Реабилитация

- Якоб, дитя мое…мой маленький принц, поднимайся…Твой кораблик ждет…- тихий, нежный голос отозвался в душе теплом и это тепло, в ответ отозвалось своим, не образом, ощущением – мягкие, нежные руки словно обняли ладони. - Мама?...- голос был чужим, тонким, странным, но не забытое, милое лицо оказалось ближе: - Я обещала тебе…Вставай, ангел мой…       Он хотел встать, но не мог. Пальцы шевельнулись в хрупких, родных ладонях и образ поплыл, подернулся, словно порывом ветра, унося тепло и нежность. - Мама…- снова, глухо, прозвучало внутри, и Яков вздрогнул. Сильно, так, что нечто легкое, хрупкое, выскользнуло из пальцев.       Он успел – пальцы подхватили это хрупкое чудо, сжали тоненькую цепь, и взгляд, замер на том, что блеснуло – на побелевших костяшках, застыла синяя, чистая, похожая на ночное море, капля света. - Подъезжаем, ваше благородие, через четверть часа, стоянка десять минут…- послышалось извне, и Яков очнулся – здесь, сейчас, нужно было собраться, но то, что явилось только что, так и стояло перед глазами – он в первый раз за всю свою жизнь увидел во сне свою мать.        Он не знал, что это было – сон или воспоминание, но такого не помнил никогда, вот так, до ощущений и чувств.       Взгляд скользнул вокруг, вернулся, и колье аккуратно опустилось на синий бархат. Тихий щелчок долетел до слуха и руки, независимо от сознания, принялись делать то, что должно – убирать в саквояж бумаги и защелкивать замки.       Только мать звала его вот так, на немецкий манер и он почти забыл об этом – он хотел забыть.       Полковник был прав, заслуги его отца перед отечеством были велики, но лишь он сам, Яков Штольман, знал, что скрывалось за этим блестящим определением.       В своем детстве, том, о котором он позже хотел забыть, он помнил только мать. Она всегда была рядом, каждый миг, каждую минуту. Она была рядом, когда он не осознавал себя, и была позже, рядом, всегда. С течением лет он стал забывать ее облик, но помнил, всегда помнил иное – тепло и любовь. Она была для него всем, целым миром и когда ее не стало, этот мир рухнул в одночасье, едва не похоронив под этими острыми, тяжелыми обломками, его самого.       Он ненавидел своего отца, теперь он мог это признать, но позже ушло и это, оставив одно – боль.       Отца никогда не было рядом – если он не уезжал надолго, на бесконечные симпозиумы, то был на лекциях, если не на лекциях, то в академии, а если не в академии, то в лаборатории. Когда-то это слово казалось ему страшным, оно звучало в его детском мозгу названием зверя, зверя, который заставлял его отца не быть рядом. Он не скучал по отцу, но видел, что мама время от времени становится грустной и уже тогда понимал причину.       Его отец был блестящим хирургом, профессором, имел звания, знания, опыт и уважение всех вокруг, но, уделяя массу времени и сил изучению самого непознанного, загадочного органа человеческого тела, совершенно забыл о существовании другого. Отец изучал мозг, но не имел сердца.       Яков помнил тот день, когда подумал об отце именно этими, жестокими, злыми словами и сожаления не пришло и сейчас – даже тогда, когда ему было восемь лет, он уже умел делать выводы и своим аналитически развитым умом, его развитием, он был обязан не отцу – матери. Она и только она занималась с ним языком, она заказывала для него сборники логических заданий и она научила его всему, что он умел сейчас. Она научила его любить, но ненависти он научился сам.       Мать ушла за полгода, растаяла, как свеча и все эти полгода отца не было рядом. Его не было рядом, когда случилась лихорадка, не было, когда эта болезнь мнимо ушла и не было тогда, когда Яков случайно услышал вердикт чужого, но доброго доктора, сказанного кухарке в передней: - Ничего невозможно сделать, лихорадка критически ослабила сердце, ей остались считанные дни, крепитесь, мне жаль…       Отец вернулся через два дня и Яков помнил свой первый, жуткий нервный выплеск – когда он понял, что мама ни о чем не скажет, а отец, в своей вечной равнодушной занятости, ничего не заметит. Тогда он пришел в кабинет и слова полетели сами собой, громко, прямо в побледневшее, окаменевшее лицо.       Окончания своей речи Яков не помнил – он проснулся утром, от суеты и, едва добравшись до двери, понял, что его слова имели смысл – в доме, внизу, гомонили мужские голоса. Отец, внезапно прозрев, собрал в то утро всех, кого смог, но было поздно. Мать тихо умерла спустя неделю и тогда, он научился ненавидеть.       Сейчас он не знал, что, на самом деле, чувствовал его отец, но все, что произошло тогда своим детским чутьем, понял правильно – отец решил убрать с глаз чувство вины. У этого чувства вины было имя, но было оно иным – с тех пор имя Якоб перестало звучать вслух. Оно осталось внутри, глубоко и когда восемь лет назад красивая, совершенно незнакомая дама, совершенно непохожая на светлый, хранимый в душе облик, назвала его этим именем, душа встрепенулась и отозвалась.       Это случилось через месяц после внезапной кончины отца – явился чужой человек и объяснил все – об отце, наследстве, деньгах, участии в благотворительных попечительствах и этот человек долго не мог понять его, Якова, отношение. Он воспринял это равнодушно, человек, видимо, посчитал это оцепенением от горя и ушел, оставив бумаги.       Тогда он и в самом деле оцепенел, но не от горя и не от злорадного удовлетворения – от опустошения. Этот, внезапно умерший человек не мог называться родным, но именно тогда Яков понял еще что-то и о себе – он всей своей жизнью пытался что-то доказать не столько себе, сколько своему отцу.       Позже он понял, что далеко не все эти уничижительные мысли были верными, но тогда это понимание, едва не убило. Он не бросил службу и дела, но жизнь изменила ход и встреча с Ниной лишь подтолкнула этот темный наклон в пустоту. - Затонск, господин Штольман! – стук, короткий, дробный, на этот раз довершил звук слов и Яков осознал себя.       Он собрался еще тогда, четверть часа назад, но погрузившись в прошлое, так и простоял возле двери купе, как был – в пальто, с саквояжем и тростью.       Сейчас он уже не пытался понять, что это было и зачем пришло. Сейчас нужно было думать совсем о другом, но образ, светлый, словно залитый неясным петербуржским солнцем, не отпускал. Образ словно остался внутри, теплым, неясным светом и Яков шагнул в узкий коридорчик вагона, уже не пытаясь это отогнать – так, с этим далеким светом внутри, было легче.       Он плохо помнил своего отца, но хорошо помнил мать и в этом, была своя, непостижимая ирония вселенной – отец умер восемь лет назад, а мать покинула этот мир, когда ему самому было восемь.       Эта странная мысль, пролетела и исчезла, словно растворившись в таком же странном, окружающем мире – Затонск встретил неласково. Яков спрыгнул на перрон и вслух вылетело совершенно другое и о другом: - Черт!...       С неба сыпалось нечто, непохожее ни на что – это нельзя было назвать снегом или дождем и это мерзкое, ледяное нечто летело в лицо, лезло в распахнутый ворот и за шиворот.       Перрон был пуст и мрачен – единственный фонарь выхватывал из мрака угол и вход неказистого вокзального здания и Штольман шагнул на свет, выбросив из головы все – недоумение по поводу отсутствия Ульяшина, странные мысли о себе и не менее странные, не имеющие ответов, вопросы. - Яков Платонович! Яков Платоныч!! – голоса, громкие, взволнованные полетели в спину, и Штольман обернулся, ощущая, как тревога снова, быстро, мгновенно стукнула в виски – по перрону к нему летели две фигуры и явление этих двух фигур вместе, вызвало только одно – немедленное желание знать.       Он шагнул навстречу, все, ускоряя шаг, и Коробейников оказался первым, до кого он успел дотянуться – мокрое, дрожащее лицо возникло очень близко и изнутри вылетело нечто, что мешало думать и понимать: - Анна?! - Что? Нет…То есть случилось ужасное… - Яков Платоныч, Анна…она ушла, и я полагаю…- Петр Иванович перевел дыхание и договорил, приблизившись вплотную: - Вы не волнуйтесь, все в относительном…Но Анна, она видела что-то еще днем…       Шаги давались легко и Анна летела по ночному городу, не чувствуя ног – она поняла все, но это понимание ударило ужасом. Надежда теплилась крохотным, неясным огоньком, тлела в глубине души, но таяла с каждым шагом – Яков был прав, зло подбиралось все ближе.       Взгляд скользнул вперед, по аллее парка, метнулся назад, туда, где уже скрылся за рыжими кустами особняк, и Анна перевела дыхание.       Она не знала, что это было, тогда, днем. Это ни было обмороком и ни было сном, это было чем-то иным, странным, неким оцепенением души. Это определение очень точно подходило к тому, что она чувствовала там, в сумрачно светлой книжной лавке.       Она помнила все, до мельчайших подробностей и теперь знала, почему все вышло так, как вышло – она не смогла понять всего тотчас и знала, что этому помешало.       Пустой проем входа в подсобку снова возник перед внутренним взором, и Анна закрыла глаза – она не хотела, чтобы это пришло вновь. Злоба, это, внезапное, дикое, что она почувствовала тогда, моментально ударило душу - она не могла понять, почему. Тонкая, стройная, высокая фигурка выскользнула на свет и эмоции полетели в лицо, в душу, убивая сознание.       Эта девушка, она узнала ее тотчас – девушка из морока в самом деле, не имела души, тогда она поняла это, смогла почувствовать, но силы этой злой, чужой пустоты, не оценила тогда и не смогла понять после. Девушка взглянула в лицо и вместо тонкого, прекрасного личика, Анна увидела лицо из морока – лицо без лица, пустоту во мраке.       Пустота дрогнула и вовне, прямо в душу, полетел колючий, страшный клубок – смесь злобы, ненависти и чего-то горячего, странного, того, чего она так и не смогла понять. Это, последнее, было личным, странным, страстным и настолько темным, что внутри все оцепенело и словно замерзло. Душа как будто покрылась коркой льда, то ли замерев от ужаса, то ли защищаясь от этого чужого, неоправданного, незаслуженного, темного гнева.       Тело, ровно также, как и душа, заледенело и рассудок, словно умолк, спрятался, для того, чтобы не исчезнуть, не раствориться в этом жутком кошмаре чужих эмоций.       Она видела, как Антон Андреевич метнулся к фигурке, застывшей в проеме, чувствовала испуг дяди, но тогда это была не она. И то, что было тогда ею, позволило увести себя, увезти, уложить в постель и сделать все для того, чтобы все суетящиеся вокруг люди успокоились, ушли и оставили ее, как есть – в странном, немом оцепенении.       Они посчитали, что она уснула и она, в самом деле, уснула – капли доктора сделали свое дело, но, прежде, чем впасть в забытье, она поняла одно. В этом мороке было две составляющих и нужно было понять, в чем между ними связь. - Господи…господи…- шепот, свой, собственный, долетел до слуха и руки смахнули с лица летящую с неба, вязкую взвесь – все было поздно.       Поздно было молиться, взывать к небесам и пытаться помешать злу – зло оказалось быстрее. Чувство вины погасило надежду и сейчас, здесь, явилось иное – яркое, горячее и темное.       Ноги сдвинулись с места, Анна шагнула под фонарь и взглянула на запястье – московский поезд уже прибыл в город. Яков был здесь, далеко и одновременно близко и эта мысль заставила шагнуть вперед. Морок в самом деле был предупреждением – предупреждением о потере, но она не смогла понять и корить себя уже не имело смысла.       Она вылетела из дома через пять минут, как поняла это, натянув на себя первое, что попалось под руку и используя черный ход. Тогда ее неясное, ушибленное пониманием сознание еще пыталось надеяться, но чем дальше она уходила от дома, тем яснее понимала, что она опоздала. Эти две фигуры явились вместе не случайно, и они были связаны.       Они были настолько разными, что их появление вместе просто не оценилось, не связалось в рассудке, но это было так, и вселенная явила ей чудо – она свела их вместе, там, в книжной лавке, но даже вселенная ошиблась, не оценив степени зла и ее, Анны, личной реакции. Она ошиблась еще тогда, давно, испугавшись того, что увидит в оформляющемся лице жертвы Якова и вселенная отступила, но все-таки решилась на повторение.       Ей не хотелось верить, но не верить она не могла.       Наталья Павловна, ангел, явившийся ей с небес в самый страшный момент ее жизни, была мертва и вторая составляющая морока, девушка, наполненная злом, имела к ее смерти прямое отношение.       Слезы, злые, крупные слезы смешивались с летящей с неба ледяной взвесью, и Анна не смахивала ни то, ни другое. Горе, постигшее душу, было большим, и эти слезы были лишь маленькой толикой, отплаченной за добро.       Штольман, молча, сидел рядом и Петр Иванович, даже сквозь два слоя драпа, чувствовал напряжение. Двойка Клюева неспешно катила по темным, мокрым улицам и взгляд метался, пытаясь отыскать тонкую, знакомую фигурку.       Анна исчезла, и он не знал, когда это случилось, но знал, что незадолго до того, как он вошел в спальню – постель была еще теплой. Он мог корить себя за многое – за то, что не забрал у нее ключи, за то, что не сидел у постели, но сейчас самым важным было иное – ее нужно было найти.        Он перебил Коробейникова тотчас, как тот произнес свое, важное и заговорил о своем. Он пытался подбирать слова, но от этих тщательно подобранных слов никому не было легче – плечо под плечом словно обращалось в железо. - Остается молить бога, чтобы она оказалась там живой…- глухой, тяжелый тон долетел до слуха и Петр Иванович взглянул на источник звука. Штольман не повернулся, прямой, аристократический профиль словно застыл, но взгляд был живым – Штольман также, как и он сам, искал среди мрака тонкую, знакомую фигурку. - Господа…Это немыслимо все, я…не понимаю, зачем…Дикость, немыслимая дикость… - рассеянный тон Коробейникова прозвучал справа и слева, тотчас, прозвучало жесткое: - Нет, это не дикость, это закономерность.       Штольман высказался и вылетел из пролетки. Она еще имела ход, взгляд метнулся вперед, за летящую к зданию, фигуру и Петр Иванович подскочил следом – они прибыли на место. - Анна Викторовна, Миронова, не подходила? Если появится, пропустить без вопросов!       Штольман отдал распоряжение стоящему у дверей городовому и в плечо толкнули – Коробейников спешил вперед. - Яков Платоныч…Не представляете, как я рад вас видеть…- навстречу шагнула высокая, плотная фигура и Яков пожимая теплую, широкую ладонь доктора, задал вопрос: - Что у нас? - Петр Иванович? А вы как здесь?...- доктор поразился, взглянув назад, за спину и Яков сложил на стол саквояж, трость и прошел вперед, туда, где за столом, чуть подавшись назад, сидел труп. - Это ужасно, ужасно…скандал на всю империю, Николай Васильевич в прострации… - Когда вам доложили об убийстве? – он не хотел слушать пространные речи Коробейникова. Здесь, сейчас, его интересовало только одно – когда появится Анна. Он не хотел думать о плохом, совсем, никак и слух пытался уловить малейшие движения за спиной. - Так к ужину, явился человек, объявить о том, что все приготовлено, дверь оказалась заперта, на стук никто не отозвался…все и закрутилось… - Орудия убийства нет, нечто конусообразное, яснее будет после вскрытия, но это нечто странное…- Милц подступил ближе и Яков взглянул – карие, теплые глаза смотрели с сочувствием и болью. - Аннет…господи…- послышался возглас за спиной и мысли испарились. Он не заметил, как пролетел эти несколько шагов и как тонкие, словно заледеневшие плечи оказались под ладонями. - Наталья Пална…- Анна смотрела туда, вдоль длинного стола на застывшую в кресле фигуру, и допускать повторения кошмара он не мог.       Ладони взлетели к тонкому, белому личику и синий, затуманенный слезами взгляд явил нечто странное – радость плеснулась в душе остро и ярко. Анна была здесь, потрясенная, убитая горем, но живая и все эти мысли полетели вслух, иным, но необходимым: - Не надо, не смотри, нам нужно поехать домой…- он обнимал ее, не обращая внимания на присутствующих, и не хотел ее отпускать. Мокрая голова под ладонью шевельнулась, и синие глаза упреком взглянули в душу: - Нет…Я хочу знать, кто…Я не могу… - Нет. Я все объясню тебе…не здесь…       Яков был здесь, живой, теплый и беспокойный. В темных, усталых глазах сквозила тревога, но то, что он сказал, вызвало протест: - Ты не понимаешь…Эта девица, в лавке, она… - Оставь…Нам нужно поговорить, я все тебе объясню, все…- рука уже была в теплой ладони, и взгляд темных глаз исчез – Яков прижал к губам пальцы и все слова растворились в ощущении – живом, трепетном ощущении любви. - Я могу отвезти Анну Викторовну, тело мы отправим в прозекторскую, до утра все одно без толку здесь топтаться…Анна Викторовна, почему вы здесь? Если у вас есть какие-то… - Подите вон…Антон Андреевич…- тон был жутким, и Анна невольно отшатнулась назад.        Штольман обернулся к подступившему ближе Коробейникову, шагнул навстречу и заставил его отступить. Он шагнул снова, и до слуха долетело уже иное, менее равнодушное, но более растерянное: - Яков Платонович, я вовсе не хотел…Да что с вами такое… - Аннет, душа моя, Яков Платонович прав, поедем домой… - И в самом деле, Анна Викторовна, не стоит вам здесь…Я на самом деле обеспокоен, с вами все в порядке? Если бы я только знал, непременно увеличил бы дозу…       Голоса явились все сразу и все эти люди здесь, сейчас, желали ей добра. - Антон Андреевич, я буду в управлении в девять, передайте это Николай Васильевичу, это очень важно… Пойдем…поедем…- это, последнее, Яков сказал близко, в висок и Анна подчинилась теплой ладони, толкнувшей в спину. Штольман мягко, но настойчиво, толкал ее к выходу, и она шагнула, задавив в себе все, что терзало душу – и чувство вины и желание знать. - Я вернусь через пять минут. Петр Иванович, я надеюсь на вас…- Яков отшатнулся, исчез и рядом тотчас послышалось родное, и взволнованное: - Боже мой, Аннет, я едва ума не решился, когда понял, что тебя нет…Я…я не совсем понял о чем записка… - Теперь понял? – слова слетели, и Анна поразилась себе – слышалось это чем-то живым. - Да…понял…это ужасно, но Штольман прав, как бы то ни было…- дядя умолк, взглянул в пол пролетки, и Анна ответила, что смогла, взглянув мимо, на закрытую дверь: - Да…это ужасно…       Коробейников все еще топтался в зале, там, где он его оставил, возле самых дверей и Яков не долго, думал о словах: - Вы не ослышались, это важно. - Почему вы не разрешили Анне…Анне Викторовне высказаться? Ведь вы же не можете не понимать…и еще, это уже не просто дело, это дело государственной важности, эта особа имеет вес… - Да неужели? Для вас ценность убиенных ранжируется? – злость явилась внезапно и вылетела сама, но сожалений он не испытывал.       Коробейников, однако, отчего-то не опешил, он смотрел без злобы, но странно и в этой новой странности Антона Андреевича, Яков разбираться не хотел. Тот сам заговорил о важном, пусть и имея в виду иное, и говорить о чем-то еще показалось бессмысленным. Фраза сложилась и вылетела: - Завтра утром я имею честь заявить вам о предстоящем сложном деле государственной важности. Советую не опаздывать. Честь имею! - Антон Андреич, тело –то забирать? – гаркнул кто-то в затылок и Яков отступил, развернулся и слетел по лестнице, не обернувшись. - Яков Платонович прав, Аннет…не надо тебе лезть в это дело, ты же сама должна понимать, сегодня днем… - Но я могу попытаться узнать, кто это! – она пришла в себя, и увещевающий тон дяди снова вызвал протест. Она, в самом деле, могла узнать и если не узнать, то хотя бы попытаться. - Оо…все гораздо хуже, чем я предполагал…Тебя мучает чувство вины…- темные глаза в темноте казались черными, но Анна ощущала родное тепло. Горящее в душе, то, что являлось уже не единожды, не погасло, но то, что он сказал, немного пригасило пламя. - Послушай меня…Просто выслушай…Ты живой человек и у тебя есть право на ошибки, да и назвать это ошибкой я не могу и потом…с чего ты взяла, что он разрешит тебе узнать себя? Если до сих пор этого не случилось? Я видел твои записи, там, в спальне…но… - Какие записи? - Штольман вернулся, опустился рядом и руки мгновенно оказались в теплых ладонях. - Я повторю, мне не сложно, о каких записях речь? - Анна…пыталась понять, разобраться в том, что видела и записала это… - О да, я понял, и, похоже, разобралась…- тон не звучал мрачно. Он не звучал легко и не звучал мрачно, и Анна предпочла промолчать – эти двое, явно, думали одинаково. - В Петербурге прохладно? - Осень, Петр Иванович, везде одинаковая… - Почему вы не хотите, чтобы я попыталась? – их легкий тон поразил. Они заговорили о погоде, так, словно ничего не случилось и упрямство, смешавшись с возмущением, вылетело само.       Пролетка, стуча на выбоинах, катилась по мостовой, и тишина нарушалась лишь этими звуками – стуком колес и скрипом рессор.       Смотреть в лица этим двоим, самым близким людям, отчего-то не выходило и Анна, словно чувствовала напряжение – они оба, сидя по обе стороны от нее, о чем-то напряженно размышляли. - Господа, простите, что вмешиваюсь, но мне также непонятно ваше упрямство, я на стороне Анны Викторовны…- возница обернулся, и Анна забыла, о чем думала – с облучка, сверху вниз ей в лицо смотрел тот, кого она не заметила, и увидеть не ожидала – Андрей Петрович Клюев. - Вы не понимаете, о чем говорите – тихо, веско прозвучало в ответ, и Клюев на облучке отвернулся, пожав плечами. - Давайте поговорим обо всем не здесь – снова, так же веско высказался Штольман и с руками в его ладонях, случилось нечто странное – их подняли вверх и холодные губы осторожно, по одному, принялись пересчитывать пальцы.       Тонкие пальчики дрожали, взволнованно и крупно и он гасил это нервное волнение так, как умел – легким касанием губ. Темнота давала преимущество – никто ничего не видел, но Анна, ее пальцы оживали, успокаиваясь под губами, и свое, собственное ощущение менялось, обращаясь чем-то иным, теплым, неясным, но рождающим пламя.        Это пламя занялось быстро, мгновенно, едва он взглянул в мокрые, подернутые тоской, глаза и теперь, с каждым касанием губ, крохотный огонек распалялся огнем. Он не мог коснуться губ, это было бы чересчур, но не позволить себе вот это, тоже не мог. Ему многое нужно было ей объяснить и во многом убедить, разговор предстоял сложный, но здесь, сейчас, даже эта сложность казалась меньше, проще.       Петр Иванович ощущал себя лишним и лишним он был здесь не один – вызвавшийся править сам, Андрей Петрович, тоже был лишним. Эти странные мысли возникли тотчас, как Штольман оказался здесь и сейчас, ему самому было досадно, что тот не слышал всего. Он услышал только и записях Анны и это, было далеко не тем, что ему следовало знать.        В одном они, похоже, сходились и это сейчас, казалось наивысшим благом – Анне стоило прекратить эксперименты над собой. Союз со Штольманом в этом вопросе вызывал светлые мысли, но то, что высказал Клюев, не удивило, но оттолкнуло. Андрей Петрович не знал всего, и его можно было бы простить за легкость тона, но он не должен был вступать в союз с Анной.       Петр Иванович не знал, что собирается предпринимать Штольман во всей этой сложной, запутанной ситуации, но то, что он услышал в жутком зале с сидящим в кресле мертвым телом, вселяло надежду – у этого человека, явно, был сложен некий план действий и этот план был уже одобрен.       Штольман передал ему Анну с рук на руки и вернулся о чем-то добавить начальнику сыскного. Сейчас Петр Иванович, помимо всех этих неясных, тревожных мыслей, ощущал странное, ничем не связанное с тем, что происходило на самом деле, и понять сию метаморфозу не мог – на душе было если не светло, то точно не мрачно.       Мрачно ему было с час назад, на мокром ледяном перроне, когда он услышал Штольмана и увидел его лицо, мгновенно, жутко обратившееся в помертвевшую маску. Тот подумал о самом ужасном, что могло было случится и все прочее, не менее ужасное, что ему Петру Миронову, пришлось выговаривать вслух, все же немыслимым образом, но сгладило первый, самый жуткий испуг.        Штольман выслушал не перебивая, но то, что он сказал последним, то, о чем его просила Анна, все же оказалось очень болезненным. Петр Иванович договорил тогда и взглянул в лицо человеку, которому только что сообщил о смерти союзника и тут же отвел взгляд – это бледное лицо побелело, и темные глаза словно смотрели сквозь него, Петра, не видя ничего вокруг.        От застывшей в немой скорби фигуры сквозило не только печалью и Петр Иванович и сейчас, хорошо помнил свое странное ощущение – тогда ему внезапно пришла мысль о том, что оказаться на месте виновного в смерти Ульяшина он не хотел бы за все сокровища мира.        До места они доехали, молча, и свое изумление Петр Иванович помнил тоже – Штольман взял себя в руки за этот малый срок, и только появление Анны явило то, что представлял собой этот человек на самом деле. Они мало виделись за эти дни и всякий раз, встречая Штольмана, его не отпускало грустное чувство утраты – этот человек ни был тем, кого он знал пять лет назад – серьезным, уверенным в себе человеком, но способным на иронию и легкость. От прежнего Штольмана остались лишь два первых эпитета, но сейчас Петр Иванович понял, что он ошибся – Штольман и в этом остался прежним, просто обстоятельства их встреч не располагали к легкости.       Он изменился, этот странный, замкнутый в себе человек, сидящий сейчас у другого борта пролетки, но не настолько, чтобы не узнать.       Сейчас этот человек занимался тем, чем занимался он сам, Петр Миронов – пытался успокоить Анну, но делал он это совсем иначе. Миронов слышал легкое, короткое дыхание Анны, краем глаза видел движения рук, и ему очень хотелось одного – чтобы вся эта история закончилась светло. Анна любила человека, который сейчас сидел и легко касался губами тонких пальцев и он делал то, что делал из того же, чистого чувства.        Внутри, в душе, дрожало странное – ему очень хотелось помочь этим двоим, но он не знал, как. Взгляд скользнул по темным, почти черным, кустам, летящим мимо, остановился на фигуре, сидящей впереди и решение явилось, просто, словно по щелчку пальцев. - Приехали, господа хорошие…- послышался странный, непонятный тон и теплые губы надолго прильнули к ладони: - Все, пойдем…- Яков поднял взгляд, потянул за руку, но она не сразу могла подняться навстречу.       В темных, очень темных глазах мелькнуло нечто странное и лицо, спрыгнувшего вниз Штольмана, высветил свет фонаря. Яков так и не отвел взгляд, и Анна поднялась, ощущая нечто, чего не ощущала никогда – предчувствие лучшего. Эти слова мало объясняли то, что чувствовалось и рука, удерживающая пальцы, потянула тверже: - Нас уже ждут. - Я присоединюсь к компании, надеюсь, никто не возражает? – послышался серьезный тон и Штольман мгновенно, словно ждал этого, ответил, взглянув выше: - Да, возвращайтесь, нам есть о чем поговорить. - Ну что, друзья мои…через три часа рассвет…Я предлагаю выпить чаю и успокоиться…всем… - Отличное предложение, Петр Иванович…- под локоть скользнула ладонь и не осталась – локоть утонул, уперся в мягкое, но пальцы снова ощутили тепло. - Нужно вернуться в дом, отогреться и поговорить…- теплое дыхание касалось волос, губы легко выговаривали это в висок, касаясь кожи и душу снова, как недавно, накрыло радостью, радостью, несмотря ни на что – Яков был рядом, теплый, живой, тревожный и любящий. Эта любовь сквозила во всем – взгляде, касаниях, заботливой поддержке и Анна просто шагнула вперед, к неясному свету высоких, родных окон. - Ты все поняла, я прав? Я видел, что временами ты была где-то не здесь, но я надеюсь… - Да, я все поняла…- это вылетело сухо, в ответ на это до странности чужое, официальное нечто и Анна подняла взгляд.        Штольман стоял у окна и голубоватый свет, вид его, обливающий высокую фигуру, вызвал дрожь. Сейчас, здесь, прошлое, словно нарочно, вернуло в кошмар и тело метнулось туда, к окну, убедиться в том, что это не так. - Видит бог, я этого не хотел…- Яков оборвал себя, и руки взлетели на прямые, застывшие плечи: - Не надо…       Анна снова пыталась помочь, но он отчего-то не мог обернуться. Эта ночь, бесконечная, мрачная, давалась тяжело. Он чувствовал все – тонкие пальцы на плечах, дыхание, близко, так близко, что, словно видел то, что было за спиной – хрупкую фигурку, обнимающую плечи и огромные, синие глаза, исполненные жалости и любви.       Анна снова жалела его, его, не себя, но сейчас, здесь, ему не нужна была ее жалость, ему нужно было иное и об этом, ином, знали все, все, кроме этой чистой души, стоящей позади.       Там, внизу, они обговорили все, посвятив Клюева в тайну, о которой приказано было молчать. Он не мог молчать и ему было безразлично, чем грозят последствия, ему нужны были союзники, надежные союзники для того, чтобы попытаться уберечь ту, что сейчас коротко, взволнованно дышала в шею.       Разговор занял всего полчаса – он просто изложил факты, план действий и свое видение, не уточняя деталей – этому было не место и не время.       Все трое – Клюев, Миронов и Соломин, слушали, не перебивая, но смотрел он не на них, он смотрел в лицо Анны, улавливая каждое изменение, каждую эмоцию.       Свежий номер «Телеграфа» лежал посреди пустого стола и Анна не отводила взгляд от этого пасквильного листка. Он говорил и собственные слова, их смысл внезапно перестал казаться тем, чем был на самом деле – бесчеловечным планом по поимке зла.        В этом плане ничего не стало легче и проще, но теперь все это обрело живую, осязаемую форму и, глядя в тонкое, нервно двигающее высокими бровками, бледное личико, он увидел и другое – в этом бесчеловечном плане таки была ясная, светлая составляющая. он внезапно понял, что чем бы не закончилось то, что предстояло, до финала этой драмы у них, двоих, было время и это время, крохотные искорки света, нельзя было упустить, погасить.       Эти странные мысли летели в голове, не связываясь с тем, что произносили губы, но, тем не менее, все это было связано, связано чем-то ниспосланным свыше, тем, о чем он никогда не задумывался. - Детали обговорим завтра, после моего визита…визитов… - он помнил свои слова и помнил удивление, граничащее с изумлением оттого, что услышал в ответ. - Да, я именно об этом и хотел…Андрей Петрович, вы хотели о чем-то поговорить, я правильно понял? - Да, Петр Иванович, я просил бы вас быть моим гостем и вас, Иннокентий… - Павлович…но, я не понимаю… - А и не надо вам понимать, вы видели фонограф? А граммофон? Хотите послушать? - Поднимайтесь, поднимайтесь…у Андрея петровича найдется для вас комната, обход займет время, не станем же мы здесь топотать…Аннет, ты не возражаешь? - Я не понимаю… - Все, все, душа моя, я, честно признаюсь, мне нужно немного свежего воздуха и чего-то покрепче, чем чай…Яков Платоныч, вам нужно отдохнуть, вид у вас весьма…бледный…Уходим, господа!       Все это выглядело до нелепости недвусмысленно, но ему было абсолютно без разницы, как это выглядит. Он понял Миронова, едва тот открыл рот и только двое из присутствующих не осознали странности ситуации – Анна и Иннокентий. Анна все еще пребывала в прострации, а Соломин ничего не понял в силу возраста – его, в буквальном смысле, вытолкали вон.       Миронов вернулся через минуту и Яков даже не успел подняться – Петр Иванович подлетел к столу и легко обнял Анну за плечи: - Тебе нужно отдохнуть, дорогая и записи свои даже не вздумай брать в руки…достаточно с тебя сегодня…- он выскочил вон, бросив серьезный взгляд, лишь кивнув, без слов и столовая окунулась в тишину.       Яков так и не обернулся. Он ушел в себя и, если пять минут назад ей казалось, что он чувствует ее руки, то сейчас она знала, что его просто здесь нет. Она ощущала это душой и жалость, та, что толкнула ее к нему, сменилась чем-то иным.       Пальцы осторожно отпустили застывшие плечи, и Анна отступила – она знала, что нужно сделать и как.       Коробок оказался совсем рядом, на краю стола и свет, мертвенный, голубоватый лунный свет исчез, сменившись иным – теплым, живым, сияющим светом свечей.       Дядя был прав – бумаги, лежащие на столе, не следовало брать в руки – она не хотела снова погружаться в кошмар. Потрясение уже ушло, но отзвук остался и все время, покуда Яков сухим, сдержанным тоном, излагал свое видение решения проблемы, этот отзвук болью трогал душу.       Решение звучало страшно, бесчеловечно, но, по мере того, как Яков являл предстоящее, она словно увидела это, воочию, со стороны и то, что она увидела, не показалось кошмаром. Штольман был уверен, что окажется прав. Он не мог предугадать финал, но то, как все это будет выглядеть до окончательной развязки, вызвало странное – легкое, непонятное чувство, ощущение отсрочки.       Судьба, словно вынесла приговор, но до его исполнения у них было время и это время не могло быть наполнено тьмой.       Отчего все решили после позднего обхода владений, отправиться к Клюеву, она до конца не поняла, но слова дяди внесли ясность – он был подавлен происходящим, и ему необходимо было излить душу кому-то, кто мог понять и поддержать.        Он напомнил о бумагах и она, едва хлопнула дверь, не раздумывая, предложила подняться и посмотреть, желая, наконец, высказать то, что не успела – о роли владелицы книжной лавки, но ответ Якова потряс – он неясно улыбнулся и произнес нечто до странности неясное: - Да, конечно…это…важно…- он посмотрел в глаза и взгляд темных глаз на бледном лице явил ей, наконец-то, о чем догадалась душа, но не понял ушибленный разум – Яков, да и все прочие думали совершенно о другом.       Это понимание о самой себе едва не сбило с ног, но Штольман уже принял правила игры, которая не была игрой – он шагнул к холлу, и она поспешила пройти вперед, не касаясь его руками. То, что он делал там, в темном, холодном мраке, тотчас вернулось горячей дрожью внутри, но, едва они ступили за порог спальни, Яков, словно забыл обо всем – о ней, о том, где он находится и зачем. - А мальчик…Что ты решил с мальчиком? Как это было…- он услышал и вздрогнул. Анны уже не было за спиной, голос звучал издали и обернуться сразу, не вышло – сейчас он остро пожалел об одном – о том, что позволил себе провалиться во мрак.        За спиной было тихо – Анна ждала его, ждала его ответ и взгляд, с изумлением отметил изменения – в стекле не отражался сумрак спальни, в нем дрожало живое, чистое тепло. Анна засветила свечи, но он этого не заметил. Ответ сложился быстро и он обернулся: - С мальчиком все хорошо, я оставил его в пансионе…там есть, кому приглядеть…- голос, свой, собственный тон, показался странно отрешенным, но то, что он видел перед собой, отозвалось неясной, глухой тоской – Анна поняла его отрешение по своему.        Она опустилась на стул и теперь смотрела на него взглядом из прошлого, того прошлого, когда они были мало знакомы. Мысли летели обрывками, они не совпадали с тем, что творилось в душе, но он шагнул, опустившись на стул, напротив, без сожаления, уже без. - Я покажу тебе что-то…сейчас…- тон был странным, словно задавленным и она не решилась подняться и снова обнять за плечи – Яков, по какой-то одной ему ведомой причине, решил, что ей на самом деле нужны его объяснения и сейчас взгляд просто считывал картинку. Штольман завозился во внутреннем кармане, нервно стянул сюртук, вынимая что-то важное и через стол, опустил перед ней бумагу. - Леонард Вежич…кто это? Ты знаешь, кто это? – живой, абсолютно нормальный, заинтересованный тон, вернул к жизни. Анна смотрела на него легко, странно и слова полетели легче: - Я уверен, что этот человек существовал в природе и уверен, что он мертв, скорее всего мертв… - Как? Но тогда…зачем это все? – Анна совершенно искренне не понимала и он мысленно, собрал воедино все, что надумал по этому поводу сам и высказался короче, насколько смог: - Я полагаю, этот человек мало того, что существовал на самом деле, вероятнее всего он не беден и имеет некий вес, но…Я не думаю, что он в курсе того, что стал отцом и совершенно не уверен, что он им был. На тонком, оживающем личике проступило изумление, и это было победой – чистой, живой эмоцией среди мрака. - Отчего же…Возможно, они и в самом деле…- Анна попыталась и здесь быть благородной, и это понимание вызвало кривую усмешку: - Существовал еще один документ, фокус в том, что оба они подлинны, я не знаю, как ей удалось это провернуть, но, зная Нину Аркадьевну, и это меня не изумляет…Она всегда умела заметать следы. - Но…если все раскроется…Какой документ, где он? – Анна искренне хотела знать и искренне беспокоилась.        Она беспокоилась не о подлоге, о будущем сына женщины, общение с которой едва не стоило ей…- мысли оборвались, и Яков вдруг понял, что не хочет об этом говорить. Нина не стоило того, чтобы говорить о ней здесь, сейчас, но расставить все точки все же стоило, сейчас и здесь.       Мысли собрались и вслух, полетело то, что должно, полетело нервно и зло, но ему уже было все равно: - В другом документе была мерзкая правда, выписка из метрической книги, там не было фамилии, только имя…и это имя могло быть каким угодно…отец Александр, отец Федор…святой Петр… - Где он, этот документ? – Анна оборвала его злой тон, и Яков не выдержал – он больше не мог и не хотел говорить об этом, здесь и сейчас. - Его нет…А все иное, бог с ним, все это далеко, и если потребуется, все это можно понять, отправится в этот проклятый привислинский край и убедиться в том, что я прав, но я не стану этого делать. - Почему? – тихо долетело в ответ и плечики под ладонями дрогнули – Анна сама не хотела слышать. Откуда он это понял, было абсолютно неважно, и эта мысль вылетела вслух, в холодный, нежный висок: - Все это неважно…оставим…это…       Время пришло. Эти два слова явились в рассудок, и он перестал думать и понимать.       Горячие губы произносили слова, легко касаясь кожи, волос, руки, лежащие на плечах, нетерпеливо дрогнули, и Анна поднялась, оборачиваясь и чувствуя одно – желание. Яков не смотрел в глаза, он смотрел мимо, вниз и крохотные огоньки сияли на кончиках длинных ресниц. Они дрожали, эти искорки света и сама душа дрожала вместе с ними.        Взгляд так и не ушел, созерцая это теплое чудо, но тепло внутри медленно обращалось в пламя, обращалось по мере того, как дышать становилось свободнее и одновременно - трудней. Яков расстегивал пуговку за пуговкой, она чувствовала движение пальцев и свои, собственные пальцы, словно сами по себе взлетели и коснулись крохотных пуговок жилета.       Все неважно – эти слова летели в рассудке, но душа уже пылала огнем – едва тонкие пальцы начали сами творить то, что творили, внутри загорелось пламя – тяжело и глухо. Оно гудело в голове, жар разливался по венам, быстрыми, горячими толчками и отдавался в виски сумасшедшей, горящей радостью – радостью от единения.       Пальцы не путались, они наошупь, легко справлялись с пуговками и губы, наконец, припали к глубокой, нежной ямке – там, под губами быстро, ясно, звучала страсть. Это была именно она, страсть, он помнил ее, помнил все эти годы и рассудок перестал оценивать и понимать.       Горячие ладони скользили по телу, скользили, сжимали, то нежно, то жестко и кожа горела и плавилась, плавилась под этими горячими ладонями и губами. Мир перестал существовать, обратившись чем-то темным, горячим и это горячее отдавалось внутри наслаждением. Наслаждение было острым, таким, от чего вслух, вовне, с губ слетали звуки и эти звуки совпадали с ритмом – бешеным, жестким и слабым, нежным. Мука, сладкая, темная, длилась, росла, желая большего. Наслаждение летело вовне громче, ярче и тело выгнулось в страстном желании слиться, раствориться, исчезнуть или явить этому миру пик - страстный, желанный, острый. Ритм исчез, возник снова, коротко, жестко, глубоко и восторг, дрожащий, дикий восторг вылетел в мироздание.