облупленной двери и на плечи легли теплые ладони: - Ну что же вы, Анна Викторовна…присаживайтесь, он сейчас вернется, просто…вас он не ждал…видимо…        Доктор произносил эту косноязычную речь, подталкивая к столу, и Анна сдалась – здесь, сейчас, среди всех этих людей, предпринимать что-то еще, было бы глупо и теперь, спешить точно было некуда – впереди была вся длинная, темная ночь. - Итак…Михаил Иванович, излагайте…- тон был иным – спокойным, веским и Анна вскинула взгляд. Штольман приобрел иной вид – вместо серой, исподней рубашки была надета чистая сорочка, но выглядело это не менее странно – сорочка была надета поверх брюк и не заколотые рукава, словно белая, дрожащая волна легла поверх пальцев.       Яков положил руки перед собой, но тут же убрал их со стола и Анна, проглотив колючий комок, отвела взгляд. Ему было неловко. Неловко оттого, что она была здесь и могла видеть его в таком жалком виде. Мысль была горькой, и Анна ощутила взгляд. Яков смотрел на нее, она чувствовала это, и взгляд не ушел даже когда Ульяшин заговорил.       Слова не оценивались рассудком, они пролетали где-то рядом, но с каждым услышанным словом, разум оценивал их все яснее. - Второй, не связал и пары слов, да уже и не свяжет, а вот в суде и вовсе другое, свидетели слышали хлопок, до того, как начался пожар, а это уже нечто совсем из ряда вон… - Почему не свяжет? – это вылетело случайно и рядом, чуть растерянно, прозвучало: - Потому как…этот человек не доживет до утра, я не стал еще и об этом… - А вы не знаете? Его запинали рядом со складом, прямо на дворе…страшное дело… - Ульяшин пояснил, умолк и сидеть на месте она не смогла. - Анна Викторовна, вы… - Пусть подышит, ей сегодня досталось… Штольман не сказал ни слова, но это уже не казалось важным. - Господи…господи… - слезы лились из глаз, и она стирала их с лица, но они капали снова, душили изнутри, но не вылетали звуком. На крыльце было холодно, вокруг царил мрак и этот мрак, словно прополз внутрь, наполняя душу отчаяньем. - Тихо, тихо…не надо так…не надо…- она обернулась, едва услышав звук, и лицо уткнулось в прямое, жесткое плечо. Яков был здесь, он, молча, вышел вслед, и слезы вылетели вслух, мокрыми, громкими всхлипами.       Анна плакала, уткнувшись в грудь, и он не знал, что ей сказать. Слова, все, сколько их не было в этом мире, казались лишними, ненужными. Хрупкая фигурка содрогалась под руками, и он прижал ее к себе без слов.        Мир качнулся и поплыл вокруг тихими, влажными всхлипами и он слушал эти звуки, как музыку. Он готов был стоять здесь вечно – вот так, закрыв глаза и утешая ту, ради которой и стоило жить.        Все условности канули во мрак, лежащий вокруг, всхлипы слышались все реже, ладонь потянулась вверх к тонкой, острой косточке и мир вокруг перестал существовать – мокрые, дрожащие губы ответили мгновенно, так, как он чувствовал в своих снах – горячо, нежно и страстно.