Реабилитация

- А каковы люди, а, что скажете, милостивый государь? Ведь всем миром, всем миром вышли…Нет, надобно поощрить этакое, надобно непременно! Мы устроим бал…почему нет? В дворянском собрании превосходный зал… - Эти прекрасные люди насмерть забили человека, вершили самосуд… - Что?!       Губернатор словно споткнулся посередине ковра. Он был прекраснодушен, воодушевлен и Яков в какой-то момент потерял нить, суть его велеречивого выступления. Темному этот человек посвятил всего пару слов, все прочее касалось лишь того, на чем прервалось – идей относительно того, как выразить это самое поощрение народа. - Яков Платонович…экий вы ершистый…Право слово, вы напрасно так, люди отстояли школу, и стар и млад, как говорится, я не могу оставить это без внимания…Вы, видимо, неправильно поняли…Это не будет праздником, как же можно, нет…Благотворительный бал, мы соберем средства на восстановление, более того…мы можем…       Прерывать губернатора снова, было бессмысленно, он уже закусил удила, и мысль явилась, тревожная, как ни одна прежде – нужно срочно проверить корреспонденцию. Он ждал ответной депеши, наверное, так, как ничего не ждал в этой жизни – положительный ответ мог предотвратить многое. Сейчас он мог лишь попытаться это сделать, и он поднялся, вглядываясь в светящееся восторгом лицо высокого чина. - Возражать станете? – лукавая усмешка нисколько не поменяла сути – губернатор сохранил легкий тон. - Нет. Когда вы хотите произвести это…поощрение? - Вы хамите, сударь или мне приблазнилось? – миролюбивая маска слетела и секунду назад лучащееся улыбкой лицо, потемнело – Я наслышан о вас…строптивость, знаете ли, не лучший…Впрочем, мне ли уподобляться вам? Я принял к сведению ваши измышления, можете быть свободны. - Честь имею! – слова еще слетали с губ, но ладонь уже ударила в дверь – внутри кипело не раздражение – ярость.       Серая, холодная морось полетела в лицо, но он застыл на высоком крыльце, не пытаясь защититься – нужно было успокоиться и выждать. Проблема была велика – он не знал, сколько потребуется времени на это ожидание и был совсем не уверен в положительном ответе. Сейчас нужно было пойти и удостовериться, нет ли вестей от Соломина и добраться, наконец-таки до лавки с пуговицами. …- Помилуйте, Яков Платоныч, откуда же мне было знать? Все здесь, не нужно так нервничать, иначе ваши пароксизмы…И не надо на меня так смотреть! Да, я уверен, что ваш вчерашний приступ обусловлен… - Я понял, доктор…пуговица…       Милц махнул рукой, отправился к выходу и, когда через пару минут Яков услышал шаги, то понял, что извинения не нужны – Милц был очень занят тем, что держал в руках. - А вы знаете…я где-то видел не так давно, что-то очень похожее…- задумчивый тон прервался, на белую салфетку опустилась пуговица и взволнованный возглас, оглушил: - Ну конечно! - Где вы ее видели? - В больнице…- Милц опустился на стул, и поднял взгляд – Это очень важно? Это…улика? - Расскажете по пути…- Яков подхватил пуговку, и прочее, услышал уже на дворе, шагая к высокому, плотно сбитому забору. - Странная история, но я, конечно же, расскажу…Дней пять как…я заходил к нашей кастелянше Ефросинье Фоминичне, нужно было уладить…впрочем, неважно, что и вот ровно такая пуговица лежала на тумбочке. Тумбочка белая, я, отчего и вспомнил, тотчас же… - Кастелянша говорите, давно она у вас служит? - Около трех лет, нам просто несказанно с ней повезло, штат маленький, бюджет…как вы сами понимаете, многого не позволяет, и эта дама совмещает…Много всего совмещает…       Последнее доктор проговорил с неудовольствием и Яков не стал его пытать – все, что было нужно, тот рассказал. Пуговица, явно, была из мужского гардероба, кастелянша была женщиной, и Яков помнил свои сомнения относительно предполагаемого пути, но судьба, в виде вестника губернатора, все решила за него. Он потерял два часа драгоценного времени, слушая ненужные рассуждения, и не добился того, на что надеялся – понимания…       Крупные, холодные капли полетели с небес, часто, дробно, затекая за воротник, и Яков усмехнулся, шагнув к ступеням – собственные мысли о потерянном времени показались забавными – вчера он потерял его гораздо больше.       Во всем вчерашнем дне присутствовало лишь утро и вечер, но если утро было темным и злым, вечер оказался совершенно иным. Он оказался не готов к тому, что Ульяшин явится не один и помнил свою растерянность, граничащую с идиотизмом – он до сих пор не мог понять некоторых действий, как помнил и то, что все это оказалось мелочью, совершенной мелочью по сравнению с тем, что случилось позже.        То, что вернулось на шумном перроне вокзала, вчера подтвердилось и подтвердилось так, что он не мог вспомнить деталей, помнил лишь хрупкое тело в своих руках, мокрые, дрожащие губы под губами и странное, яркое и словно больное, ощущение – ощущение счастья.       Это было именно оно, счастье – короткий миг, яркий, светлый и одновременно темный…День начался светом, наполненным тьмой и завершился тьмой, наполненной светом, о промежутке между этими противоположностями, вспоминать не хотелось вовсе. - Яков Платоныч… - негромко прозвучало за спиной, и Яков вздрогнул – к этой встрече он тоже был не готов. …Образы множились, путались между собой, искажая друг друга. Сознание мутилось в попытке оценить, отделить одно от другого, но не могло – темная, маленькая комнатка, полная льда и ужаса, растворялась в ином, светлом, теплом и звук разбил, рассеял картинку на тысячу осколков… - Нет…подожди…я хочу понять…Антон! – чужое имя сорвалось с губ и боль мгновенно прояснила рассудок.        Пальцы готовы были сломаться, вцепившись в мягкое, уютное тепло и это странное осознание – диссонанс ощущений, окончательно привел в чувство. Анна осторожно разжала пальцы и огляделась – в этом, живом мире, давно пришло утро.       За окном плыла серость, и слух уловил причину – по карнизу мерно, часто, барабанил дождь. С этим, первым живым звуком, пришли и иные – где-то звякало стекло, кто-то громко смеялся, послышался иной звук, Анна спустила ноги с постели и оглянулась на каминную полку – она проспала все. Там, внизу, что-то двигалось, гомонило, звенело, жило своей жизнью и все это говорило об одном – жизнь вошла в русло. Ее жизнь также вернулась в прежнее русло – русло пятилетней давности и мысль об этом явилась вовремя – вспоминать о своих кошмарах сейчас не хотелось вовсе.       Вчерашним вечером эта прежняя жизнь вернулась чудом – светлым, волнующим, таким, каким она видела это долгие пять лет. Чудо продлилось недолго – на крыльцо вышел доктор, озабоченный чем-то весьма домашним и Анна хорошо помнила свое ощущение – ей было безразлично, видел ли Александр Францевич то, от чего сейчас сердце застучало быстрее.        Вчера они так и не сказали друг другу важное, времени оказалось не так много, как казалось ей самой, но это было также неважно. Важно было иное – теперь она знала, что и как нужно делать и даже, то, что ее довольно грубо лишили дела, которому она хотела посвятить жизнь, уже не печалило так, как прежде. Всему этому можно и нужно было посвятить жизнь, но не сейчас. К этому можно было вернуться позже. – Тогда, когда все уйдет… - это неясное снова слетело вслух, и Анна взглянула на свое отражение.       Вчерашний вечер изменил все, и даже ее отражение – из зеркала на нее смотрела барышня из прошлого. Она была чуть иной внешне, но ровно такой же внутренне – уверенной. Эта уверенность касалась самого личного, того, чего она была лишена и эта светлая мысль вызвала легкую улыбку. - Все будет хорошо…- Анна произнесла это тихо, нежно и тут же повторила – громче, уверенней и тверже.       Для того, чтобы все стало хорошо, нужно было решить немало и самым важным во всем этом было желание помочь – она должна была помочь Якову разобраться, понять и избавить мир от зла, зла в виде человека его олицетворяющего.       Ей уже не нужно было кричать в пустоту, этот крик был ответом, но поняла она это только сейчас. Этот мальчик, о котором Скрябин говорил с такой болью, был еще одной невинной жертвой зла. Она не знала, как и зачем это зло совершило еще и это и само понимание заставило вздрогнуть, но не от испуга. Что-то иное явилось в душу и это иное, не было светлым. Анна застыла, глядя на себя и не глядя – перед глазами возникла тоненькая детская рука и голосок, возникший из тьмы, прозвучал словно наяву: - …Купите за копеечку… - Я ее совсем не помню…        Два голоса словно слились в один и решение пришло само, извне, не вызывая сомнений – как бы ни пылала душа негодованием о том, кто был уже мертв, она не могла забыть об обещании призраку. Времена недомолвок и недоговоренностей канули, ушли вместе с кандальным звоном и сейчас, нужно было избавиться от последних призраков прошлого.        На мгновение, снова, явилась мысль о себе – о том, о чем она думала вчера в пролетке, летящей по ночной улице и сейчас эта мысль не вызвала стыда и сожаления. Вчера она отогнала ее, устыдившись самой себя, но сейчас эта мысль показалась абсолютно верной – она не хотела видеть рядом со своей жизнью язвительного призрака Нежинской.        Призрак был слишком похож на то, что фрейлина императрицы являла в своей земной жизни – язвительную интриганку. Она пыталась интриговать и сейчас, пребывая в таком, эфемерном образе и сейчас это вызывало не жалость, но отторжение.       Самым сложным в этом решении было побороть сомнения - она не знала, как на все это отзовется Штольман. Ее уже не волновало то, о чем она засомневалась вчера – что этот ребенок может оказаться его сыном. Сейчас это вызвало уже усмешку над собой – тот Штольман, которого она знала, никогда не позволил бы своему сыну жить вот так – без имени, без поддержки, с чужими, нелюбящими людьми. В том, что ребенка не любят, Анна не сомневалась – видение было коротким, но тон дамы сказал все за себя – она была чужой ему, и его присутствие начинало ее тяготить.       Осторожный, мягкий стук прервал мысли, и Анна отпрянула, мгновенно отозвавшись на этот звук – так мог стучать только один человек. Дверь приоткрылась, распахнулась шире, и Анна уткнулась лицом в знакомый, пахнущий табаком и чем-то еще, знакомом с детства, домашний халат: - Папа… - Ты долго не выходила…я… - сухой кашель отозвался под ухом, и Анна отшатнулась, вглядываясь в бледное, живое лицо: - Ты…как? - Лучше, чем вчера… - День добрый, Антон Андреевич…у вас дело срочное? Мы можем поговорить по пути? – он предложил компромисс, снова, здесь, сейчас и не стал дожидаться ответа, шагнув на узкую, почти деревенскую улочку.       Дождь зарядил сильнее, застучал в затылок, выбивая дробь, и Яков поднял воротник – доктор не одобрит. Мысль о Милце легким, теплым ветерком пролетела внутри и словно отозвалась снаружи – рядом послышался громкий вздох. Помогать Коробейникову справляться с собой, он не мог и не хотел. То, что бывший коллега не отставал и не пытался язвить, само по себе вселило надежду и Яков, шагнул под шаткий козырек чужой калитки. - Мне нужна ваша помощь…- Антон Андреевич не шагнул следом, он стоял под ливнем, смотрел в сторону и Штольман потянул за модный, мокрый рукав: - Я весь внимание. Коробейников моргнул, с удивлением глянул в лицо, и маневр пришлось повторить, указав причину: - Льет, как из ведра… - Странная нынче осень…- послышалось уже рядом, и явилось раздражение – Антон Андреевич никак не мог начать разговор о том, зачем явился. - Что поджигатели? – вышло сухо, но Антон Андреевич встрепенулся, в рукав намертво вцепилась черная перчатка, и Яков поднял взгляд. Коробейников снова вышагнул под дождь, но его это не волновало. - Один мертвее мертвого, другой при смерти, третьего и вовсе пришлось отпустить…что же это такое делается, Яков Платоныч? Коробейников с досадой махнул рукой, стер с лица воду и наконец, взглянул в глаза: - Зачем Анне Викторовне охрана? - Почему отпустить? – он понял о ком идет речь, но не понял сути – отпускать задержанных, пойманных на таком деле, было не в духе Антона Андреевича, тем паче не в духе Трегубова.       Антон Андреевич выглядел жалко – он смотрел под ноги и взгляд невольно опустился следом – Коробейников стоял в черной, мокрой жиже и не видел этого. - Мальчик, Владимир Семагин, десяти лет он…сын судьи Семагина…Вы не ответили… - Вот как…Ваш вопрос, это имеет значение? - Имеет! – Коробейников вскинулся, придвинулся ближе, но отшатнуться было некуда – спина уперлась в жесткие доски. - Я тотчас понял, что дело нечистое…этот мальчик, сам вид его был странен, и меня постигло озарение, как…неопалимая купина, в мгновение ока… - И что же вы увидели…в свете… - Анна…Анна Викторовна, тогда, пять лет назад, в ту жестокую зиму…Этот мальчик мне ее напомнил и видом своим и речью и…прочим…Поэтому да, вопрос имеет значение. - Прочим, это чем же? – Коробейников говорил загадками и Штольман устал.        Раздражение нарастало, понимание того, что все снова выходит из под контроля нарастало также и Яков сцепил зубы в ожидании ответа. Коробейников боролся с собой. Лицо побледнело, взгляд ушел в сторону, но загнанное выражение проступало ясно – он и хотел помощи и не хотел ее. - Я не могу вам сказать всего, права не имею и надеюсь на то, что наш разговор останется здесь…Вы правы в одном, охрана не моя блажь и есть сходство с прошлым, разница лишь в том, что Анна Викторовна этим людям нужна живой. Живой и здоровой… - То есть как…Кому?? Зачем? Он выразился слишком туманно и Антон Андреевич был вправе задавать вопросы. Права на ответы не было. Пауза затягивалась, Антон Андреевич смотрел в лицо и Яков нашел ответ: - Деньги, Антон Андреевич, все дело в деньгах. Непонимание с лица Коробейникова не ушло – оно усугубилось, и Яков поспешил увести разговор в нужное русло: - Зачем Анна нужна была Разумовскому? Вы ведь не станете утверждать, что ради светлых побуждений? - А вы не изменились ни на йоту…Ловко, вы меня провели…ловко…- Антон Андреевич уже уходил, быстро, почти бегом и Яков, сам не понимая себя, шагнул вслед: - Антон Андреевич, постойте… - Я пойду уже? – улыбка снова явилась, явилась сама по себе и Анна, глядя на эту мирную, радующую душу, картину, постаралась удержать в себе и ощущение – любви и понимания. Ей нужно было это чувство. Нужно было, чтобы оно таилось там, в душе – оно помогало жить, жить в этом, снова враждебном, шатком, как карточный домик, уязвимом мире. - Я недослышала…когда ты вернешься? – мама была увлечена иным – благоговейным созерцанием живого и относительно бодрого супруга и ее растерянный оклик не изгнал тепло: - Я вернусь к обеду… - Петру передай мою благодарность и пусть не глупит… - Хорошо, непременно… - Витенька, тебе, в самом деле, настолько хорошо? Мама перевела внимание - Анна улыбнулась собственным мыслям и легко вылетела в переднюю – сегодня все было иначе.       Она пропустила возвращение отца, завтрак, суету, не успела увидеть дядю, но все это искупалось иным – недавняя враждебность и недоверие ушли, канули во вчерашний странный день, и даже тетя сегодня была иной – до странности немногословной, но не изображающей умирающую. Анна не знала, что послужило причиной столь чудесных перемен, но догадывалась, кому обязана этим переменам и сейчас спешила именно туда – к дяде, ибо ей нужен был совет.        Какой бы ни была чудесной перемена, имени Штольмана никто ни разу не упомянул, тем за вторым, созданным ради нее завтраком, оказалось достаточно и без этого, и Анна была даже рада этому обстоятельству. Любопытство, однако, не покидало, и она знала, кто мог все объяснить так, чтобы это звучало легко.       Зонт – еще один, весьма нужный подарок Андрея Петровича, со щелчком, раскрылся и капли запели, заплясали, выстукивая дробный танец. Зябко не было, было странно – легко и эта легкость проступила наяву – до ворот она добралась быстрее, чем обычно. На сей раз не пришлось заниматься ключами – на двери в воротах теперь висела внушительная задвижка, и Анна легко сдвинула ее в сторону, усмехнувшись вслух – папа об этом новшестве выразился весьма забавно – « И в самом деле, если все дома, смысл запираться на ключ…»       Запираться-таки пришлось, но снаружи и Анна, поворачивая ключ, огляделась по сторонам – на серой, дождливой улице не было видно, ни единой живой души. Даже погода, словно нарочно создала все условия ради решения ее непростых задач – встретить в такой ливень кого-то нежелательного было непросто. Анна шагала по знакомому маршруту, вспоминала вчерашний вечер, это утро и отчего-то сейчас свои слова, сказанные самой себе, казались выполнимы.       Ноги вынесли за угол, на центральную улицу и шаг замедлился – здесь, несмотря на непогоду, было до странности людно, и она замерла на мгновение, с опаской оглядывая снующих прохожих. Ей не хотелось здесь, сейчас встретить Ребушинского, Клюева, Коробейникова или кого-то еще, кто мог испортить то, что таилось внутри – светлую легкость надежды.        Она не знала, где сейчас мог быть Штольман и сейчас, вглядываясь в суету, поймала себя на мысли, что чрезмерно долго задерживает взгляд на каждой высокой фигуре в сером. Где бы он сейчас ни был, он был жив и здоров – это было главным. Она знала об этом не рассудком – душой. Мысль о самочувствии Штольмана слегка умерило легкость, и Анна поспешила, стараясь унять тотчас явившееся беспокойство.        Никто не помешал, не окликнул и, уже собирая зонт, Анна поразилась еще одному, тому, чего она не заметила, погрузившись в мысли – никто не поздоровался с ней вслух. Открытие было неприятным, отогнать его никак не выходило, и свет в душе померк, словно присыпался пеплом. - Я предлагаю перемирие… - Ччто? – Коробейников развернулся настолько резко, что вода с прямого, длинного козырька кепи хлестнула по лицу. - Перемирие, нейтралитет, сотрудничество…все, что угодно…Зачем вы искали меня? – стало легче во сто крат, так, словно с плеч слетел груз. На мокром, удивленном лице Антона Андреевича возникали и исчезали эмоции и последняя явила удовлетворение. - Я был неправ…Однако и вы…Впрочем…- Коробейников смутился, шагнул вперед и Яков пошел рядом, выжидая и ощущая странное – светлую, щемящую душу грусть. Прошлое невозможно было обернуть вспять. - Я так полагаю, история с саквояжем канула в лету, я прав? Да и неудивительно, невозможно сыскать иголку в стоге сена. Я не столько хотел помощи вашей, сколько предупредить спешил…нехорошо в городе…чувствую, как нехорошо…витает что-то в воздухе…       Коробейников смог обернуть время вспять – внезапно, за пару секунд он обратился прежним Антом Андреевичем и Яков, молча слушая эти пространные рассуждение, вдруг не решился перебить – как бы то ни было, и что бы ни думал Коробейников, он пошел на компромисс. - Предупредить вот о чем…Ребушинский, вчера я прочел передовицу и прямо таки остолбенел, мне жутко представить, о чем он напишет сегодня…Вы что-то узнали о пуговице? - Нет, отчасти лишь…сейчас именно об этом собирался, лавка мелочей, где это? - Рядом с типографией, вы забыли? Вчера…Я приходил к вам вечером, доктор сказал, что вам нездоровится, это правда или…- Антон Андреевич споткнулся в прямом и переносном смысле и Яков едва успел ухватить за ворот мокрый макинтош: - Осторожно… - Благодарю…буркнул Коробейников и Яков решился: - Антон Андреевич, давайте проясним…неясности… - Вы виделись с Анной…Викторовной…- это ни было вопросом, это было мрачным утверждением, и Яков продолжил уже свободнее – волею судьбы Антон Андреевич сам догадался о главном: - Да. У вас нет шансов, ни малейших…если вы их питали, но у вас есть шанс иного свойства…сохранить добрые отношения.       Коробейников, молча, смотрел в лицо и сейчас Яков не мог прочесть эмоции – их не было вовсе. Пауза повисла мрачной, влажной пеленой и рассудок отвлекся, с изумлением отметив изменения – дождь закончился, но заметить этого не удалось. Вокруг висела мокрая взвесь, она дрожала в воздухе, простираясь туманным маревом и мир вокруг не походил на земной. - Лавка Харитонова совсем рядом, через проезд…здесь много чего поменялось за ваше отсутствие, я могу предложить некий экскурс…- Мокрое кепи подалось вперед и Яков изумленно шагнул вслед, едва поспевая за энергично спешащим Коробейниковым. - Аннет, душа моя, что случилось? – Петр Иванович Миронов стремительно вылетел из незаметной, притулившейся в углу двери фойе, как черт из табакерки. - Я не поняла, ты опять? – возмущение было велико, но ответ прозвучал тотчас, лишив возможности продолжить. - Ах, боже мой, Аннет, ну игра, и что? Я могу себе это позволить…Я все утро держал оборону и не только…Я…- дядя подхватил под локоть, увлекая в сторону буфета, и Анне осталось лишь вслушиваться в то, что снова вызывало нечто светлое – ее дядя все же был мастером поднимать настроение. - Да, да, итак, я…- рука взметнулась уже над столиком и Петр Иванович, улыбаясь в лицо, начал загибать пальцы: - Первое, убедил твою маменьку остаться дома, второе…поехал в больницу, забрал папеньку, третье! И главное! – Петр Иванович привстал на стуле, подался ближе и проговорил, прищурив глаза – Я оказал тебе услугу! Теперь твоя тетушка прекратит шипеть гарпией…И это далеко не все…Я молодец? Я молодец…Поэтому…я мог себе позволить развлечься… Смех сорвался с губ и Анна, забыв о темном, подхватила тон: - О да, разумеется…весь этот пафос ради последнего… - Обижаешь, Аннет…- дядя подхватил графинчик и наполнил крохотную рюмочку – теперь твоя тетушка долго будет осмысливать, как загладить вину…а это, согласись, немало…и потом, учитывай скорость… - Все, все, сдаюсь, убедил… - Однако мне не удалось отвлечь ее от одной вещи…- дядя отвлекся от созерцания графина и взглянул всерьез – Штольман и эта девица, это я видел собственными глазами и это видели все…увы…пришлось попросту убедить всех в том, что эта тема для тебя табу… - Тебе удалось… - Правда? Ну и слава богу… - дядя, даже в этой ситуации сохранял бодрость духа. Анна видела, что ему непросто было говорить о больном для нее и сейчас следовало сказать ему правду. - Ты не узнал меня?       Петр Иванович поперхнулся, откинулся на спинку стула, изумленно вглядываясь в лицо, и на его лице отражалась работа мысли – лоб собрался складочками, брови сошлись и разошлись и Анна, улыбнувшись, отломила кусочек пряника. - Вот значит, как… - послышалось нечто смешанное, и кусочек растаял во рту сладким вкусом победы. - Сейчас,сейчас, господа…господи, да где же она…- Харитонов суетился, почти полностью исчезнув за массивным столом, заваленным черт те чем и Штольман высказался в едва торчащую, кудрявую макушку: - Не спешите, мы вас ни в чем не обвиняем.       В лавке царил ералаш, взгляд снова облетел крошечное пространство, подтверждая это слово, и остановился на чем-то более правильном, но лишнем – Антон Андреевич Коробейников в это пространство не вписывался совершенно. За пять лет он возмужал, окреп, обзавелся приличным гардеробом и сейчас, здесь, среди разнообразно брошенного вокруг хлама, казался чужеродным предметом. - Вот…- обтрепанная, засаленная тетрадь взметнула столб пыли, и Яков поймал на лице Антона Андреевича пренебрежительно презрительное выражение. Это было чем-то не менее лишним, новым, неприятным и взгляд быстро метнулся обратно, на испуганное усатое лицо. - Вот, смотрите, да я сам найду…- всклокоченная голова обратилась к тетради, шевелюра скрыла лицо и Яков услышал нечто странное – Откуда же знать было…такие хорошие, самые лучшие, что вышли… - Ты о чем, любезный? – тон соответствовал выражению, звучал не менее брезгливо и Яков подступил ближе: - Нам просто нужен список тех, кто брал у вас эти пуговицы…на этом все. Бормотание оборвалось, человек вскинул взгляд и произнес нечто не менее странное: - Как же…а я было подумал… - Список напишите, я сверю позже. – он устал от странностей. Странностей, потерей времени, неопределенности и глупости.       Размышлять над странностями Коробейникова не хотелось вовсе и Штольман в ожидании, отступил к окну. За окном посветлело. Серая морось улеглась, воздух стал прозрачнее, чище и люди за окном, изменились тоже – их стало больше. Мимо пролетела пролетка, некая тучная фигура шарахнулась к окну, и Яков бросил, вылетая из лавки: - Я вернусь через пять минут. - Стоять. – он произнес это в спину, спокойно, но спина газетчика дрогнула и стало понятно, что все вокруг были правы - Ребушинский чувствовал вину и не ожидал этой встречи.        Он упорно не оборачивался и Яков прямо таки ощущал, как в круглой, втянутой в плечи голове репортера собираются слова оправданий. Он не хотел говорить с ним вот так, на улице, планы были иные, но остановить сам себя, не смог.        Вчерашний выпуск подметного листка ему утром вручил доктор. Вручил без слов, сопроводив странным советом – Прочтите на досуге. Он явно что-то хотел добавить, но сдержался и по выражению его лица Яков прочел, что досуг следует отыскать быстрее. Он прочел это по пути к губернатору и выбросил скомканный в тугой, бесформенный ком пасквиль в урну, но теперь об этом пожалел.       Теперь он имел острое желание сделать то, что когда то сделал адвокат Миронов – заткнуть этот ком в горло стоящему спиной мерзкому существу. Мысли приобретали все более темное свойство, прошлое смешалось с настоящим, перед глазами возникло тонкое, прекрасное, большеглазое личико и другое, испуганное, рыхлое лицо задрожало перед глазами. - Яков..Платонович…Яков…Пл… - Отпустите! Вы…С ума сошли? – кто-то резко рванул за ворот, стало больно и пальцы расцепились, толкнув рыхлую фигуру в стену. - Это…пр…произвол…- Ребушинский, потирая шею, смотрел круглыми, испуганными глазами, но лицо уже горело возмущением. Он имел наглость возмущаться, и в голове снова полыхнуло так, что ворот вывернулся из чьих-то цепких пальцев: - Это предупреждение. Еще один подобный пасквиль и я пущу вам в лоб пулю. Без предупреждений. Маленькие, круглые глаза смотрели прямо в глаза, и Яков отшатнулся, толкнув ладонью качнувшееся под рукой плечо: - Я надеюсь, мы поняли друг друга. Вслед не послышалось ни звука и бледное лицо Коробейникова, словно вынырнуло из сумрака: - Я сверил список…давайте пройдем…здесь недалеко чайная…- Антон Андреевич был растерян, это было слышно, и Яков ответил, пытаясь понять, как случилось то, что случилось: - Да, не откажусь. - А почему бы тебе не рассказать обо всем…разом? Я убей бог, не понимаю таких сложностей, делить, умножать, приумножать…зачем?- дядя подал руку, и Анна сошла со ступеней: - Ты полагаешь это разумным? - А почему нет? Он не трехлетнее дитя, я понимаю, ты щадишь его чувства, но…пощади себя и потом, ты сомневаешься и боишься этих сомнений…в этом все дело, разве я неправ? Аннет…даже если все так, это не конец света… - Я не сомневаюсь, нет…- взгляд ушел вперед, в снующую по улице толпу и внезапно ей стало не по себе – впереди, быстрой рысью бегущей крысы, к ним приближался Ребушинский. Репортер остановился, потер шею, поднял взгляд, и Анна с изумлением остановилась – Ребушинский перебежал мостовую, ловко лавируя между прохожими, и спешно отправился в обратную сторону. - Что это с ним? – изумление вылетело вслух и в лицо заглянули обеспокоенные карие глаза: - С кем? Ты о ком, Аннет? Ты…снова видишь что-то?       Взгляд все еще искал тучную, убегающую спину и Анна едва не ответила, но проглотила слова – то, что теперь заметил взгляд, оказалось еще изумительнее. - Я…мне нужно отойти…я позже все объясню… - Ну хорошо…Я буду ждать тебя в парке! Ты слышишь, Анна? - Да, да, хорошо…забери это...       Её уже не заботило, слышал ли ее дядя, принявший ненужные вещи. Он подумал, что она снова видит призрака, и это было даже на руку. Она, в самом деле, видела призраков, призраков из прошлого – там, впереди, деловитым шагом, так, словно и не было этих пяти лет, по улице шли Штольман и Коробейников.       Они уже скрылись, свернули в сквозную подворотню, и она прибавила шаг, уже догадываясь, куда они идут – там, за крохотным арочным проходом была чайная.        Под аркой было темно, но впереди, четкими вертикальными полосками света, виделась дощатая дверь и Анна, не чуя ног, долетела до нее в одно мгновение. Там, снаружи, было тихо – на этой проходной короткой улочке не было ничего, кроме этой чайной и выглянуть нужно было осторожно – она могла ошибиться. Дверь со скрипом отворилась, Анна поморщилась этому звуку, сосредоточившись на главном, и цепкий рывок за локоть едва не сбил с ног ужасом. - Анна Викторовна… - Михаил…Иванович…- она не видела лица, но узнала голос. Незримая охрана внезапно сделалась зримой, и возмущение вылетело вслух: - Вы что себе позволяете?! Послушайте, уважаемый, это уже выходит за рамки…Вы по пятам за мной ходить будете? Но ведь это же глупо…глупо…так и передайте…- слова закончились и Анна с ужасом поняла, что сказала и как.       Ульяшин был не просто охраной, он был союзником, другом и этот базарный крик был лишним. Ей хотелось провалиться сквозь землю, и она поблагодарила судьбу за то, что в подворотне темно – лицо пылало от смущения и стыда. - Я, конечно, передам и об этих ваших перемещениях непременно… - Ульяшин был сдержан, но зол и вслух на эту сдержанную злость вылетело тише и спокойнее: - Простите… - Анна Викторовна, я не враг вам, но вы меня в неловкое положение ставите…Вчера, сегодня…Куда вас снова…понесло… - тон оборвался уже растерянно и Анна поняла, что Ульяшин не видел того, что видела она. - Анна Викторовна, вы не понимаете… - Яков…Платонович вам что-то говорил о причине… - Нет, да мне и незачем…Я хорошо его знаю, он не стал бы так беспокоиться по пустякам… - Вчера, вчера вечером, вы задержались на крыльце, вы говорили о том, что было в…леднике? - Конечно, а вы полагаете, я не должен был этого говорить? Давайте выйдем отсюда, здесь…как-то неуютно… - он усмехнулся и Анна, размышляя над услышанным, машинально шагнула в распахнувшуюся настежь дверь.       Теперь провалиться под землю следовало здесь – Штольман и Коробейников вовсе не были в чайной. Они стояли совсем рядом, в паре шагов и теперь благодарить судьбу стоило лишь за то, что высокая фигура в сером пальто стояла спиной. - Разделимся? Я возьму на себя Ершова и Илистратова, вы… - Отчего же именно так? Я знаю Ершова, в отличие от вас, мне… - Как вам будет угодно – Штольман усмехнулся, она слышала это явственно, но ответа не услышала – Антон Андреевич предпочел решить вопрос молча. Зашелестели бумаги и рядом, громким шепотом, прозвучало: - Надобно обозначится…       Она совершенно забыла о существовании Ульяшина, обратившись в слух, и снова смутилась – этот человек и сейчас был тактичен. - А теперь, нам следует разобраться с другим – бодрый, легкий тон долетел до слуха и через мгновение ей захотелось зажмуриться – бледное лицо с темной, багровой полосой застыло в напряжении недопустимо близко. Тон не совпадал с выражением лица, и это выражение было знакомо – так Яков смотрел на нее в далеком прошлом – подозрительно и тревожно. - Анна Викторовна, рад вас видеть, вы как здесь? – явление Коробейникова разбавило напряженную атмосферу, и Анна попыталась улыбнуться ему: - Я с дядей виделась, в гостинице… - Фельдшер Ершов…что он за человек?       На лице Антона Андреевича проступило неудовольствие, но он отступил, позволив Штольману полностью овладеть ситуацией – теплая ладонь жестко подхватила под локоть, потянула вдоль мостовой и Анна не сумела противиться, но успела поразиться – все это выглядело более чем странно. - Я задал вопрос…- это прозвучало сухо, официально и она ответила, не задумавшись, пытаясь собрать воедино внезапно разбежавшиеся мысли: - Он мне неприятен.       Они отошли уже довольно далеко, впереди показался облупленный угол брошенного дома и Штольман прибавил шаг, упрямо увлекая прочь. Анна оглянулась и поразилась снова – ни Коробейникова, ни Ульяшина возле чайной не было. - А кастелянша Быкова? – Яков, наконец, остановился, и Анна подняла взгляд. Темные, беспокойные глаза казались больными. Лицо осунулось сильнее и тонкая, алая полоска обратилась багряной. Взгляд застыл на этом напоминании кошмара и вслух, вылетело совсем не то, что следовало: - Вы как себя чувствуете?       Она не заметила, как рука оказалась в его ладони. Взгляд опустился, длинные ресницы дрогнули, и теплые губы прижались к дрогнувшим пальцам. - Все не так плохо…как могло быть…- Яков не выпустил руку, просто повел за собой и Анна, ощущая себя странно, шагнула вперед. - Я не хотел, чтобы вы видели это…Антон Андреевич несколько не в себе. Думаю, все обойдется, но нескоро…       Он вел ее в парк, но вел окольным путем – улица давно закончилась, обратившись узким проходом между дощатыми заборчиками, но внезапно все потеряло значение – сама судьба, снова, устроила эту нечаянную встречу и Анна отпустила себя – здесь, сейчас, ей просто захотелось покоя, идти рядом, без слов, лишь ощущая тепло его руки. Тепло и заботу.       Мысли были легкими, как окружающий мир – солнце щедро, по-летнему, лилось с небес, зелень, подернутая желтым, движимая легким ветерком, закачалась, зашумела золотыми волнами, и Анна намеренно замедлила шаг – ей не хотелось возвращаться в реальность. - Я провожу вас до больницы? Я угадал, вы… - Что происходит? – действительность вернулась необъяснимо сухим тоном, и этот вопрос вмещал в себя так много, что его темный смысл, внезапно сбил ход.       Анна качнулась, и хрупкая кисть едва не выскользнула из пальцев. Он взял неверный тон и ожидал чего-то подобного, но только не такого – нервного и больного. Внутри что-то сжалось, скрутилось, но это ни было чем-то болезненным, не физической болью – больно было душе.       Вчера он допустил ошибку, позволив себе то, чего позволять, был не должен. Он давил эту мысль с самого утра, но она упрямо возвращалась снова, как только возвращались воспоминания. Он ошибся во многом и ошибся в самом себе – он не мог справиться с собой, посчитав, что сможет. Он оказался слишком самоуверен. Эти уничижительные мысли летели быстро, но шаг был короток, медлителен и это понимание лишь добавило боли – страх оказался сильнее рассудка.        Он должен был сказать ей всю неприглядную правду, должен был еще тогда, три дня назад. Он смог выразить это письменно, но сказать это вслух, не смог. Он не имел никакого морального права давать ей надежду на будущность, поскольку будущности могло, не случится.       Мысли были темными, как окружающий мир – солнце ушло, словно его и не было, темная, сизая туча нависла близко, так близко, что, казалось, можно было дотянуться и тронуть рукой. Тонкие пальчики в ладони дрогнули, и Яков понял – время вышло. Нужно было подобрать нужные слова, но теперь любые слова казались лишними и оправдания ему, не было.       Внутри было холодно, холодно и страшно. Тепло исчезло, ушло вместе с солнцем и дурное, темное предчувствие наполнило душу этим – холодным предчувствием беды. Они шли долго, в никуда и когда, она поняла, что Штольман не выбирает дороги - явился страх. Она словно ощущала его мысли – темные и больные. Ладонь, то сжимала пальцы, то едва не выпускала их и это странное, неясное, нервное движение добавляло тревоги.       Парк давно закончился, они обошли его стороной, дальней, глухой аллеей у самой дороги и узнавание словно толкнуло в грудь – жуткий, бесплотный призрак словно дохнул в лицо. - Нина Аркадьевна…Причина в ней? В ней и этом мальчике?? Я не понимаю, я… - Анна задыхалась, задрожала в руках, и решимость сменилась растерянностью и тревогой – он почти не понял самих слов, нервных, быстрых, но уловил смысл и этот смысл был непонятен. Анна не билась в истерике, это было нечто иное, другое, но, ни оценить, ни понять, не вышло – хрупкая фигурка шевельнулась и синие, темные от волнения глаза, распахнулись в глаза: - Я…я должна сказать, нужно было сказать вчера, но… - Я не должен был.       Яков словно поставил точку. Непонимание больно, снова, ударило в горло, и она застыла, вглядываясь в темные, серые, словно подернутые пеплом, глаза. Он не отвел взгляд. Он сказал о другом. Она осознала это не рассудком – душой и душа словно окунулась в сырой, могильный сумрак. …- Я могу быть вам полезна…Анна…услышьте меня, я знаю, кто он…У меня мало времени…Услуга за услугу… - Анна! – крик ударил в мозг и иной, страшный, оглушительный звук прокатился внутри.        Она не стояла на земле и под ухом, часто, нервно, стучало. Холод уже ушел, но она чувствовала его извне – он струился по лицу, и его было неимоверно много, так много, что страх, иной, земной страх распахнул глаза. Звук снова, грозным, тяжелым рыком, ударил извне, рассудок отозвался одним, единственным словом – гроза и веки сомкнулись снова. - Сейчас…- громко, перекрикивая гром, прозвучало совсем рядом и ноги коснулись чего-то твердого – постой…я сейчас…сейчас… - ее не выпустили из рук – спина уперлась во что-то жесткое и взгляд, наконец, приобрел четкость – Штольман открывал дверь, одной рукой, изогнувшись дугой и придерживая ее за плечо. Он боится, что я упаду – эта первая, ясная мысль заставила тверже обрести равновесие, но говорить она не могла. Щелкнул замок, повеяло теплом и теплые, осторожные пальцы коснулись лица – Анна…       Длинные ресницы опустились, едва он взглянул в бледное, мокрое лицо. Тонкое личико было белым, как простыня, но живым. Ладонь взлетела, пальцы осторожно коснулись нежной щеки, и он стер бегущую из-под волос, прозрачную дорожку. ...- Вселенной... родителям...мне... - Что вы сказали? - Я сказал, что вы нужны вселенной... - Нет... - воспоминание, мягким, теплым комком, толкнулось внутри и мысли, все, до единой, испарились. Бледное личико оказалось ближе, так близко, что он видел дрожь ресниц и он ничего не успел - синие, огромные глаза распахнулись и прямо в губы, близко, полетело быстрое, как выдох: - Мне все равно, ты понимаешь…Все…равно…       Мир качался и плыл. Внутри, медленно, в такт движениям осторожных губ, разливалось тепло. Воздух словно жил внутри, не давая прерваться туманному, теплому восторгу и постепенно тепло обращалось жаром. Яркий, светлый восторг уступал место темному, горячему и пальцы, скользнули дальше, вверх, под мокрые, холодные пряди. Руки, горячие, сжимающие так тесно, что было больно, дрогнули, жар вздрогнул ярким клубком и рассыпался в прах, утонув в холодном, влажном сумраке. - Мы не должны… - Почему...- невольно сорвалось с губ, и горячие пальцы нежно замкнули их, не давая изойти звуку. - Я все объясню…все… - Яков не сдвинулся с места и взгляд взлетел и замер.       Штольман стоял, притиснув ее к стене, закрыв глаза, и на бледном лице отражалась боль. Видеть это жуткое, больное выражение было невыносимо и ресницы снова опустились, погрузив мир в сумрак. Руки осторожно скользнули вниз, взлетели снова, в утешающем вечном жесте, и дыхание, еще недавно звучащее сбито, коснулось лица легким, мерным ощущением. По лицу скользнула теплая, быстрая капля и Анна застыла, не решившись шевельнуться – Яков опустил голову, и сейчас, здесь, Анна ощущала одно – единение. Высокий лоб был горяч, она ощущала это кожей, но, ни шевельнуться, ни высказать слово, она не могла – все было лишним.       Объяснения были не нужны – те объяснения, что роились в рассудке, пугая и путая. Анна поняла его, осознала по одной фразе, и это понимание рождало лишь одно – желание разрешить проблему.       Она обнимала его здесь, сейчас, но теперь делала это иначе – так, как было давно. Тогда он дал ей уйти. Велел Евграшину присмотреть и дал уйти, но сейчас все изменилось. Это ни было ошибкой – то, что было вчера и то, что случилось сейчас, но он не мог дать ей большего. На это он не имел права. Когда-то давно он уже совершил нечто похожее и тогда, это было ошибкой – огромной, непростительной, терзающей душу долгие годы. Анна не заслуживала пройти через это снова, одна, в неведении и пустоте.       Тяжелый, глухой раскат прокатился по небу, замер и яркий, ослепительный свет отозвался алым. Анна не шевельнулась, лишь руки за спиной сомкнулись плотней и Яков осторожно шепнул, не дрогнув: - Ты мокрая…насквозь…войдем в дом…- слова были не те. Он понял этот тотчас, как произнес, отступил и с губ снова, медленно, незнакомо, слетело то, что должно: - Я…люблю…тебя…       Синие, огромные озера распахнулись, засветились мягким, теплым светом и, как эхо, быстро, прямо в лицо, полетело быстрое и нежное: - Я люблю тебя, так давно, что не помню…когда это случилось… - Утром…я не дал тебе упасть…а в воде было мертвое тело… - Нет…ты пришел ко мне во сне…и все остальное должно было случится… - Нет, не все…Пойдем…- он ощущал странное, этот разговор, легкий, внезапно легкий, вызвал в душе это нечто - незнакомое, дрожащее, странное. Он словно оказался там, в теплом далеком августе и это было неправильным.        Все, что случилось здесь, сейчас, было правильным, но не это, это было лишним. Нужно было вернуться, не позволить себе окунуться в то, что манило настолько сильно, что зазвенело в ушах