Реабилитация

- Я должен был сказать тебе правду, но я не смог…- бледное лицо исказила нервная гримаса и Анна замерла, снова, растерянно застыв в полутемной передней – Яков был отвратителен сам себе.       Она не знала, какую жуткую правду он ей не открыл, но поняла одно, поняла еще там, на крыльце – он скован, скован чем-то более жутким, чем обязательства перед призраком и это было гораздо страшнее того, что было в прошлом. Он отрешился еще там, на крыльце, он ясно дал понять, что не может дать большего, но неведение, непонимание, сводило с ума. - Не смог высказать вслух…- глухо, тяжело прозвучало снова и растерянный, быстрый взгляд явил догадку – Яков сказал это не ей, себе и прозвучало это, как приговор.       Высокая фигура метнулась вперед – там, впереди, неясным пятном забрезжил свет, и Анна шагнула на это маленькое, теплое нечто, как на свет маяка. Мысли, постепенно, обретали форму, как и ощущения – в туфлях мерзко, холодно, хлюпнуло, тонкое летнее пальтецо вдруг стало вдвойне тяжелей, и тело пробил озноб. - Тебе нужно снять…все это…- прозвучало уже живее, растерянно, суховато и Анна улыбнулась, внезапно улыбнулась тому, что видела – Штольман вышел из темного, разверстого проема, держа в руках странный, неясный ворох и живая, растерянная улыбка преобразила его лицо – она изгнала боль. « - И не нужно так чрезмерно все драматизировать!...» - пролетел в голове воодушевленный дядин тон, и Анна шагнула навстречу этой странной, растерянной улыбке. В туфлях звучно хлюпнуло, и руки быстро подхватили мягкий, беспорядочный ком: - Я вернусь через минуту… - Не стоит торопиться… - не менее растерянно, как все прочее, тихо долетело вслед, и улыбка не погасла.       В маленькой спальне было почти темно – предметы обстановки смутно угадывались в мрачном сумраке, но свет, поселившийся в душе, придавал сил.       Мир снаружи вздрогнул, рассыпался оглушительным взрывом и ослепительно яркая вспышка, залила спальню. Гроза вернулась, она, словно нарочно, дала им передышку там, на крыльце, но сейчас обрушилась с новой силой. Дробный, сухой звук возник, повторился и, из-за двери послышалось чуть нервное, но живое: - Все хорошо? - Да…все хорошо! – привычная фраза вылетела звонко, без оглядки, пламя взметнулось острым, ярким язычком и Анна улыбнулась снова – теперь она знала, как стучит Яков – дробно, требовательно, но через паузу. Это звучало не стуком, неким сигналом и Анна заспешила, пытаясь разобраться в странном комке спутанных вещей. Места на туалетном столике было мало – почти все пространство занимал таз с водруженным туда кувшином и досадливый вздох вырвался вслух – снять мокрое, прилипшее к телу платье одной, без помощи, было сложно.       Лицо вспыхнуло при одной лишь мысли, руки нервно потянули ткань, и Анна с облегчением переступила через упавший к ногам, ненужный комок. Справиться с остальным оказалось проще и мысли о том, что все это надобно высушить, не вызвало ничего, кроме, до странности легкого, неясного понимания – сохнуть все это могло сколь угодно долго. Здесь, сейчас, в неясной суете и спешке, все, что случилось, уже не казалось страшным, но казалось приключением. Странным, трудным, наполненным разным, но приключением.       В руках оказались брюки, и тихий смех слился с ударом грома. Чего хотел Штольман, выбрав этот странный набор вещей, было неясно, забавно и отчего-то тепло – он внезапно растерялся и стал похож на себя – живого, но сложного Якова Штольмана. - Ну, нет, это…немыслимо…- брюки были велики даже на вид, и Анна оглянулась в поисках чего-то, менее экстравагантного.       Он снова подступил к двери и прислушался – в ответ громыхнуло громом, домик вздрогнул, и стало понятно, что остается лишь ждать. Анна провела в его спальне не менее получаса и эта мысль, этими словами, отдалась внутри жаром – собственное решение давалось трудно.       Он мог себе представить, что происходит за дверью, но делать этого было категорически недопустимо – нужно было снова занять себя чем-то полезным, полезным в прямом и переносном смысле – деятельность убивала полет воображения.       Чайник вскипел четверть часа назад, за последующие четверть часа Яков успел вынуть на стол все, что посчитал нужным и сейчас лишние мысли явились от безделья – чем еще занять себя, он решительно, не знал.       То, что он посчитал неразрешимой проблемой, не оказалось настолько драматичным, как казалось - эта странная мысль вызвала усмешку и следующая, внезапная, быстрая, оказалась не менее странной – природа, сама того не ведая, обратила драму в нечто, названия не имеющее. Ситуация в какой-то степени была даже комичной, но смешно не было – было тревожно и странно. Странность состояла в том, что сама эта тревога обратилась иной – легкой, чуть отдающей горечью, как кофе с щепотью перца. - Вот же! – осенила догадка, чем занять себя и одновременно – напомнить и Яков привычно, перебором, стукнул костяшками по щербатой двери: - Чай или кофе? - Чай…Разумеется чай…       Дверь распахнулась, он услышал слова, но не понял смысл – волшебное существо неземной красоты нежно улыбнулось с порога и созерцание этого чуда начисто лишило способности мыслить.       Длинные, влажные волосы локонами спадали с плеч, легко обрамляя тонкое, нежное лицо. Странные, старомодные рюши, мягкими волнами оттеняли тонкую, изящную шею и низкий, узкий, не застегнутый разрез, открывал то, что должно быть скрыто – влажную, алебастром отсвечивающую в полумраке бархатистую кожу. Острые, изящные косточки ключиц притягивали взгляд, и лишь усилие воли двинуло его вниз.        Взгляд быстро, минуя то, что могло смутить и без того смущенный разум, скользнул ниже и смех, свой, собственный, обдал душу теплом, не жаром – Анна не надела брюк. Вокруг тонкой талии, плотно, в несколько слоев, была обернута простыня. Узкие босые ступни едва выглядывали из-под этого импровизированного подола, и взгляд словно застыл, не желая уходить. Внутри не было жара, но сияло тепло – чисто, светло и мягко.       Изящные пальчики шевельнулись, зябко поджались и Яков очнулся, взглянув ангелу в лицо.       Она предвкушала свое появление, ждала этого, но не знала, что это будет вот так – Яков был потрясен.       Его странный, словно рассеянный взгляд скользил по телу, вызывая странные и ненужные ощущения – легкость, которую она чувствовала за дверью – ушла. Ноги словно приросли к порогу и ступням было уже не холодно – жарко. Они занялись огнем, едва взгляд потемневших глаз скользнул с лица, вниз и распалялись с каждой убегающей секундой.       Время исчезло, растворилось под этим темным, пристальным взглядом и Анна с ужасом понимала, что одно лишнее, неосторожное движение, способно лишить воли и тогда случится катастрофа. Катастрофа, о которой пожалеют все. Мысль была тяжела, как камень и рассудок отвлекся, сосредоточился на чем-то чудесном, на том, что уловил взгляд.       Длинные ресницы дрожали, на светлых кончиках блестели золотистые искорки света и Анна, не могла отвести взгляд от этих крохотных, теплых сполохов. Они ожили внутри, в душе, яркими, светлыми звездочками тепла и уже не жар, свет – начал разливаться внутри – нежно и трепетно. Странный, темный румянец на бледных, впалых скулах исчез, ступни зябко дрогнули на холодном полу, рука потянулась вверх, и с губ слетело, тихо и осторожно: - Где ты это взял…Я могу забрать это себе?       Она видела все – острый кадык на худой шее, трудно, тяжело сглотнувший нечто сложное, но позволить жару явиться снова, было нельзя. Якову нужно было помочь и это сейчас, было важнее всего, важнее самой себя. Штольман моргнул, взгляд серых глаз выразил непонимание, и Анна повторила снова, слово в слово – то, что уже было сказано. - Я…я не знаю…О чем ты? - Рубашка…всего лишь рубашка…сколько ей лет? Сто?       Серый, пепельный цвет вдруг стал иным – в нем ясно, светло проступила зелень и облегчение, едва не сбило с ног – у нее получилось. - Что такое, тебе нехорошо? – зазвучало живое, взволнованное и она отдалась надежности теплой ладони: - Нет…Мне хорошо…Ты обещал чаю… - У тебя ноги замерзли…- тихо, низко прозвучало над головой и внутри, эхом отозвалось далекое…- « У вас руки замерзли…Анна Викторовна! до встречи!» - как много могло таиться в этой паузе между заботой и прощанием, знали только они.       Высказаться вышло неловко – фраза была странной и отозвалась в душе иным – тонкими пальчиками в ладони, ощущением нежной, холодной кожи под губами и восторга при виде детского, немого восхищения. он и тогда позволял себе лишнее и не мог удержаться. мысль не была темной – она оказалась на удивление светлой и объяснила о самом себе всё – он не мог и не хотел быть иным. - Ничего с ними не сделается…не зима…- тихо долетело откуда-то снизу, и Яков сорвался с места – он знал, как исправить положение и знал, что все эти экскурсы в прошлое, надо прекращать. Хотя бы и силой воли – усмешка невольно слетела вслух и погасла – он нашел то, что искал, но взгляд случайно застыл на другом, крохотном, черном в полумраке, картонном уголке.       Серая, плоская папка оказалась в руках и Яков осторожно, неслышно, опустил ее на комод, уже глядя в тонкую, изящную спинку – Анна не должна была этого видеть тотчас. Это был последний, самый страшный аргумент и он надеялся на то, что его не нужно будет предъявлять. - Велики, разумеется, но… за неимением лучшего…- Яков вернулся и вернулся не с пустыми руками, но ответить ему словами, она не успела. Он опустился на корточки, но застыл, не смея коснуться и собственная рука, взлетевшая над прямым плечом, осторожно вернулась на стол. - Надень…       Анна, наощупь, исполнила просьбу, не отвела взгляда и убедилась воочию – она была права, он, в самом деле, боролся с собой и эта борьба, давалась неимоверно трудно. Времени не осталось. Решить все сложное тотчас, было невозможно, но необходимо было хотя бы начать и начать следовало с самого главного. - Вам поставлено условие…Какого рода?       Он вздрогнул, услышав этот сухой, звенящий тон. Анна немыслимым образом догадалась о сути, и кипяток пролился, переполнив чашку. - « Ваша будущность зависит только от вас!» - тяжелый бульдожий лай пролетел в голове, чайник, отставился вон и слова связались, легко, так, словно явились свыше: - Меня оставили в неведении…Видимо, так, показалось вернее - звучало это горько, и он сам слышал эту горечь. - Все зависит от исхода…они…Они могут вернуть…Но это…Этого не может быть…Этого не должно…Так не должно быть! – Анна осеклась, но этот вскрик – тонкий, возмущенный, словно остался в воздухе – приглушенным, печальным звоном.       Он не мог смотреть ей в лицо – было мерзко. Мерзко, больно и стыдно, стыдно не за себя – за этот вскрик, за тех, кто вынудил его взлететь – здесь, сейчас, в душе Анны рухнула вера в справедливость. - Прости меня, я…не ведала, что творю… - теплые, дрожащие губы коснулись виска, и горечь ушла, исчезла под этими нежными, жалобными губами, ушла и унесла с собой боль - теперь Анна знала все. Осталось лишь признаться в своем бессилии и это слетело уже проще. Проще и быстрее: - Я не могу его найти…Это нереально…поэтому… - Нет, нет…ты ошибаешься…мы найдем выход, он есть, есть…Он есть! – странный, неясный шепот оборвался, Яков моргнул, вскинулся и тревога ударила в грудь – Анна смотрела в лицо и улыбалась.       Вид ее был странен – тонкая фигурка вытянулась, расправив хрупкие плечи, и взгляд устремился мимо. Улыбка так и не сошла, она казалась жуткой, недоброй и он вскочил, ощущая только одно – дикую, сносящую разум тревогу. Припухшие губы шевельнулись на бледном лице и он услышал короткое и потрясенное: - Нина…       Облегчение было велико, так велико, что задрожали руки – он ошибся, Анна не лишилась рассудка и не впала в транс, она просто вспомнила что-то очень важное и это понимание, объяснило все – позу, застывшую в гордой осанке, выражение лица и недобрую улыбку – Анна имела на это право. - Ты слышала что-то…там…на улице? – она чувствовала его волнение, но ответить вышло спутано: - Нет, я…Я слышала…Я видела ее вчера и хотела сказать, но все…не вышло – слова закончились, как и время. - Я обещала ей встречу…нет, не надо…Мне нужно собраться…- Анна не смотрела в лицо, но у нее достало сил отвести его руки и отшатнуться. Отшатнуться и тяжело, странно, опуститься на стул.       Тонкие пальцы исчезли, вжавшись в виски, утонули во влажных локонах, и эти слова она сказала не ему – себе. Ей было трудно, неимоверно трудно и он не знал, как помочь. Фигурка словно застыла, замерла изваянием и тонкие, хрупкие плечики, словно сложенные крылья, выступали белыми, облитыми светом, острыми холмиками.       Яков смотрел на застывшую фигурку и внутри, медленно, расплавленным воском, разливалось нечто темное – сейчас ему не хотелось возвращаться в прошлое, его хотелось забыть. Забыть и похоронить – навечно. Анну страшно было тронуть – он никогда не видел близко, как это бывает, общение с мертвыми, но оставить все, как есть, он не мог. - Я не стану тебе мешать, я…буду рядом…- теплые губы коснулись щеки и леденящий холод отступил.       Ей не хотелось пугать и пытаться позвать призрака вслух, она надеялась, что он явится сам и прислушалась к себе, но ничего не произошло. Ничего, кроме странного холода внутри и этот холод не давал двигаться и открыть глаз.       Сейчас она слышала шаги за спиной, шуршание, чирканье спичек и эти звуки не давали виться страху – парализующему волю, животному страху от этих новых, неведомых ощущений. Яков не поразился услышанному, он не произнес ни звука, не задал ни единого вопроса и это также, изгоняло страх – сейчас Анна осознала ясно, что ни живая, не мертвая фрейлина не трогает его душу.       Мысли текли медленно и также медленно разливался холод – он полз от ступней, поднимаясь все выше, вызывая дрожь и догадка, внезапная, как росчерк молнии, скрутила судорогой – Нина была здесь и давно. - Что такое?? Давай оставим это…- горячие ладони легли на плечи, обожгли, холод внутри рассыпался кусочками льда и взгляд взлетел и замер – прямо, напротив, через стол, на месте Штольмана, сидел призрак. - Какая нежная забота…А вы догадливы…- зеленоватая, сухая кожа сдвинулась, обнажив зубы и ужас вылетел вслух: - Она здесь… - Чего она хочет? – горячие пальцы больно сжали плечи, и тон звучал зло. - Я наблюдала за вами…- тонкая, бесплотная рука взлетела и Анна оцепенела - Нежинская, легким, привычным жестом, поправила волосы – волосы, которых не было.       Призрак был страшен. Он был страшнее всех, кого она видела, воплощением самого жуткого кошмара и то, что обтянутый кожей скелет, совершал живые, человеческие жесты, выглядело жутко, жутко и омерзительно. - О каких условиях она говорила? - Она не говорит…она…- хриплый голосок дрогнул, запнулся, пальцы разжались и душа ужаснулась – на белой, мягкой рубашке остались четкие, вмятые впадины. Ему нужно видеть, что происходит, видеть, затем, чтобы прекратить это…- мысль оказалась неясной, растерянной, он шагнул за стол и вздрогнул, обернувшись на звук. Анна вскрикнула – Нет! и крик оборвался.       Анна не взглянула, она смотрела прямо перед собой, туда, куда он только хотел опуститься, и понимание холодом пробежало по спине – он понял и внутри словно что-то оборвалось. - Ну зачем же…это было бы занятно…- белые, ровные зубы сверкнули среди серых, бумажных складок и во рту сделалось кисло. Мутило так, что путались мысли и внезапно, внутри, словно по щелчку, взметнулся огонек – яркое, теплое пламя, не имеющее названия. Анна замерла, взгляд скользнул мимо, выше и слова слетели с онемевших губ: - Не волнуйся…       Яков не отвел взгляд – он не глядя, неловко подтянул стул, опустился и теплая ладонь легла поверх намертво сцепленных пальцев. Она чувствовала, как дрожит его рука, слышала усмешку призрака, но не обернулась тотчас – здесь, сейчас, Яков любил лишь ее, Анну, любил и как мог, пытался помочь. - У меня мало времени. – холодом долетело извне и Анна медленно отвела взгляд. - Этот мальчик…- она не успела договорить – жуткие подобия губ изогнулись и сквозь серый, бесплотный череп, проступило лицо: - Нет, он не сын Штольмана…- тон был язвителен. Нина словно вынуждена была выдавливать из себя правду и внутри, шевельнулось нечто, похожее на сочувствие. - Времени в самом деле немного, доктор может вернуться отобедать – прозвучало рядом, живо, нетерпеливо и призрак ощерился в злобной гримасе: - Передайте ему, что он хам! – в глубине орбит сверкнуло чернотой нечто живое и призрак с отвратительным, влажным хрустом, откинулся на спинку стула: - Я хочу, чтобы он позаботился о моем сыне…у него чужое имя и другая жизнь, не та, какой я видела ее…Я хочу, чтобы он смог приходить ко мне, вы понимаете меня, Анна? Это…нужно не мне, ему…       С Анной было неладно – лицо побледнело до синевы, и он догадывался о причине – что бы она ни видела сейчас, это было страшно. Он попытался уловить эмоции, не смог и этот страх вылетел вслух, глупой, злой иронией, но она имела смысл – восковое личико изменилось. Анна не отвела взгляда, нет, но теперь она внимала, и Яков осознавал это не рассудком – душой. Вместо белой маски теперь было лицо – белое до синевы, но живое.       Эмоции ожили, и он считывал их, одну за другой, не смея произносить слов. Ужас сменился страхом, страх – пониманием и бледные губы дрогнули в странной, детской гримасе – Анна испытывала жалость, и он не смог сдержать гнев: - Чего она хочет?!       Вопрос был бессмыслен – Анна не отвела взгляд. Она смотрела куда-то сквозь высокую, резную спинку и внутри снова, быстро, начало подниматься что-то темное. Это нужно было прекратить – Нина не изменилась, она и сейчас, из мрака небытия пыталась сделать Анне больно. Он не знал, откуда и как это понял, и эта мысль, отозвалась внутри холодно и зло – Зря. - У Нины Аркадьевны есть сын…ему восемь лет, его зовут Владимир и она хочет, чтобы мы ему помогли…Я видела его, он…Мне его жаль…- Анна запнулась, глядя вперед невидящим, пустым взглядом и выдержка оказалась не нужна. - Чего ты хочешь? Чтобы я позаботился о мальчике? Я позабочусь, но прими и мое условие – ты уберешься сию минуту! - Какая наглость! Или смелость? Скорее глупость…Я рассчитывала на другое…Услуга за услугу…Анна, я верю, верю вам безоговорочно, я здесь, но…Вы же медиум, Анна…Я хочу поговорить с ним иначе…Я знаю, вы можете меня понять… - Нет!! – она вскочила на ноги, не чувствуя ног. Что-то грохнуло позади, рядом взвилась высокая тень, но голос призрака звучал внутри: - Я заплачу…Я укажу вам место…Они лишили меня всего, но я оказалась умнее…их всех…Драгоценности…я отдам их все вам, Анна! Не противтесь!! - Анна!Аня! Что она говорит?? Что она тебе сказала?!       Перед глазами чернели доски, внутри, страшно, быстро, рассыпался лед и чей-то хриплый, чужой голос отозвался на беспокойный крик: - Она предлагает деньги…много денег… - Скажите ему! Он должен понять!! Я люблю его…также, как и вы! Там, за домом, у храма, под оградой, Иссад… - Уходи! Нина... будь ты проклята! - Нет!! Ты ошибся, ты! Ты… - Я ненавижу тебя…Я…Я даю тебе слово!       Лед раскололся на миллионы острых, холодных звезд, яростью взлетел в черное небо и упал, накрыл все живое душной, бесплотной пустотой.       Пустота была немой, жуткой, темной и внутри ее заклубился сизый туман. Тонким серым ручейком, он растекался, собирался снова, скручиваясь плотным, серым клубком, обратился чернотой и рассыпался, обнажая руку, занесенную для удара. Пальцы обтянутые черной кожей сжались сильней, рука метнулась, обрушивая смертельный удар и страшный звук рвущейся кожи, заглушило иное – жесткий, ледяной хруст. - Яков Платоныч! Вы здесь? Там дверь…Боже милостивый, что здесь происходит??       Перед лицом дрожало солнце, яркое, ослепительное и странное – с темными, размытыми пятнами. Оно было удивительно близко, но не опаляло лица и эта первая, неясная, удивленная мысль, словно сняла пелену с глаз. Ослепительный свет погас и обратился иным – мягким, теплым светом, льющимся прямо в глаза, и она отозвалась на этот свет звуком: - Яков…Она ушла…Ушла…Она обманула меня… - Я рад…Господи…Что ты говоришь? - Господа…Яков Платонович, потеснитесь…- чуткие, прохладные пальцы коснулись запястья и вслух, тверже, яснее, вылетело, как выдох: - Не надо…волноваться…Все хорошо… - Как вы понимаете, я искал вас не ради обеда… Тон доктора звучал сухо, чрезвычайно сухо и обвиняющее. - Вы намерены учить меня морали? - Избави меня бог… - Неужели вы подумали, что я… - Полноте, Яков Платоныч, я вовсе не об этом…впрочем, и об этом тоже. Прочтите…       Он взял не тот тон и имел в виду совершенно иное. Штольман воспринял его слова превратно, нервно, но смог взять себя в руки и сейчас Александр Францевич испытывал одно – сожаление и сочувствие. Ему удалось исправить то, что случилось пару минут назад – недопонимание, но исправить то, что привело его сюда, не мог уже никто.       Штольман читал пасквиль, и лицо его темнело – профиль заострился, лицо превратилось в застывшую, жесткую маску и доктор едва сдержал вздох. Взгляд облетел столовую, и мысли вернулись к поводу. Не только статья в газете заставила его бросить все и искать встречи. Обо всем этом нужно было рассказать и рассказать незамедлительно, но то, что он увидел здесь, спутало все – мысли, идеи и последовательность действий.       Анна пришла в себя быстро, но все, что он видел здесь, не внушало повода для светлых мыслей. Он знал о том, что Штольман не может дать никаких надежд на будущее той, что сейчас была за дверью маленькой спальни. Яков Платонович не сказал об этом ни слова, но он догадался сам. Для этого не нужно было быть тем, о ком он читал в британском журнале: всё, что он видел и слышал за эти несколько дней, не просто говорило об этом – подтверждало.        Его никогда не интересовала чужая личная жизнь, но жизнь этих двоих людей неожиданным образом тесно переплелась со своей и он просто не мог, да и не хотел оставаться в стороне. Анна, за то время, что он смог узнать ее ближе, совершенно с иной, профессиональной стороны, стала ему дорога. Он дорожил ею и гордился, но понял это только сегодня, пару часов назад, понял, когда прочел то, что сейчас подрагивало в длинных, нервных пальцах.        Штольман сейчас испытывал ровно тоже самое, что испытал он сам – негодование и ярость. Пару часов назад эти две эмоции, вспыхнувшие в мозгу, помогли ему понять многое о себе и своем отношении к этим людям. Он хотел, отчаянно, так, как давно ничего не хотел, помочь этим людям вырваться из запутанных, сложных и страшных обстоятельств, но не знал, как это сделать.       Чайник оказался горячим и доктор, стараясь подобрать слова, наполнил обе пары и опустился на стул. - Я не тотчас понял, что происходит, но когда прочел это… - Что еще случилось? – голос показался чужим, и мерзкие слова с хрустом съежились, обратившись уродливым комком. - Выбросьте это в печь…Она, разумеется, узнает, но будет лучше, если узнает от вас… - Мне пришлось в ваше отсутствие здесь… - Я заметил, ничего страшного, однако, нам стоит поспешить, Анна Викторовна скоро будет здесь… - Мы попали в грозу…только и всего.       Позади, взвизгнула печная задвижка, и Александр Францевич с облегчением взялся за чай – неловкость исчезла, ушла вместе с этими коротким, нервными фразами и возвращаться к этой теме снова, было уже ненужно – Штольман сказал все, что хотел сказать. Нужно было вернуться к главному, сделать это осторожно, но быстро и он не стал выбирать слов – время поджимало. - Приемная…Никто не пришел, ни один пациент, так не бывало ни разу и я подумал было, что все это из-за вчерашнего, но я ошибся, все гораздо хуже…Этот пасквильник уничтожил ее…репутацию…Прежние вспомнили, а иные… - А иным он все расписал, да, я понял… - Я не представляю себе, как она воспримет…       Доктор был не просто удручен – он был убит. Яков никогда не видел его таким – растерянным. Этот человек никогда не падал духом, он был фаталистом, доктор Милц, у него было своеобразное, свойственное медикам, мрачноватое чувство иронии, но он был близок по духу – попадая в сложные ситуации, он искал выход. Сейчас было похоже на то, что доктор ощущал нечто, чего не ощущал никогда – он был в тупике.       Пауза все длилась и длилась, но внезапно ему стало все равно, услышит ли Анна их разговор или нет. Пасквиль, с треском, обратился в пепел и рассудок, слушая этот тихий бумажный треск, пытался найти выход из глухого, темного тупика. - У меня есть мысль…не самая лучшая, но это лучше, чем ничего…- тон был задумчив, совершенно не совпадал с тем, что звучал ранее и Яков поднял взгляд: - Нужно выиграть время… - Тетушка…Я был сегодня у Мироновых, навещал Виктора Ивановича…я именно после этого визита, искал вас в городе, встретил Коробейникова и понял, где вас можно застать…в такой апокалипсис не до прогулок. - Как они? - Не слишком…они это читали и обстановка там случилась весьма нервная, я бы даже сказал истерическая, но явление Петра Ивановича поумерило страсти. Я, собственно, о чем хотел…совершенно не об этом, Олимпиада Тимофеевна, она нездорова и это, мягко говоря, сегодня ей стало гораздо хуже… - Что такое? Тетя? Что с ней? - Ты должна знать…прости, любимая…- фраза поразила. Яков совершенно свободно, ясно произнес при чужом человеке то, что произнес, и это лишило способности мыслить. В голове все еще отзывалось слово, и она позволила все – обнять себя за плечи и пройти до стола.       На стол опустилась папка, и Анна вздрогнула – эта папка до ужаса, до отвращения была похожа на ту, другую и вслух вылетело ровно также – растерянно и тихо: - Что…это? - Я надеюсь, это то, что убедит тебя… - Убедит в чем?       Она не понимала, искренне не понимала и не могла, физически не могла себя заставить дернуть за тесемки и открыть. Однажды она уже сделала это и хорошо помнила свое ощущение – на нее дохнуло смертью от ровных столбиков с цифрами. В той, другой папке, что мирно лежала сейчас в недрах родного дома, таилось нечто ужасное, жуткое и она словно чувствовала, знала, что здесь таиться нечто похожее. - В том, что тебе нужно…какое-то время побыть дома и не покидать его...ни при каких обстоятельствах.       Тон был бесцветен, сух, но от этого тона повеяло мраком. Яков пытался ее защитить. Защитить всеми доступными средствами, но этот его прием она принять не могла. - Я не хочу это видеть.       Вышло не менее сухо, если не зло и Анна подняла взгляд – Яков смотрел в лицо, но выражение его лица, она прочесть не смогла. На нем снова была маска – бесстрастная маска стороннего наблюдателя. Он смотрел на нее, далеко не так, как звучало то, что он сказал первым и этот жуткий диссонанс жарким, ярким пламенем испепелял душу. - Я…я хочу уйти…Ульяшин меня проводит. - Да, он неподалеку, я встретил его по пути…- рассеянный тон доктора лишь добавил пламени, так, словно пролетел порыв ветра и ноги понесли к выходу. - Анна…- растерянно долетело вслед, но злые, горячие слезы душили рассудок. Он не доверял ей. Он снова, как когда-то давно, посчитал ее слабой, никчемной девочкой и эта злая мысль не давала придти ничему иному – обида поглотила все. - Анна Викторовна, постойте…- не менее растерянный тон снова долетел до слуха, и она обернулась, не пытаясь скрыть слез. Милц уже подходил, и его лицо выражало совсем иное, чем то, что осталось там, далеко. - Я отопру…Анна Викторовна…послушайте, я хочу объяснить… - Что? – она обернулась настолько резко, что потемнело в глазах – Что объяснить?! Да как он только может…вот так…после всего…- она оборвала себя и вылетела в распахнутую калитку.       Доктор не пытался догнать, позади послышался звук ключа, запирающего дверь и внутри словно что-то оборвалось – она не могла понять, как, почему все случилось так, как случилось. - Анна Викторовна, что случилось? Что такое? Ульяшин уже был рядом, его крепкая ладонь держала локоть и Анна, сквозь злые слезы, проговорила, не глядя в лицо: - Отвезите меня домой. - Как скажете, я…пролетку держал, как знал…здесь, рядышком…- тон звучал участливо, но ненавязчиво и всхлип, тихий, как вздох, оборвал мысли. Ульяшин, как всегда, оказался проворен – он указал на то, что назвал домашним, уютным словом и Анна шагнула вперед, не разбирая пути.       В голове царил сумбур – мысли летели рваными клочками, воспоминания путались с мороками, слова из прошлого и настоящего спаялись намертво и не желали распадаться, как нужно. Голова болела. В висках тупо, равномерно, стучала боль и ощущение, первое, живое, не вызвало ничего, кроме гнева - слезы так и текли по лицу, быстрым, живым потоком.       Она не помнила, когда плакала в последний раз. Вчерашний вечер был не в счет и сейчас, здесь, перед глазами возникло иное – весенний Петербург, живой, щебечущий мир и диссонанс, ощущаемый внутри. Тогда ей было так больно, что не хотелось жить. Вокруг говорили и смеялись люди, город, чужой, огромный, был наполнен жизнью, но внутри, в душе, все умерло. Слезы текли сами по себе, они не помогали справиться с болью, но ее это не волновало вовсе.       Тогда ее вовсе не волновала жизнь, как таковая. Мир сузился, замкнулся на собственном горе, и это горе невозможно было измерить слезами. - Я хочу вас попросить…заедем в город, мне нужно на почту… - Да, конечно…Эй, на центральную заверни, там подождешь… - Как скажете…- чужой, равнодушный голос подтвердил то, что сказал плавным поворотом и взгляд, не менее равнодушно скользнул вокруг. Мир в самом деле, снова, изменился, но теперь эти изменения не вызвали ни восторга, ни изумления.       Лето вернулось, но возвращение его было странным. Солнце ярко лилось, заливая все вокруг живым, ярким светом, но тепло ушло – кругом, снаружи и в себе, внутри, было холодно. - Вы в клинику? Тусклый, ни на что не похожий тон прервал летящие вразнобой мысли и доктор ответил невпопад: - Какая странная погода, солнце и холод… В ответ не прозвучало ни звука, и Александр Францевич собрался и подобрал слова: - Как вы намерены…выбраться из всего этого? Этот человек…эти пожары, вы полагаете… - А вы полагаете как-то иначе? Человек…нет, это не человек, я изучил его, этого…Он жаждет заявить о себе…Вы читали когда-нибудь прокламации, доктор?       Тон был взвинчен, высок и паузы в речи были обусловлены не размышлением – нервным, больным негодованием. Доктор мог понять Штольмана – все, что случилось четверть часа назад, не располагало к спокойствию духа. Яков Платонович не ответил на вопрос, он заговорил об ином, о причине и доктор, пытаясь примериться к широкому, нервному ходу, предпочел промолчать – негодованию следовало вылететь вслух. - Человек…Господь с вами, доктор, для этих людей люди только орудие и эти пожары..лишь подтверждают это. Школа, мучные склады и наконец, кабинет прокурора..ах, нет, еще сынишка судьи…-       Штольман оборвал себя, ибо негодование обратилось в гнев. Александр Францевич был далек от политики. Эта тема никогда не вызывала интерес, но сейчас она оказалась рядом, близко и эта близость плохо пахла – у нее был сладкий, трупный запах, запах смерти. - Что вы намерены делать? - Делать…- Штольман усмехнулся, откровенно зло и замолчал. Александр Францевич окинул взглядом окружающий мир и внезапно мысль, возникшая внутри, испугала. - А ничего…не нужно делать. Нужно делать то, что должно…и постараться уцелеть.       Штольман, вольно или невольно, словно прочел мысли и этот ответ совпал с внутренним ощущением. Мысли, пролетевшие холодом внутри, не успели облечься в слова, но человек, идущий рядом, произнес их, негромко и веско. Нужно было что-то сказать и вслух вылетело то, что вызывало сомнения: - А как же дворник…работник со склада…ведь они… - Они иные? Да бросьте вы, Александр Францевич, вы же умный человек…Это невинные жертвы на пути к светлому будущему… - в этих словах не было злой иронии, в них прозвучала боль и доктор предпочел промолчать – тема оказалась излишне тяжела.       Солнце все еще стояло высоко – впереди был еще долгий, хлопотный день и Александр Францевич решил, что сменить тему будет благом: - Я не успел вам сказать о другом… - Что еще… - тон прозвучал устало, Милц бросил быстрый взгляд и с облегчением отвел глаза – того, чего он боялся увидеть, он не увидел – Штольман не выглядел больным. Он казался усталым, но был собран и размышления над этим отчего-то отозвались недавним – Нужно делать то, что должно. - Я слушаю, доктор…- это прозвучало мягко, и Александр Францевич взглянул Штольману в лицо – этот человек умел быть разным. - Я встретил Клюева, Андрея Петровича… у Мироновых, он очень обеспокоен…всем этим и он зол на вас…имейте это в уме.       Доктор пытался быть хорошим другом. Яков чутко уловил перемену – Милц захотел сменить тему, не желая слышать о страшном, но тот остался верен себе – он не мог не попытаться предупредить о грядущих неприятностях. Этот факт, маленький, на фоне всего прочего, маленьким ни был и Яков снова ощутил, что внутри, среди полной, глухой тьмы, забрезжил свет.       Они уже давно дошли до больницы, застряв у скамьи, и Яков подхватил то, что ему протянули – легкий спасательный круг: - Спасибо, Александр Францевич, я приму к сведению…А что, ледник у вас не заперт? - А к чему его запирать? Мертвые никуда не спешат…А что такое? - Расскажите мне о докторе Скрябине, доктор…все, что знаете, все, что произошло с того момента, как вы его узнали… - Это так важно? - Все важно…Пойдемте, мне нужно задать пару вопросов вашему фельдшеру и вашей кастелянше. - Михаил Иванович…скажите мне, вы ведь не неотлучно следуете за мной? - Нет…Когда вы точно заняты, я…нет…Я до дому добегаю, либо исполняю поручения…- Ульяшин умолк и Анна, не глядя, быстро переспросила: - Поручения? Вы получаете поручения? Каким же образом? - Яков Платонович составляет их письменно, мы встречаемся в условленном месте…Анна Викторовна, вчера, тот человек в леднике, он кто? - Что?- вопрос был удивителен и, по сути, и по форме – Ульяшин словно задумался или вспомнил о чем-то очень важном.        Анна смотрела во внезапно посуровевшее лицо и не могла собрать спутавшиеся мысли. Ульяшин ждал ответа. Он был недоволен тем, что сказал лишнее, это было заметно по досадливо мрачному выражению, и она поспешила ответить: - Это доктор, доктор Скрябин…он совсем недавно здесь… - Вот как…- не менее задумчиво последовал ответ, и Анна снова поспешила: - А что такое? - Странно…я видел его…днем на бирже…- взгляд зеленых глаз испуганно взлетел и Ульяшин быстро, спешно проговорил, взглянув мимо: - Вы будете в доме? Мне нужно срочно отбыть…срочно. - Да, конечно, не волнуйтесь, я, наверное…не скоро выйду, или не выйду вовсе. Тон окреп. Последнее она сказала уверенно, твердо и взгляд вернулся: - Правда? Тогда я…домой и быстро…нет, сначала…- Ульяшин смешался, спрыгнул на землю и подал руку. Анна приняла теплую, надежную ладонь и откуда-то изнутри, совершенно невзначай, вылетело странное: - Я слышала у вас дома неладно, что случилось? Взгляд вернулся, и Анна обмерла – он был абсолютно серым. - Мать моя…болеет сильно, мучается очень…Я надеюсь на вас.       Высокая фигура в странном, кургузом сюртуке была уже далеко, но Анна все еще смотрела вслед – то, что сказал Ульяшин, смешало мысли. - Аннушка, не желаешь ли ты присоединиться? Это…весело…- послышался осторожный мамин тон, и Анна очнулась, взглянув на собрание. - Да что ж ей интересного? Все в дурака да в дурака, не сыграть ли лучше в бридж, да хоть бы в покер? - Помилуйте, Олимпиада Тимофеевна, вы…играете в покер?? - А вы почитаете меня полной дурой? Так уверяю вас, это не так! Смесь разнообразных эмоций вызвал потрясение и под локоть крепко ухватили и увлекли прочь: - Боже мой, Аннет, твоя тетя истинный клад, я и не думал, что такое возможно…я аж обмер…Тьфу ты, прости господи, похоже это заразно… Что с тобой, душа моя…ты, как не в себе, как явилась… - Он отказался от моей помощи, я ему не нужна… - Да что ты такое говоришь, Господь с тобой, я виделся с ним сегодня…Он источает свет, когда слышит имя твое… - Что?? - Я косноязычен, прости, милая…это все тетушка твоя, храни ее господь…тьфу ты, боже мой…Пойдем, поговорим у тебя… - Когда вы виделись?? - Утром, он спешил куда-то, я едва его догнал, летел, как подстреленный и мы перекинулись парой слов об этих пожарищах… Ноги ступали легко, но на душе было сложно – Штольман не обмолвился об этой встрече. - Он не сказал тебе? Так это не драма, не о чем и говорить было… Дядя, изо всех сил старался ободрить и утешить, в этом он был весь – ее дядя, Петр Иванович Миронов и Анна вошла в распахнутую дверь, испытывая странное – смесь облегчения и непонимания. - Ты пропустила самое интересное…Здесь был Андрей Петрович и их диалог, ооо, это был истинный цирк, как он есть!       Дядюшку несло и несло так, что остановить было невозможно. Он перестал выбирать слова и все действие, словно пролетело перед глазами. Ирония, легкий сарказм - в этом рассказе смешалось все, но Анна поймала себя на неожиданно иной, отличной от духа повествования, мысли.       За эти годы изменилось многое, ее тетя, поменялась тоже и, судя по всему, изменения эти были кардинальны, но странны – она и ранее не отличалась тактом, но теперь это свойство приобрело прямо таки, гигантский масштаб - Олимпиада Тимофеевна резала правду в глаза. - И, представь себе, она на это замечает – И что же вы, такой молодой и прекрасный, забыли в этой богом проклятой дыре? - И что же Андрей Петрович? – она устала от этой длинной, не смешной трагикомедии. - Прости, Аннет…увлекся, прости…Да что он, он…Да он влюблен в тебя…То и сказала твоя тетушка. Правда, иными словами…В ее стиле. Он был застрелен наповал ее прямолинейностью и поспешил убраться…Я вижу…толку от моего красноречия мало…Что-то случилось? - Я расскажу тебе…обо всем…но это совсем не так весело… - Прости меня, прости…Я не знаю, что сказать еще…- родные руки обнимали плечи, яркие, живые карие глаза лучилось добрым, участливым светом и Анна вздохнула с облегчением – этому человеку можно было доверить все. Из всего услышанного, более всего тронуло совсем не то, что посчитал важным дядя, и она тут же задала волнующий вопрос: - Здесь был Александр Францвич? Зачем? - Тетушке твоей внезапно сделалось дурно, посреди обеда и он…весьма быстро оказался здесь, я, так полагаю, был где-то поблизости, но и не задержался надолго, он очень спешил…мне так показалось… - Что он сказал, он назвал причину? - Ах ты, боже мой…- недавно расслабленно раскинувшаяся в кресле, фигура, вскочила на ноги и Анна, уже с тревогой вглядывалась в то, что видела – дядя что-то скрывал от нее и все его бредни, перемешанные иронией, были представлены только лишь ради ее мнимого спокойствия.       Это открытие не удивило – все ее родные страдали этим недугом, но за дядей этакого водилось мало или не водилось вовсе и это вызвало тревогу. Все было серьезно и страшно – именно поэтому дядя выглядел сейчас так, как выглядел. Эта мысль отрезвила, отогнала все ненужное и Анна, глядя на снующую по комнате фигуру, задала вопрос: - Она умирает? - О боже, Аннет…Нет…Но, я не понял всего, там что-то очень сложное, Виктор говорил с доктором, я поздно пришел, услышал только, что возможны некие изменения… личностные…Что и наблюдал…целый день.       Ответ был туманным, но искренним. Дядя снова уселся рядом, на короткий, узкий диванчик и Анна не смогла говорить – здесь, сейчас, ей хотелось одного – молча сидеть рядом с родным, любящим человеком и попытаться что-то понять. - Он даже не попытался понять, что я сделала ради него…как это было трудно…и страшно…- карие глаза смотрели с болью.       Она рассказала все, даже то, лишнее, но и за это не было стыдно. Она словно вернулась туда, в темную, сумеречную подворотню и все, что случилось после, вылетело вслух, все, без остатка. Взгляд, теплый, родной, так и смотрел в глаза. Но Анна ждала ответа, ждала, затаив дыхание, так, что в голове зазвенело, застучало нехваткой воздуха. - Аннет…ты ошибаешься… - взгляд ушел, и вдох прянул в грудь болью. - Ты говоришь…о себе…прости…- дядя уже не смотрел в глаза. он смотрел мимо, в пол и каждое его слово отдавалось в висках. - Ты вспомни…Просто вспомни…И ты все поймешь…Это не недоверие, не непонимание…Никто не сможет этого понять, понять до конца, тут иное…- взгляд снова поднялся, карие, родные глаза взглянули тепло, чисто и она услышала то, что уже осознала душа: - Просто вспомни…Он бережет тебя…вот так, с болью…он просто знает тебя, как не знает никто…и он прав. Почему ты не взглянула в папку? - Аннушка! Вот вы где…Ужинать пора…- мамин высокий тон оборвался, обратившись пустотой и Анна поднялась, не чувствуя себя: - Мы уже идем, мамочка… - Вот и замечательно…Петр Иванович, мы вас потеряли…       Они не успели договорить, но детали были уже неважны. Анна шла, ноги легко касались ступеней, но ей казалось, что она спускается в ад – собственный, личный, понятный только ей – ад своих ненужных эмоций.       Она ошиблась и ошиблась фатально. Она решила, что за пять лет стала иной, но судьба указала ей самое себя, как только представился случай – такой уязвимой она не была, ни разу, ни разу за все эти долгие, нескончаемо долгие годы. - Да не ешь ты себя поедом, милая, все образуется, дай срок! Анна вздрогнула и взглянула – тетя, сама того не ведая, высказала главное – то, чего не решились сказать родители. - Аннушка…я хотел поговорить с тобой, да ты внезапно пропала…после ужина, мы сможем поговорить? - Да, конечно, папа…- она не смогла отказаться.       Отец произнес фразу легко, но она знала, насколько ему трудно, поняла это по взгляду, обращенному в побледневшее мамино лицо, по нервным, частым движениям рук и мысль прилетела ровно такая же – недосказанная и нервная – Как же я посмотрю ему в глаза…       Мысль была не об отце, другое, бледное лицо стояло перед глазами и этот образ она не могла отогнать – не могла и не хотела.