Реабилитация

      …Серый рассвет стелился вокруг неясным, дрожащим туманом. Туман отступал, уходил с каждым шагом, но она упрямо шла вперед – ей нужно было коснуться этого тумана, дотронуться до него и тогда откроется истина. Мысль об истине заставляла идти, ступать по нетвердой, зыбкой почве и рука вытянулась, в попытке дотронуться, дотянуться до серой, качающейся пелены.        Пальцы исчезли, утонули в сером сумраке и еще один шаг дался труднее. Под ногами уже не было зыбко, было вязко, ненадежно и рука скользнула вперед, в попытке нащупать опору.       Рука провалилась в пустоту, взгляд взлетел в испуге, с надеждой и застыл – там, впереди, на фоне огромного, пустого, светлого провала, стояла тень.       Высокая, неясная, тень словно состояла из этого клубящегося вокруг тумана, но была плотнее, темнее и от нее исходила ненависть.       Это жуткое чувство кругами расходилось вокруг, словно пронизывая темным, больным, ненавидящим все светлое, окружающий неясный мир и страх парализовал тело. Это была она, истина, но страх не давал сделать шаг вперед.       Фигура шевельнулась, шагнула вперед, в огромный, залитым светом, провал, душа встрепенулась в понимании, что истина ускользает, уходит, стоит черной тени сделать шаг. Руки вытянулись вперед, душа полетела, в желании понять, дотянуться, но ступни сковало зыбкой, холодной, обратившейся болотом, почвой. Тело, по инерции, качнулось, и душа задохнулась в ужасе – она не успела…       - Анна…Аня…что с тобой, открой глаза, я здесь, я люблю тебя…- беспокойный тон долетал до слуха и руки уперлись в холодную, мокрую мостовую. Кто-то подал руку – пальцы оказались в ладонях, но свои, отчего-то, вдруг, оказались поверх этих застывших, нервных рук.        Сознание вздрогнуло, и взгляд уловил страшное – из-под ослепительно белых манжет, вниз, быстрыми, алыми ручейками, поплыла кровь. Белые манжеты быстро, на глазах, превращались в алые. Они темнели и мозг, отказывался принимать действительность - он словно замерз, заледенел, в немом, жестоком кошмаре. - Анна!! – тело встряхнули, в шее что-то больно дернуло, и взгляд уловил иное – темные, беспокойные глаза смотрели прямо в глаза.       Он все сделал правильно – бледное, полупрозрачное, любимое лицо обрело краску, едва он попытался подобрать застывшие, вцепившиеся в простыню, руки. Анна словно пыталась вернуться откуда-то и не могла – лицо снова побледнело, на нем отразился ужас, мука и тогда он сделал то, что смог – встряхнул хрупкие плечи, сильно, так, что волна волос взлетела и закрыла на мгновение лицо.       Легкая, невесомая волна отхлынула и взгляд – синий, родной, словно осветил душу – Анна вернулась. Она легко подалась навстречу его рукам и уже в теплую, нежную кожу полетело хрипло и незнакомо: - Ты что-то видела…Тебе приснился кошмар… - Который час? – Анна произнесла это глухо, чужим, незнакомым тоном и он снова взял в ладони тонкие плечи: - Что ты видела?       Ему отчего-то нужно было это знать, необходимо, знать здесь и сейчас, немедленно. Внутри остро, так остро, как никогда плескалась тревога, и ее нужно было унять.       Рассеянный, синий, словно затуманенный взгляд скользнул к камину, вернулся, и Яков не понял себя – тревога внутри обратилась в страх – Анна быстро, цепко, ухватила за запястья. Он знал, что нужно ждать. Яков не знал, откуда ему явилось это знание, но сейчас он просто смотрел туда, куда не отрываясь, смотрела Анна – на собственные запястья. - Я видела что-то очень жуткое…кровь…много крови…на твоих руках…Что это, господи…почему я не шагнула вперед…Почему ты не дал мне сделать этот шаг…Почему…- пушистая, легкая волна волос коснулась щеки, Анна опустила голову ему на плечо и он снова услышал тихое, беспомощное: - Почему…господи… - Потому, что это был кошмар…просто кошмар. Ты слишком много думаешь обо всем этом…- Яков не шептал. Он говорил это быстро, в щеку и она чувствовала, как дрожат его руки, руки, но не голос.       Сознание вернулось, вернулось вместе с ощущением горячих рук, но картина так и стояла перед глазами. Она не смогла узнать истину.       Истина не открылась ей, не открылась снова и это уже не пугало, это ужасало душу, но не разум. Разум уже понял ответ. Этот ответ ей не нравился, он был неправильным, ненужным, несправедливым, но он таковым был.       Кошмар не только показал ей будущее, он ввел ее в транс и этот транс не дал ей понять, что происходит в реальности. Яков поднялся, но она этого не поняла, не оценила и этот, страшный факт из прошлого, посеял ужас, ужас, от которого нельзя было отмахнуться.       Нужно было здесь, сейчас, объяснить ему все, объяснить так, чтобы он понял и попытаться, хоть как-то, но попытаться избежать того, что явила вселенная.        Слова сложились до странности быстро и ладони легко оттолкнули обернутые в жесткую, ненужную здесь ткань, прямые плечи. - Послушай меня…Пожалуйста, выслушай…- Анна кусала губы и он все на свете отдал бы сейчас лишь за одно – чтобы не видеть этого дрожащего страхом, бледного лица, а видеть иное, но он не мог ее перебить. Для Анны было важно то, что она хотела сказать, и он сдвинулся дальше, сжав в ладони хрупкую, холодную кисть. - Дар…он стал иным, иногда мне снится то, что может случится…Помнишь, тогда, в коридоре, наш разговор, я видела это во сне, накануне…еще до того, как узнала о твоем возвращении…Этот спор идиотский…И сейчас, я уверена, что видела будущее, я не знаю, что это, но…Это что-то очень страшное, твои руки…вот здесь..- Анна снова, ловко, схватила запястья, и повернула их ладонями вверх: - Вот здесь…все было в крови…все…       Холодные пальцы, словно пугаясь, скользили по коже и он не выдержал.       Теплые губы легко касались пальцев, а ей хотелось плакать.       Неизбежность – это простое, страшное слово, пришло из ниоткуда, но это было правдой. Ей показали будущее, страшное, страшное до такой степени, что она не хотела в это верить, но как избежать этого так легко, как вышло тогда, Анна не знала. Нужно было принять этот выбор вселенной и принять его сейчас.        Штольман либо не хотел знать, либо боялся и боялся не за себя. Он всегда пытался защитить ее от всех бед этого мира и сейчас он не изменился. Он уже собрался уйти – он был одет и собран, и Анна не знала, что могло случиться, если бы, не этот морок. Этот морок задержал его здесь, но долг для этого человека был выше всего прочего.        Нужно было отпустить. Объяснить и отпустить. Ощущение вчерашнего вечера вернулось само и мысль, которая явилась сейчас, оказалась верной, вернее всего, что пролетело минутами ранее – у нас еще есть время.       Что бы ни показала ей вселенная и чем бы ни закончилась их общая история, сейчас, до развязки, у них еще было время. - Я не смогла, я испугалась, снова испугалась и не смогла сделать шаг. Там, впереди, была тень и если бы я дотянулась до нее, и она…он обернулся, мы смогли бы понять, кто это…       Голос уже не дрожал. Анна проговорила это в затылок, и он слышал ее теплое дыхание. Теперь ему стал понятнее ее страх. Она снова попыталась понять, кто это и снова потерпела поражение. Мысли уже не дрожали и не путались. Губы легко скользнули по теплым, тонким пальчикам и Яков поднял взгляд: - Значит, так тому и быть…тебе эта мысль не приходила?       В синих, словно подернутых влагой, глазах что-то дрогнуло, посветлело и слова полетели иначе, быстрее: - Помнишь, тогда, на складе, наш разговор…Тогда ты сказала мне, что я просто должен был поверить…я верю…сейчас, но от своих слов не откажусь. Все так, как должно быть…Завтра мы встретимся в пять…И у нас будет целый вечер, это много… - Да…- Анна сказала всего одно слово, и он вскочил на ноги. Здесь, сейчас, ему очень хотелось бы остаться, но он не мог, но мог сделать хоть что-то, чтобы эти любимые глаза не были так печальны. - А сегодня…Ты не вернешься?       Ей было все равно. Его слова вызвали панику, и Анна взлетела с постели. Он видел все, она чувствовала это, но знала, что сделала своей невольной паникой лишь больнее – лицо Якова словно застыло, обернувшись внутрь себя.       Пальцы дрожали на лацканах сюртука, и она не могла унять эту нервную дрожь. Эта мысль была глупой, ненужной и рука взлетела вверх, стирая это жесткое, странное выражение с любимого лица. - Я посчитал…что так будет правильно, это…неправильно…И кольцо, я думаю, завтра тебе …не следует его надевать, то есть следует снять, на время…Но у меня есть для тебя что-то…Я подумал, тебе это должно понравится…- косноязычная, нервная фраза оборвалась и под пальцами оказалось что-то хрупкое и холодное. Это нечто машинально подхватилось, ибо едва не выскользнуло и губы обожгло.       Пол под ногами качнулся, и пространство поплыло, исчезло, подчиняясь такту горячих губ.       Дверь громко хлопнула за спиной, и в лицо полетело холодной взвесью. Яков стоял на крыльце мироновского особняка и здесь, сейчас, прошлое накрыло с головой. Он сам, невольно, вызвал эти воспоминания и сейчас перед глазами снова, словно это было вчера, возникла картинка – милое, юное личико и теплые, нежные губы под своими губами. « Вам просто нужно было мне поверить…» - так Анна сказала семь лет назад, но он долго пытался отмахнуться от этой веры.       Сейчас он верил ей, верил безоговорочно и то, что она сказала ему пять минут назад, было правдой, как было правдой и то, о чем она пыталась объяснить ранее. Ее дар претерпел изменения, теперь она видела будущее, и тогда, в полутемном коридорчике приемной сама изменила его и эта малость, изменение, пусть даже вызванное ею самой, давало надежду.       Ее сны были реальностью, но эта реальность не была незыблемой, она могла меняться и сейчас, Яков готов был шагнуть назад и сказать это той, что осталась там, за спиной, но он не мог. « Каждый должен делать то, что должно» - легко, так, словно ждало только этой минуты, пролетело в голове, и Яков не оглядываясь, шагнул со ступеней.       Анна осталась там, позади, в утренней сумеречной спальне, прекрасная, как нимфа и эта мысль гнала вперед все быстрее – он должен был сделать так, чтобы ее морок не стал страшной правдой.       Ладонь все еще горела. Он не хотел касаться Анны руками, ибо знал, чем это может обернуться, но даже то, что невольно коснулся, сейчас казалось знаком – это ощущение, ощущение нежной, теплой кожи, придавало сил. - Яков Платоныч…Я отопру…- тихий, невесомый тон возник из сумрака и Яков обернулся – откуда то извне, из осенних, рыжих кустов, возле ворот возник Иван. - Вы дубликат возьмите, на всякий случай…- Яков машинально подставил ладонь и холодный, на удивление маленький ключик сжался в кулаке: - Благодарю… - Да, пустое…Вас, барин, к обеду ждать?       Вопрос застал врасплох. Иван, судя по всему, обо всем знал, сделал выводы и теперь ждал ответа. Ответ заплутал в смятенном рассудке и Штольман обернулся уже за чугунным порожком: - Нет.       Иван произнес нечто невнятное, но Яков уже шагал по направлению к фыркающей в сумерках, шевелящейся и топочущей массе – нужно было взять извозчика и доехать до нужного места. - К дворянскому собранию – легко вылетело в темную спину, и мимо полетел знакомый и незнакомый город.       Он ни о чем не жалел и знал, что Анна ни о чем не жалеет. Эта мысль грела душу и давала смысл всему – прошлому, настоящему и будущему. - Анна Викторовна…завтрак сюды подать, али спуститесь? – стук повторился и Анна, не чувствуя ног, полетела на стук.       Иван имел странный вид – он смотрел словно свысока и в то же время почтительно, но эта странная смесь на его лице вызвала не менее странное – знакомое, почти забытое ощущение раздражения. - Я спущусь вниз. Петр Иванович еще не вернулся? - Я в столовой накрою…Нет, еще не видывал…       Иван сам закрыл дверь, прямо перед лицом и в душу вместе с раздражением пробралось смятение – этот человек осуждал их, не зная, не понимая, но осуждал. Этой неопределенности нужно было положить конец, здесь и сейчас и пальцы нервно дернули ручку.        «…И кольцо, я думаю, завтра тебе …не следует его надевать, то есть следует снять, на время…Но у меня есть для тебя что-то…»…- нервный, сбивчивый тон пролетел в голове и Анна слетела по лестнице быстрее ветра. Нет…следует! – мысль пролетела и исчезла и вместо нее, вслух, в согнутую над столом спину вылетело иное: - Иван, вам следует знать, Яков Платонович…мы обвенчались три дня назад.       Она тотчас пожалела о сказанном. Ей не в чем было оправдываться и незачем, но слова уже слетели и сожаление не пришло. Пришла злая уверенность.       Яков спрыгнул с пролетки, взглянул и поразился – здание дворянского собрания внезапно озарил солнечный свет и теперь, в бледных, неясных лучах утреннего солнца, этот маленький по столичным меркам, особняк, походил на дворец.       Штольман усмехнулся собственным странным мыслям, взлетел по каменным ступенькам и высокая, двустворчатая дверь легко распахнулась навстречу. Лицо, оказавшееся прямо перед глазами, было знакомым и карие, светлые глаза взглянули весело: - О, какая встреча, Яков Платоныч… - Илья…Ильич…- с запинкой вылетело вслух и сухая, жилистая ладонь крепко сжала пальцы: - Какими судьбами? Или решили таки к нам перебраться? - Нет, я по делу…Илья Ильич, вы знали Бухаринова?       С худого, живого лица слетело легкое выражение, и секретарь потянул за рукав, вдоль длинного крыльца: - А что вас интересует? Я слышал о нем, жуть жуткая, я не думал, что все так…Все посчитали, что он уехал. - Он с кем-то, водил дружбу? Близко? - Вы шутите? Он был замкнутым…сам в себе, а как пить начал, так и вовсе…- Епифанцев в самом деле, хотел помочь.       Яков смотрел в напряженно размышляющее, живое лицо и перед глазами возникло другое – едкий, плотный дым и нервный, быстрый тон – «Все, ходу…давай…» - этот человек, совершенно не зная его, вытащил его за шиворот из удушающего дымного кабинета. - Он про фотографа спрашивал…Вот что я помню. Про фотографа, Сычева, есть у нас такой господин… - Сычев? Наталья Егоровна, не его супруга? – фамилия всплыла быстро, как и имя и ответ не удивил. - Да, его, очень экзальтированная особа, следит за ним, скандалит, обвиняла в волочении за юными барышнями и все это весьма громко, город…Затонск не столица, Яков Платоныч…как вы, наверное, уже заметили… - И что его интересовало в этом фотографе? – вопрос был важен и Яков взглянул прямо в глаза Епифанцеву.        Взгляд оказался прямой, открытый и в этом открытом, умном взгляде промелькнуло нечто странное – Илью Ильича словно осенило нечто поразительное. Мгновение спустя взгляд ушел, лицо потемнело, и Яков не поверил слуху: - Так вот в чем дело…Я не думаю, что нам следует об этом говорить здесь, здесь этому точно не место. Епифанцев выразился более чем ясно и твердо. Он был уверен и в своих догадках и в словах и Яков, недолго думая, предложил: - Если у вас найдется время, я хотел бы об этом поговорить, это важно. - Хорошо…Вы здесь надолго намерены задержаться? – Илья Ильич кивнул на дверь и Яков ответил, не раздумывая: - Нет, сейчас нет, я вернусь сюда через пару часов. - Прекрасно, вы найдите меня…Мы здесь на первом этаже квартируем временно, найдите, выйдем и поговорим, здесь, рядом… - Чайная, я знаю… - Тогда до встречи…- Епифанцев приложил пальцы к околышу и слетел с крыльца. - Кровь, говоришь…- тон был задумчив и взгляд, словно застрял на том, что было перед глазами, на водовороте в чашке. - Я не понял, что это было, прямо таки остолбенел, едва услышал…ты оправдываешься, зачем? – дядя, зачем-то пытался сменить тему и Анна ответила, сцепив зубы: - Низачем. Я ждала тебя не за этим. - Да, я понимаю…И я знаю, что делать. Оставить все это. - Ччто? – изумление вылетело вслух, и взгляд взлетел с недоумением навстречу весьма серьезному, тяжелому взгляду. Анна не помнила такого взгляда.       Петр Иванович поднялся, зашел за спину, его ладони сжали плечи, и Анна услышала, тихое и веское: - Да. Ты не ослышалась. Этот человек…все его действия, сколько есть…все они делают тебя уязвимее. Подумай сама и ты поймешь, что я прав. Что бы тебе не привиделось…Завтра мы все должны ясно мыслить. Он и добивается… - Ты так думаешь?...- это вылетело растерянно.        Она ждала его ради другого, ради того, чтобы он помог понять. Сейчас дядя предлагал противоположное сути, и был в этом убежден.       Его убежденность чувствовалась по всему. В тоне, в речи и в том, как он держал ее за плечи – словно удерживая, не помогая. - Да, я уверен…прости…Послушай, Аннет…Выбрось все это из головы, поверь мне, я прав…я…- ладони исчезли с плеч и Анна повернулась на звук шагов.        Петр Иванович уже отошел к окну и то, как он стоял, глядя сквозь стекло, показало ей все – он, в самом деле, был убежден в том, что говорил. - Уязвимость, Аннет…ему нужна ты и для того, чтобы воздействовать, ты должна быть уязвимее, чем прежде. Штольман…Это держит тебя крепче любого якоря и этот человек сие понимает. Вспомни прошлое,…тогда меня не было рядом, и я…долгое время казнил себя за это, но сейчас я здесь и я уверен, что все так и есть.       Петр Иванович так и не обернулся. Он стоял, сжав кулаки, опираясь ими о подоконник и Анна, словно почувствовала его боль. Все, что он говорил, было правдой.       Мысли уже не пребывали в растерянности, они обернулись в прошлое, и время повернуло вспять. « Анна Викторовна…»- в спину полетел растерянный, полный боли, тон и холодный ветер полетел в лицо.        Она не обернулась. Она отступала от него, давясь слезами, но то была не обида – одиночество. Яков оттолкнул ее тогда, на зимнем, затонском кладбище и все, что случилось после, было результатом ее вселенского одиночества. Уязвимость. Дядя был прав, тогда она была уязвимой, но сейчас все было иначе.       Яков был здесь, рядом, он любил ее, он был с нею душою и телом, и это давало защиту. Надежную, крепкую, такую, какую можно было пробить лишь одним – ввергнув ее в мороки, заставив быть слабой. - Видишь…ты сама это понимаешь…Андрей Петрович, мы говорили с ним сегодня о тебе, он зайдет за тобой, просто ради того, чтобы тебе было легче…Штольман, он где, Иван сказал, давно ушел… - Да…ушел…Он оставил мне одну вещь и сказал, чтобы завтра я сняла кольцо, но я не стану этого делать…- пальцы скользнули под рукав и Анна, осторожно разложила на столе чудо.       Крохотные, синие капельки блеснули в неясном солнечном свете и рядом тихо, легче уже, прозвучало: - Экая…прелестная вещица…завтра ты затмишь всех…И знаешь, это…оберег, Аннет…ты только посмотри, семь камней…Можно я возьму это…Боже, какая красота…А кольцо…Ты абсолютно права, не надо все это…Конечно же, это вызовет толки, да и шут бы с ними…со всеми…Ай да Штольман, никогда бы не подумал… - Убийство, Яков Платоныч, двойное убийство…Господи, за что мне все это! – Трегубов буквально взвыл и Яков взглянул. Полицмейстер сидел, глядя в стол, и этот безучастный взгляд не соответствовал тону – Николай Васильевич пребывал в прострации.       Мысли приобретали странный оборот – убийство фотографа и его супруги выбивалось из общего фона, но непостижимым образом, было связано с текущими событиями.       Здание дворянского собрания он облетел за четверть часа и остался доволен тем, что увидеть – безопасность можно было сохранить, не привлекая особого, ненужного внимания гостей. Он вышел, доехал до управления и новости, заявленные едва ли не с порога, немного сбили мысли. Трегубов ждал его, но Коробейникова в кабинете полицмейстера не оказалось и когда, Николай Васильевич объяснил отсутствие, мысли смешались.       События, странным образом переплетались между собой, сшивая прошлое и настоящее невидимыми, но прочными нитями.       Сейчас Яков был почти убежден, что это убийство никаким образом ни было связано с Крутиным, но от этого оно не становилось менее жестоким. Странность состояла в том, что фамилию убитого он слышал буквально полчаса назад и это обстоятельство, наводило на не менее странные мысли.        Чего бы ни хотела от них вселенная и что бы она не являла в кошмарах, то, что она являла в действительности, было жутче любого кошмара. - Вам нужны люди? Берите, сколько потребуется, я поеду с вами, если позволите, невозможно бездействовать…- сказано было тихо, но твердо и Яков поднялся, ощущая странное – некое предчувствие. Оно ни было ясным и в нем не было страха, но было иное – неопределенность.       Он не терпел неопределенности. Трегубов, задумчиво добрел до вешалки и Яков шагнул к двери, выбросив из головы все – странные мысли, неуверенность и неясное, терзающее душу, предчувствие недобра. - Вы успели позавтракать? Простите, Анна…Мне не терпелось вас увидеть…Хотите, поедем к реке?- тон был осторожным и чужая рука, не менее осторожно слегка тронула рукав.        Он был заботлив и предупредителен, и он отчаянно хотел помочь, но не знал, как. Они ехали, молча, уже с четверть часа и теперь слова слетели, уже легче и проще: - Все хорошо, Андрей Петрович, спасибо вам, мне…Необходимо отвлечься…от всего…Поедем…- Клюев снова обратился тем, кем был, кем она его знала – хорошим, добрым другом и свои недавние мысли о нем, казались мелочными и глупыми. - Степан! Держись поодаль, но не более двадцати шагов! Пойдемте, Анна…Я могу называть вас просто Анна? – Андрей Петрович улыбался, глядя в лицо и Анна улыбнулась в ответ, принимая руку: - Хорошо, но условимся…Я не смогу называть вас по имени, это…для меня это странно… - Конечно…Я понимаю, для вас существует лишь одно имя…Я правильно понял? – тон звучал легко, но в нем слышалось нечто больное. Взгляд скользнул вперед, мимо высоких, желто-зеленых крон и застыл – там, впереди, плыла река. - « Вы никогда меня не простите? - Никогда!» - тогда она была иной, и Яков был иным. Она все еще пребывала в своих детских иллюзиях, а он, как всегда, был озабочен ее безопасностью. Озабочен до такой степени, что готов был от нее отказаться. - Я вчера наблюдал за ним…Он любит вас, искренне, я, честно скажу, даже позавидовал, он не спускал с вас глаз…Но, видит бог, я не понимаю его, как…при таких чувствах…Как он может подставлять вас под удар? Тон приобрел четкость, жесткость и ответ слетел сам, от неожиданности, не связавшись с рассудком: - Другого выхода нет. - Но почему?! – Андрей Петрович, забывшись, держал за плечи и Анна, вглядевшись в бледное, горящее лишь на скулах, странным румянцем, взволнованное лицо, попыталась объясниться: - Потому что этому…человеку нужна я, но он отчего-то не хочет являть себя иначе, проще…Ему нужно сделать это громко. - О Господи…Я…не знаю, что сказать, это чудовищно…       Анна отняла руки и шагнула вперед. Андрей Петрович был обеспокоен, обеспокоен за нее, но совершенно не думал о том, о ком сказал минутою раньше. Он не знал, не мог знать многого, но объяснять ему обо всем она не хотела. Под локоть легла крепкая ладонь, но легла осторожно, так, чтобы это не выглядело чем-то лишним. Клюев был другом. Он, в самом деле, искренне, хотел понять, и недавние мысли показались странными. Все было странным.       Все, что происходило за все эти дни, сейчас казалось мелочным и даже размолвка с родителями, казалась мелочной и ненужной. Все словно уменьшилось в размерах по сравнению с тем, что предстояло пережить.       Слова сложились, мысли приобрели стройность, но эта стройность казалась хрупкой – неизбежность и предопределенность терзали душу. …Я не знаю…Если все случиться именно так…Я не смогу…- она задавила последнее слово.        Это было ненужной откровенностью, но локоть лишь сжали крепче. Все объяснение не звучало долго, но словно убивало душу и лишнее вылетело само, оттуда, из ушибленной, съежившейся комочком, души. - Я…теперь я понимаю яснее…И я благодарен вам за откровенность, Анна…Я хотел бы преподнести вам одну вещь…Я приобрел ее для вас, ради вас, но…случай так и не представился, да уже и не представится, как я понимаю…- тон обрел поразительное – легкость и Анна изумленно вскинула взгляд – этот день был полон неожиданных подарков.        Андрей Петрович возился в кармашке жилета, ему было неудобно, и она отступила, окинув взглядом мир. Окружающий мир был прекрасен. Осень подобралась близко, быстро, но сегодня явила собой свое очарование. Воздух был прозрачен, так, как бывает лишь осенью и этот воздух был наполнен неясным солнечным светом и звуками. Этот мир был живым. - Анна…Примите это…Как память обо мне…Вы уедете в столицу, я понял это еще вчера и Петр Иванович мне прояснил…Я могу вас поздравить? – Андрей Петрович снова, легко, грустно улыбнулся, и Анна подставила ладонь. Он что-то держал в сомкнутых пальцах и это что-то, посыпалось на ладонь, сверкая в солнечных лучиках. Медальон почти скрылся за витой цепочкой, и Анна осторожно переложила его на другую ладонь. - Там…Я думаю, вы догадываетесь, что там…Это можно заменить на иное… - Нет, нет…Пусть будет так, как есть…- она не стала открывать медальон.       Андрей Петрович был прав, она догадалась о том, что внутри и эта догадка объяснила ей суть – Клюев таки надеялся на что-то большее, и его затаенная грусть имела под собой основание. Однако, он справился с собою, со своими чувствами и смог стать тем, кем был – другом. - Анна…к нам идет вестник и сдается мне, с недобрыми вестями…-       Клюев высказался быстро, подхватив под локоть, и Анна зажала подарок в кулачке, взглянув вперед. Сердце больно стукнуло и замерло – по аллее, не глядя под ноги, к ним летел Антон Андреевич Коробейников. - Спокойно…Анна…- сдержанный, серьезный тон долетел до слуха, но страх толкнул вперед и Анна, не сдерживаясь, выпалила этот страх прямо в знакомое, взволнованное лицо: - Яков?! - Что? Нет…Я его не видел…Анна Викторовна, мне нужна помощь ваша…Я буквально убит…Давайте присядем…- Коробейников потянул за рукав, к ближайшей скамье и над головой жестко прозвучало: - Милейший, вам не кажется, что ваши притязания переходят все границы?! Вы напугали человека и даже не потрудились принести извинения…Анна…вы, быть может, не желаете общения с этим…господином? Тогда поедем…- Андрей Петрович пытался ее защитить. Эта мысль привела в порядок волнующийся рассудок, и Анна обернулась к своему защитнику: - Нет…Я благодарю вас, Андрей Петрович, но я должна… - Вы ничего и никому не должны! – Клюев смотрел с возмущением, и Анна оглянулась – Коробейников уже опустился на скамью и всем своим видом олицетворял сказанное собой – он, в самом деле, был убит. Антон Андреевич сидел, свесив руки меж колен и глядя в землю. Он не смотрел в их сторону, он словно погрузился в свои, больные мысли и Анна отняла, жестко охваченный локоть: - Нет, Андрей Петрович...Если я могу ему чем-то помочь… - Господи боже мой…Хорошо же, но я изволю это слышать!       Тон, звучащий в спину, удивил, но Анна уже не могла отвести взгляд от потерянной, застывшей на скамье фигуры. Жалость остро плеснулась в душе, и она опустилась и взяла в свои руки холодные, поникшие кисти: - Что случилось?       Коробейников поднял взгляд, и душа обмерла – взгляд был абсолютно пустым. Антон Андреевич словно лишился души и теперь вместо прежнего, живого взгляда, на нее смотрела боль. - Полина…Она исчезла…еще вчера. Ее просто нет. Я весь город обыскал…все, что мог, но это убийство…- Коробейников говорил несвязно и вопрос сам слетел вслух: - Какое убийство? - Сегодня ночью убит фотограф Сычев…зарублен вместе с супругой, но два дня назад…моя Полина была там…я увидел это в их книге…бухгалтерской…она вчера утром забрала фото…и больше ее никто не видел…Руки выпустили дрогнувшие пальцы и едва не соскользнувший медальон снова оказался в ладони. Коробейников опустил голову, и Анна лишь сейчас осознала, что встала на ноги. Больной, потерянный взгляд ушел, и на плечи тотчас опустились ладони: - Анна…Я вас умоляю, не делайте этого, ваш дядя… - Что такое? Я сегодня ни был в управлении…опоздал…Нет, не опоздал, я ездил к вам, Анна Викторовна…Поэтому я здесь, вы должны мне помочь…- Коробейников уже вскочил и за плечи резко потянули назад: - Нет, не должна…С чего вы взяли, что произошло нечто нехорошее? А быть может, ваша пассия просто уехала? - Позвольте мне решить самой! – Анна вывернулась и отступила, едва не подвернув ногу, но не дала помочь. В голове Андрея Петровича теснилось многое, но самым важным и главным был четкий, тяжеловесный тон – Ни в коем случае, что бы ни случилось, не позволяйте ей ввязываться в чужие игры! – это было условием, с которым Миронов позволил ему эту прогулку и он знал, четко знал одно – Анне нельзя позволить делать то, на что она готова решиться.       Он видел жалость, мелькнувшую на тонком лице и видел эту решимость сейчас, но видел и знал о другом – человек, который вчерашней ночью смотрел в это лицо, не простит ему, если что-то пойдет не так. Он не простит и не заслуживает подвоха.       С этой мыслью Андрей Петрович, вышагнул вперед и загородил собой странного человека, требующего помощи. Одно это, слова - « вы должны», едва не толкнули его на необдуманное, навстречу Коробейникову, но рассудок решил иначе. Взгляд коснулся тонкого, бледного личика и Андрей Петрович едва не отшатнулся. Анна смотрела сквозь него и это знакомое выражение, испугало – он не успел.       Тонкая, серая завеса была легкой, но она не могла ее сдвинуть – рука пыталась, но эта сумрачная занавесь не поддавалась. Пальцы, снова и снова скользили, исчезая в сумраке, но не могли убрать то, что хотели. Внутри, росло напряжение и движения, легкие, странные, начали видеться, словно со стороны – чужая тонкая рука снова и снова хватала пустоту.        Пальцы леденели, рука занялась холодом, и этот холод полз вверх, к локтю, поднимался выше, но движения все повторялись. Напряжение переросло в страх, страх в ужас, послышался тихий, незнакомый смех и паника, накрыла сознание тяжело, мутно и звучно, как будто захлопнулась дверь. - Вы объясните мне, что происходит? – тон был знаком, задумчив и Яков проводил взглядом отъезжающую двуколку Трегубова: - А вы сами что думаете? - Я полагаю, завтра нам предстоит, нечто особенное…Мне следует пугаться? - А вас так легко испугать? – Яков взглянул и карие, живые глаза сверкнули в ответ. Епифанцев усмехнулся, бросил едва начатую папироску в урну и сошел со ступеней: - Пойдемте, обговорим. - Вы недоговариваете…Яков Платоныч, я такие вещи за версту чую, ну да бог с ним…Вы хотели знать о Сычеве… Итак, Сычев…ловелас и пройдоха, с дурной славой, но отменный знаток своего дела, лучший фотограф в городе…был, как мы с вами уже знаем. Он снискал себе славу хорошего фотографа...но дурную репутацию…ходили слухи, что был охоч до молоденьких барышень, когда здесь всех и вся лихорадило, бордель приказал долго жить и этот господин, пустился, во все тяжкие…Супруга скандалила, следила за ним повсеместно, но его это волновало мало, но…        Илья Ильич и без того говорил тихо, но теперь тон снизился до громкого шепота и Яков невольно повторил жест собеседника – склонившись ближе. - И вот представьте себе, внезапно, на какое-то время скандалы поунялись, время это было недолгим, но сам факт казался странным тогда, и кажется странным теперь. - Когда это случилось? – Яков откинулся назад, на спинку стула и ждал ответа. История выглядела странно и внутри, словно что-то замерло в ожидании, ожидании чего-то очень важного.       Епифанцев, похоже, сам был весьма взволнован своим рассказом – он нервно, в который раз за весь разговор, прикурил и дым, выпущенный на волю на мгновение исказил его лицо. Этот человек воспринял то, что сказал он сам, весьма спокойно, он понял, что предстоит охота, но не знал всего – говорить ему обо всех тонкостях дела, Яков не мог. Это обстоятельство отчего-то грызло душу, и избавиться от него, было сложно. Илья Ильич закашлялся, нервно смял окурок и поднял взгляд: - То, что я вам сейчас скажу, покажется вам…Не знаю, чем покажется, но…мне жаль Бухаринова. Я не знал о его судьбе, как все прочие, но сейчас я думаю, что…Впрочем, давайте выйдем на воздух…-       Епифанцев моментально вскочил и даже не оглянулся. Он знал что-то, о чем понял недавно и это знание, терзало его душу, это Яков понял отчетливо. - Аннет…Да бога же ради, Андрей Петрович, ехали бы вы лучше за доктором, я, как знал… - Петр Иванович, я виноват, но я не думал, что все случиться вот так, за мгновения… - Я…хотел бы вас попросить…Если Анна Викторовна о чем-то скажет… - Подите вы…Антон Андреевич, куда угодно, хоть к богу, хоть к чертям… - Господин Клюев! Я попросил бы вас! - Антон Андреевич, право слово…Вас, я думаю, давно обыскались, я пришлю вам записку в управление, если что-то… - Благодарю…Мне и в самом деле…Хорошего вечера, господа… - О господи, он в своем уме? - Вы бы ехали, голубчик, вместо записок, так быстрее будет… - Хорошо, я уже в пути… - Вы уверены? – обвинение было тяжелым, настолько, что Яков был рад тому, что визит к высокому начальству, случился раньше, до того, что он услышал сейчас. - Как я могу быть уверен…но отчего-то я думаю, что я прав…Пойду я, пожалуй, Яков Платоныч…Доказательств нет и не будет…Бухаринова, однако, жаль…Видимо, он хотел увезти доказательства с собою…да не вышло. А это убийство нынче ночью…лишь подтверждение. Вот и все. Так или иначе, этим занимается полиция и вам это дело не по рангу.       Он снова был прав, этот хороший, неравнодушный человек и был прав в выводе. Дело было жутким. Доказательств причастности не было, и Яков не знал всех обстоятельств дела. Если убийство было обставлено, как грабеж, то это, в самом деле, было делом полиции. Ответить, однако, следовало, и Штольман произнес в пространство: - Я обещаю вам, что это дело не останется без внимания, но только после…всего. - Да это-то понятно, завтра, как говорит шпана, будет большой шухер…- он снова усмехнулся, этот живой, неравнодушный человек и Яков попытался высказать то, что грызло душу: - Вы не приходите завтра, не надо. - Да что вы говорите? А кто же будет тянуть вас за шиворот? Нет уж, любезный, я имею право там быть, как и любой другой, мне интересно будет на все это посмотреть…- тон внезапно обратился злым и Яков взглянул.       Епифанцев смотрел мимо – на желтые, высветленные солнцем до золота, кусты и Штольман понял, что сказать больше нечего. Все завтрашнее действо сейчас, здесь, в свете того о чем поведал Илья Ильич, выглядело не просто зловеще – это выглядело странным и страшным карнавалом. - Завтра посмотрим…на весь этот цирк, до встречи, Яков Платоныч! Епифанцев уходил, быстрым, легким шагом и душу грызть перестало.       Здесь, сейчас, Яков понял, что лишние знания не добавили бы в душу этого человека ни страха, ни прочего, он все равно пришел бы и сделал, если придется, ровно тоже самое, как тогда – схватил за шиворот незнакомого человека и выволок вон, оберегая и спасая.       Все, что нужно было сделать, на сей момент, было уже сделано. Ему нужно было снова вернуться туда, присмотреть за тем, насколько все надежно и самому проверить все запоры и замки, но это можно было сделать позже. Сейчас он знал, куда следует отправиться и знал, что все это нужно сделать сегодня, ибо завтра могло закончиться чем угодно.       Он шел и думал обо всем одновременно, но эта странность не угнетала, напротив, все, связанное между собой складывалось в стройную схему, а не связанное отдельно, так, словно некая папка лежала перед глазами.       Петр Иванович вытолкал за порог всех ненужных и прикрыл дверь. То, что случилось, было необъяснимо, но не это терзало душу – он не должен был позволять эту прогулку. Он не мог предугадать всего, но должен был попытаться предвидеть события. Он просчитался и обманул сам себя. Петр Иванович не знал, как посмотрит в глаза человеку, которому обещал иное, но страшно ему не было, было стыдно. Он не сказал Коробейникову, где искать Анну, но тот очевидно догадался сам, и это обстоятельство обернулось драмой.       Тишина стала иной. Она уже не казалась пугающей, абсолютной и он рванулся на эти живые звуки, не чувствуя ничего, кроме облегчения. Анна уже не пребывала в трансе. Тонкое личико порозовело, выглядело живым, и Петр Иванович замер, вглядываясь в родное лицо. Анна дышала совсем иначе, не поверхностно, пугающе, а легче, но глубже и облегчение снова прокатилось внутри – также легче. - Она другая…она не та, что он думает…Он не дал мне увидеть…- Анна говорила тихо, но ясно и Петр осторожно опустился на постель и взял в руки накрепко сжатый, острый кулачок.        Анна так и не разжала пальцы и это пугало не меньше всего прочего. Клюев и вовсе, был убит произошедшим, он готов был покарать себя и его, довольно сложно оказалось сдержать по отношению к Коробейникову.       Петр Иванович не ожидал от этого мягкого, спокойного человека подобного проявления гнева и сейчас, глядя на тонкую, змейкой струящуюся цепочку из намертво сжатого кулачка, вспомнил странное, что услышал полчаса назад – Убил бы на месте, гаденыша. Антон Андреевич, к счастью, не услышал этих слов, он влетел в спальню минутой позже, но сейчас Петр Иванович внезапно ощутил странное – он стал увереннее в завтрашнем дне.       Вселенная явила Анне кошмар, и он был прямым указанием на то, что могло случиться, но и то, что все они – Штольман, Клюев, этот мальчик Соломин и он сам, Петр Миронов, тоже будет там, рядом, давало некую призрачную, но надежду. Анна видела что-то, чего еще не случилось в физическом смысле и это что-то могло, имело свойство меняться, это он, Петр Миронов, знал и был в этом не просто уверен – убежден. - Я не могу сказать с уверенностью, тела требуют дополнительного осмотра, но одно сказать могу…Я почти уверен, что все эти три убийства дело рук одного человека…Яков Платоныч…Я должен вам сказать…- слова внезапно закончились и Александр Францевич взглянул Штольману в лицо. Его отвлекли от осмотра тел запиской, и он поспешил выйти, но явления Штольмана предугадать не мог. Огласить текст записки было нужно и слова, начали медленно, словно выползать наружу: - Мне прислали записку…Анна Викторовна, с ней… - Что?...- Доктор никогда за всю свою жизнь не видел подобной реакции и внутри похолодело – лицо Штольмана за мгновение осунулось и обратилось белым. - Я думаю, они запаниковали и только… - Что случилось…Где это случилось? – доктор никогда не видел этого человека в таком состоянии.       Это ни было растерянностью, это было чем-то иным, таким, чему названия он не знал. Мысли спутались, на языке завертелось нечто, уже высказанное, это казалось глупостью и Александр Францевич запинаясь, произнес хоть что-то: - Яков Платоныч…Давайте поедем вместе, там, на месте и разберемся…       Его слова явно не долетали до сознания человека напротив, и Александр Францевич попытался собраться, кто-то в этом мире должен был оставаться в ясном уме. Аргументы нашлись, расставились по местам, и доктор подхватил тонкое, холодное запястье. - Доктор! Я приехал сам, Анна Викторовна… Запястье вывернулось из рук, и доктор услышал полный гнева, тихий, леденящий душу, тон: - Говорите… - Мы поехали в парк, к реке…Я хотел лишь…Но явился Коробейников, начал говорить, что Анна должна ему помочь… - Какого черта…- тон был бесцветным. Штольман отпустил Клюева, отступил к окну, и в воздухе зависло напряжение. На Андрея Петровича жалко было смотреть – он смотрел в спину Штольману, и на лице его читалось раскаянье. - Господа…Давайте не будем впадать в трагедию, поедем…Я думаю, все не так страшно, как кажется…Яков Платоныч, вам ли не знать… - Это случилось за мгновения, видит Бог, я этого не хотел, я просто не успел…- Клюев ответил на его тираду живее, но высокая фигура у окна не шевельнулась.       Андрей Петрович снова взглянул туда, к окну и Александр Францевич остановил его, схватив за рукав и указав глазами на дверь. Клюев замер в недоумении и тут же высокая, замершая, будто фигура резко качнулась, шагнула и вылетела в распахнутую дверь. - Ничего, он отходчивый…Я немного знаю его, пойдемте, голубчик…- Клюева пришлось дернуть за рукав, и взглянул он не менее недоумевающее, чем прежде. Доктор легко подтолкнул в спину, словно задеревеневшую фигуру и высказался, тихо, но веско: - Пойдемте, Андрей Петрович…Как сядем, я советую вам тотчас изложить детали, поверьте, это на благо…и вспомните все, от первого до последнего слова… - Все?...- растерянный тон показался странным и доктор, уже взглянув вдоль длинного коридора, позволил себе выразиться легче: - Все о самом инциденте. - Я все понял, это…не ваша вина… И я думаю вы правы, доктор…передайте ей…Впрочем, нет, не надо…- эта разорванная, тихая речь донеслась до слуха и Андрей Петрович едва на вскочил, но крепкая ладонь вовремя ухватила за предплечье: - Не надо. Надо молиться всем богам, чтобы от Коробейникова не осталось мокрого места…- тон был серьезным, но легким и Андрей Петрович, все еще глядя вслед летящей высокой фигуре, смог высказаться так, как вышло: - Вы думаете, доктор… - О чем? О Коробейникове? Нет, не думаю. Он сам виновен в своей глупости, и я уверен, что ничего с ним не приключится. Эта девица…странно, что он к ней настолько проникся, она, разумеется, мила, но от нее за версту разит…чем-то неискренним…впрочем, я не удивлен.       Картинка перед глазами изменилась и точно стала соответствовать внутреннему состоянию – над городом невесть откуда, собрались тучи и внутри, ровно также, стало мрачно. Доктор пытался казаться легким, но Андрей Петрович чувствовал эту его напускную легкость и это ощущение, также не добавляло света.        Штольман выслушал его обстоятельную речь, но то, что он выскочил на улицу, поразило. Андрею Петровичу жутко было наблюдать реакцию на страшную новость, но он не мог понять, как, человек, настолько тяжело принявший это, мог не поехать с ними. Это казалось несправедливым по отношению к Анне. Анна же любила этого странного человека, мало того, что они тайно обвенчались, эту любовь было видно, но сейчас ему и это казалось чем-то странным, недоступным пониманию. - Вы плохо их знаете…У вас было очень мало времени и он уверен, что она уже пришла в себя, только поэтому его здесь нет. Штольман человек действия и всегда был таким…и дай бог, будет…       Доктор оборвал себя, но Андрей Петрович понял, о чем он хотел сказать. Это не касалось характеристики Штольмана, это касалось иного, темного, того, что предстояло. - Приехали, Андрей Петрович…Вы пойдете со мною, или останетесь у себя? Вопрос был важен и внезапно, здесь, Андрей Петрович осознал, что там, в уютном особняке Мироновых сейчас ему не место.       Яков знал, что найдет Коробейникова. Он просто знал это, и его не занимало, с чего его посетила эта уверенность. Эта уверенность была злой, летящей, натянутой, как стрела и эта стрела готова была сорваться в любую секунду. Он был не просто зол, он был в ярости, и сейчас его совершенно не волновало, как и каким образом, эта ярость обрушится на виновного. Коробейников не получил того, с чем явился, но два слова, так и застряли внутри, неким рычагом, держащим тетиву – « Вы должны мне помочь».        Клюев коротко, но очень ясно, поминутно разъяснил произошедшее, и реакцию Анны описал также – четко и по существу. « Она побелела, словно застыла, от нее повеяло холодом и она словно пыталась куда-то попасть, руки…пальцы руки, они как будто пытались что-то сдвинуть, но у нее не выходило и она мучалась…я видел это ясно…А потом она упала, как будто землю выбили из-под ног».       Он словно видел это сам, и ярость, полыхнувшая внутри, толкнула выскочить на мостовую. Он знал, был уверен в том, что доктор прав и Анна не пострадала настолько, насколько показалось Клюеву, но сам факт всего этого и сам человек, обратившийся к Анне за помощью, это не укладывалось в сознании. Человек, ставший тем, чем он стал, имел наглость, мало того, что просить о помощи, но и требовать.       Ноги сами несли туда, куда следовало – Яков вылетел на узкую, тихую улочку и не понял себя. Там, впереди, он увидел того, кого искал, но стрела не вылетела вон, тетива натянулась и ярость взлетела в низкие, осенние тучи.        Коробейников был жалок. Антон Андреевич сидел на завалинке, возле входа в книжную лавку и, судя по всему, ему было глубоко безразлично все – убийство фотографа, то, что он пропустил весьма важное собрание и все в целом. Он сидел, привалившись к стене, закрыв глаза, и Штольман снова вспомнил тихий, отрешенный тон Клюева – « Он выглядел убитым, просто убитым и Анна, она его пожалела, я видел это…».       Сейчас, здесь, стоя на залитой тенью улице, Яков жалел не Коробейникова, ему было жаль иного. Он остро, почти физически, ощущал сожаление и свои, собственные, злые недавние мысли по отношению к себе, вызывали стыд – он должен был предостеречь Антона Андреевича. Собственная обида и злость не дала ему высказать бывшему союзнику в лицо нелицеприятную, но важную правду об этой барышне, но он не смог побороть своих, собственных демонов.       Антон Андреевич не слышал его шагов и не чувствовал взгляд. Он был совершенно, глухо отрешен от окружающего мира и Яков опустился рядом. Он не знал, почувствовал ли Антон Андреевич его присутствие, но слова уже сложились и вылетели, не в лицо, вовне: - Я не стану вас утешать, но…Я не думаю, что ради всего этого стоило искать встречи с Анной…Эта девица того не стоит… - Откуда вы знаете, кто и чего стоит…ваша высокомерность… - Высокомерие…Вы ошибаетесь, это опыт. - Не надо меня поправлять…- Антон Андреевич не вспылил, тон был странен, в нем сквозила не злость, но тоска и Яков попытался сменить тему. Не для того, чтобы прояснить, а ради того, чтобы отвлечь: - Отчего вы решили, что ее исчезновение связано с убийством, и каким образом это может быть связано? - Я не знаю…Я просто чувствую это… - Ах, чувствуете…- внутри, медленно, снова начало разливаться нечто темное и Яков попытался это погасить, но оно уже вылетело вслух – Вы давно…пылаете страстью? - Зачем вы пришли? Поиздеваться, выказать мне ваше пренебрежение, так не утруждайтесь, я и сам не рад…Что вы явили полицмейстеру? Какую-то из ваших секретных тайн? Оо…я могу себе представить…       Коробейников шевельнулся и поднялся – тяжело, словно разом постарел. То темное, что явилось, снова улеглось, ушло в глубину, и Яков поднялся и высказался в спину уже уходящей фигуре: - Антон Андреич…я предлагаю нейтралитет…снова…Не Анна причина вашего неприятия, я прав? Вы полагали, что я каким-то образом повлияю на ваш авторитет…Поверьте мне…Мне нет никакого дела до этого города в частности и до карьеры здесь…в целом.       Коробейников остановился, но не обернулся. Он словно замер на месте и Яков кожей ощущал, что попал в цель, высказав то, что было на самом деле. - Давайте поговорим…Ради прошлого…- он сам шагнул следом, не слишком надеясь на успех. Здесь, сейчас, все, что случилось за эти несколько дней, особенно касательно отношений с начальником сыскного, показалось мелким, нелепым и мелочным.       Антон Андреевич качнулся и обернулся. Он не шагнул навстречу и его лицо изменилось мало – тусклый взгляд карих глаз не ожил, но это все же было чем-то живым. - Я не стану оправдываться…Она много для меня значит и ваши вопросы…странны…Но я…готов…Я был в управлении, только что, Николай Васильевич просветил меня в общих чертах, все в самом деле так, как он явил? - Да…Мне нужно вернуться в дворянское собрание, поедем… - Поедем…- Коробейников отозвался тихо, словно в трансе, пребывая в своих, снова темных размышлениях и Яков внутренне чертыхнулся, но вслух вылетело иное, вслед скользящей мимо пролетке: - Эй, любезный!       Взгляд легко, словно не было тяжести в душе, скользнул вокруг и остановился на родном лице. Дядя сидел на постели, близко, но смотрел мимо. Он был погружен в размышления и взгляд снова облетел комнату. Сознание было ясным. Она помнила все, до мельчайших подробностей и то, что говорил ей этот, сидящий рядом человек, снова возникло внутри.        Он оказался прав. Ей не следовало даже касаться того, что являла душа. Этого нельзя было делать сегодня, и нельзя было позволить этому явиться завтра, но не вселенная, не только она сказала ей об этом. Она сама оказалась права – девушка из книжной лавки была связана со злом и именно оно, зло, не дало ей увидеть, помочь Антону Андреевичу. Жуткий, торжествующий смех снова возник внутри, и Анна вздрогнула – этому нельзя было позволять являться в душу.       Она знала, чье присутствие могло изгнать, отогнать зло, но Яков ясно сказал о своих планах, и она не могла понять, зачем, почему он принял такое несправедливое решение. Взгляд смутно угадал нечто странное, темное и Анна поднялась на постели, не поверив глазам. - Аннет…ну слава богу, милая, как ты? Твоя рука…- теплые пальцы обхватили намертво сжатый кулак, и Анна взглянула на это, странное, словно чужое.       Там, в углу, возле ширмы, стоял саквояж Штольмана и рядом, словно в ожидании хозяина, углом, сверху, лежала трость. Это неожиданно поразившее душу нечто так и стояло перед глазами, но боль оказалась сильнее удивления – пальцы ломило от напряжения, но разжать их она не могла. - Господа, я не встретил никого там, внизу, Иван сказал, что вы здесь…Анна Викторовна, что такое? – тон, знакомый, живой тон доктора ворвался в мозг, и Анна подняла взгляд: - Я не могу…пальцы… - Петр Иванович, позвольте…- кулак, замерший, источающий боль оказался в большой, теплой ладони и Александр Францевич прогудел, опуская это на постель: - Ну, это мы сейчас поправим, но тогда вы уснете, увы…Я не стану…только пару капель…- он уже подступил снова и Анна увидела крохотный, знакомый стаканчик. - Это спазм, Анна…это результат обморока, вы же сами понимаете, чем это может грозить…не упрямьтесь…- подушку под головой ловко подхватили и Анна сглотнула воду.        Вкус был странный, но боль мгновенно начала уходить, как и сознание. Взгляд поплыл, очертания предметов размылись, заплясали в этом плывущем мире и голос, знакомый, вселяющий уверенность, прогудел, по-доброму, легче: - Ну вот, видите…все решаемо… - Это очень странно…Я вижу этакое в первый раз… - Ничего странного в этом нет, уверяю вас, пойдемте, я все объясню внизу…Теперь она проспит минимум час, а то и два… А что там было, в кулачке?       Мир ускользал, обращаясь иным – ярким, веселым, странным и этот мир был живым. Крохотные огоньки плыли вокруг, оборачиваясь чем-то легким, летящим и это легкое, она узнала. Снег…- изумленно слетело с губ и душу накрыло ощущение – легкое, живое ощущение счастья. - Получается, открытым останется только центральный вход, лестница и черный выход…и вы полагаете эти меры достаточными? Не проще ли было… - Что? Водить Анну по городу, как на ярмарке, предлагая время от времени оставлять ее одну? - Ну отчего же вы так утрируете? – Антон Андреевич взглянул в лицо и моментально отвел взгляд.       Они стояли в огромном по местным меркам, холле дворянского собрания и Яков еще раз окинул взглядом пространство. Холл был большим и то, что в нем не было хоть какого-то подобия тамбура, не было благом.       Обе высокие двери центрального входа распахивались прямо в пространство и если зло, и имело бы наглость завиться сюда именно так, оно тотчас попадало внутрь. Над головой, на высоте, по меньшей мере, пяти метров висела люстра. Огромная, дорогая, вид ее отчего-то напомнил люстру мариинского театра, и это странное сравнение снова вызвало недавний, до странности злой тон – « Поглядим на этот цирк».       Две лестницы с обеих сторон охватывали холл и сходились вверху, короткой, непрерывной балюстрадой и за этой белой балюстрадой сиял зал. Обе высокие двери, повторяющие центральный вход, были распахнуты настежь и там, наверху происходило движение. Слух улавливал эти звуки и Яков знал, что они собой представляют – там, в глубине зала второго этажа, собирался оркестр. - Музыканты прибыли…сейчас начнется…- Антон Андреевич произнес это скорее недовольно и Яков быстро взглянул во все еще мрачное лицо, но не сдвинулся с места – он хотел услышать звук. Он сам себе не мог объяснить, зачем ему это было нужно, но упрямо стоял на месте.       Звуки, странные, скребущие и стучащие, прекратились, и музыка полилась из распахнутых дверей, тонко, нежно и невероятно красиво. Звуки рояля стройно подхватывала скрипка, ей вторил альт, и Яков снова ощутил то, что уже являлось, странное, не связанное с темным – ощущение времени. - Яков Платоныч…выйдем…здесь невероятно душно, дышать буквально нечем, что же будет завтра…- звучало это мрачным диссонансом на удивление светлым мыслям и Яков, все же шагнул к выходу. Они провели здесь долгие три часа, но это время не прошло даром. Они проверили все двери, заперли все замки и все коридоры.       Это здание имело удачную планировку – у него было два входа извне, все остальное касалось лишь внутреннего, и теперь Яков был уверен, что зло явится через черный ход. Выход на черный ход располагался в дальнем, левом углу огромного зала и именно через него в зал сейчас явились музыканты. - « Помилуйте, Яков Платоныч, ни к чему пугать горожан, на входе достаточно одного городового, не думаете же вы, что этот человек будет иметь наглость явиться через парадный вход?» В этой утренней тираде губернатора был смысл, но сейчас при воспоминании об этом человеке, Яков почувствовал, что и в самом деле, стоило выйти на воздух.       Здесь, на широком, невысоком крыльце, было сумеречно и ветрено. Погода испортилась еще днем, но сейчас эта свежая сырость, показалась приятной – Коробейников был прав, там, внутри, отчего-то стало душно. - Неужели нет иного способа вычислить это…я с трудом могу назвать это человеком, это зверь…в человеческом обличии, демон из преисподней…       Коробейников оказался до странности похожим на своего двойника из прошлого и сейчас, эта фраза прозвучала ровно так, как это было когда-то – удивленно и по-детски, но возражать, как и вовсе говорить о чем-то, не имело смысла. Они и в самом деле словно вернулись в прошлое, но причина этому была иной – не собственно предстоящее занимало Антона Андреевича все это долгое время, все это время он пытался занять себя и отвлечься от своего, больного и страшного. - Я пойду, пожалуй, мне нужно проверить кое-что…Дойти до доктора… - Я уже был у него, он говорит, что почти уверен в том, что Бухаринова и Сычевых убил один и тот же человек…Антон Андреевич, дело это весьма… - А вам это все зачем, Яков Платонович? Вы же сами сказали…ни город, ни карьера вам неинтересны…Я одного, уяснить не могу, как вы можете так легко…пойти на поводу этого…этой дьявольской сущности, зачем? Я не понимаю, зачем…       Он так ничего и не понял, Антон Андреевич Коробейников, начальник сыскного отделения и бывший союзник. Он пропустил мимо ушей все его объяснения о сущности зла и повторяться снова, тоже не имело смысла.        Прошлое невозможно было обернуть вспять и Коробейников, вернулся в то, чем он сегодня его нашел – апатичное, погруженное в свои личные переживания, несчастное существо. В нем было много хорошего, в Антоне Андреевиче, но, то хорошее, что Яков помнил, словно скрылось и потускнело под толстым слоем пыли прошедших лет. - Затонск не деревня, Антон Андреевич…помните, вы как-то сказали об иголке в стоге сена, так вот вспомните…ее невозможно отыскать, ее можно только притянуть, как мотылька на свет… - Так иголка или мотылек? – Коробейников усмехнулся, тускло, без злобы и Яков обернулся уже внизу: - Честь имею. - Да встречи, Яков Платоныч…Анне…передайте мои извинения…       Яков шел по знакомым улицам и чувствовал странное – он никогда прежде, в те, далекие годы не замечал за Антоном Андреевичем равнодушие. Он мог быть разным – наивным, нелепым, смешным, но никогда, ни был равнодушным. Он был чутким, отзывающимся на чужую боль.        Или казался таковым…- это вылетело вслух, в серую сумеречную взвесь и Яков сдернул с головы котелок – он не хотел верить самому себе и здесь, сейчас, ему снова захотелось того, что он уже ощущал этим вечером – холодного, сырого ветра. Ему стало душно, здесь, сейчас, на улице посреди осеннего парка и дело было не во внешнем – душно было душе.       Пальцы с силой, жестко прошлись по лицу, рука опустилась, и Яков вдруг понял, насколько ошибся. Он ошибся нынешним утром, решив сегодня, вернутся к Милцу и увидеть Анну уже там, завтра, в огромном, сверкающим паркетом зале.       В ладони не было привычного, утром он начисто забыл о непременном атрибуте своего бытия и эта мысль быстро, почти бегом, погнала прочь. Мало того, что он не мог ждать явления доктора один, в пустом крохотном домике, он имел повод если не вернуться, то увидеть Анну сейчас, сегодня. Мысли летели быстро, и они были странными. Вовне, вслух, вылетела усмешка и вслух же, выскочило нечто легкое, но уничижительное: - Вы идиот, господин Штольман… - ему не нужны были поводы.       Повод был здесь, рядом, он отсвечивал в сумраке теплым, живым светом и мысли о поводах вызывали уже не усмешку – смех.       Он не мог позволить себе многого – снова остаться с Анной, явить обществу их тайное венчание, но мог позволить встречу. Любую – короткую, длинную, неважно, ему просто необходимо было видеть любимое тонкое личико, ощутить теплый, любящий взгляд и вернуть все это своим.