Реабилитация

      Тихое, нежное вступление клавишей подхватила скрипка, и вальс поплыл, заскользил вокруг. Стройное, хрупкое тело под руками казалось невесомым и синие, огромные глаза на тонком личике сияли восхищением. Он не мог отвести взгляд. Он, словно тонул в этих глубоких, синих озерах и вдруг под ногами качнулся страх, страх качнулся и отразился в потемневших, обратившихся омутами, глазах.       За окном, за тонкими, складками штор заклубился дым, далеко, странно. Дым летел в лунном свете плотными, грязными клубками, среди черно-серого месива взлетел желтый язычок пламени и душа ужаснулась осознанием потери. Взгляд, в испуге, метнулся назад, но тонкая, стройная фигурка оказалась слишком далеко – он не мог ее догнать. Он знал, что не успеет, и знал, что там, вдалеке, ей не угрожает опасность.        Опасность была здесь, рядом, на расстоянии пяти шагов и он понял, осознал, что нужно сделать здесь и сейчас. Черная тень попыталась отшатнуться, исчезнуть, но он успел – зло испарилось, но вместо него пришла боль. Она росла внутри, не давая мыслить, дышать и жить, отдавалась в пальцы, в грудь, застучала в висках и этот дробный, тупой звук с каждым новым ударом становился все громче, больнее, жестче, словно удар хлыста. Боль сдавила мозг, сжалась, словно пружина и ударила изнутри.       Взгляд мутно облетел сумрак, и Яков сел на постели, ощущая крупную, тяжелую дрожь. Это ни было знакомой, отвратительной дрожью слабости, это было иным – тем, что явилось только что.       Сон был реален. Он помнил все свои ощущения и сейчас вспомнил еще одно – прощальный свет синих глаз. Анна, словно прощалась с ним, там, во сне. Он оставил ее одну посреди огромного, пустого зала и сейчас в неясный, стучащий болью рассудок, явилась досада – он не должен был так поступать с ней, это было ошибкой.       Это, первая, рожденная словами, не ощущением, мысль, была странной и взгляд прояснился. Все это было сном – за окном струилось утреннее солнце и взгляд быстро, словно пугаясь, взлетел и замер – мир не изменился, он, как и прежде, отсчитывал секунды, но сейчас это ощущение времени внезапно стало осязаемым – здесь, сейчас, ему захотелось обернуть время вспять. Обернуть и вернуться во вчерашний вечер, почувствовать под губами нежные, желанные губы и позволить себе все – все, на что он вчера не имел прав.       В голове стучала уже не боль, но не страсть – это было тем, что стучало там, вчера, в полумраке мироновского холла и Яков не знал названия этому ощущению. Все это было похоже на тот, первый, самый долгий, самый глубокий поцелуй, танец не губ, а душ и он помнил его все эти долгие, темные годы, помнил и ощутил это вчера так, словно и не было этих злых лет.       Это уже не было сном. Сознание понимало это, но не уловило тонкую, неясную грань. Тело еще плыло в танце, темные, светящиеся восторгом, глаза, все еще смотрели в душу, но это уже не было сном. Это было явью, воспоминанием и Анна не спешила открыть глаза.       В ней уже не было страха. Вчера Яков вернулся, он изменил свое решение, и ей неважно было, почему. Он явился почти тотчас, как она спустилась вниз и до столовой она дойти не успела – она узнала эти быстрые, спешащие шаги и успела лишь повернуться и шагнуть навстречу.       Разговор трех людей в столовой не прервался – они просто не услышали и руки, холодные, чуткие руки, коснулись лица. Он целовал ее ровно так, как когда-то давно – долго, так, словно не мог остановиться, так, словно хотел утолить вселенскую жажду, и она отвечала, до боли, до упоения, ощущая одно – этот поцелуй ни был рожден тьмой, он был рожден светом.       Яков отпустил ее через вечность и сейчас, это не казалось метафорой – это было тем, что она чувствовала, едва горячие губы прекратили свой неистовый танец.       Он поцеловал ее снова, легко, нежно, куда-то в уголок горевших губ и засмеялся – тихо, прямо в ухо, прижимая ее к холодному пальто.       Они почти тотчас шагнули на звук голосов, молча, без слов и сейчас это тоже казалось таинством – одним на двоих, их, личным, таинством единения душ.       Общество встретило шумно. Все задвигались, заговорили и даже то, о чем заговорил Яков, не изгнало поселившийся в душе свет. Штольман заговорил о том, о чем обещал, но слух плохо улавливал суть – она не могла отвести взгляда от его лица. Яков словно светился изнутри и то, о чем он говорил, не являло того, о чем он думал – это она ощущала не рассудком, душой.       Он закончил объяснять, со всех сторон посыпались вопросы и когда все детали были оговорены и вопросы исчерпали себя, она поняла, что сейчас он поднимется и уйдет, но это уже не вызвало протеста – этот поцелуй, там, в сумеречном холле, словно стер, снял с души остатки груза, груза неопределенности.       Анна не знала, отчего так вышло, но сейчас душа снова, как вчерашним вечером, воспарила и не упала вниз. Ей уже не нужны были твердь под ногами и равновесие – все это, все эти недавние мысли исчезли вместе с легким касанием губ и внутри снова, мягким, неясным маячком света, загорелась надежда.       Она не пылала ярко, нет, это был осторожный, но непрерывный свет и взгляд оценил этот свет в реальности – из окна щедро, широко, лилось солнце.       Птичий гомон долетел до слуха, Анна поднялась и подступила к окну – за окном щебетал, шелестел и неясно громыхал знакомым, стучащим звуком колес, окружающий мир. Он не мог закончиться по велению зла, не мог, не имел права и мысли, ясные, светлые, как этот мир, понудили к действию.       Залитая солнцем дверца шифоньера распахнулась, и Анна замерла, вглядываясь в свое личное чудо. Это платье, подаренное Женей Львовой, ни было подвенечным, оно было именно тем, как она его назвала – для особых случаев – и сегодня был именно такой день, особый, особенный. - Все будет хорошо, ангел мой, да приснятся тебе легкие сны… - пролетел в голове вчерашний дядин тон и свой, собственный, легкий ответ, явился вместе с ощущением струящейся, легкой ткани под пальцами – Аминь.       Это слово легко вылетело навстречу простому, доброму напутствию и сны в самом деле оказались легкие, о легком.       Это было очень похоже на один из ее первых снов – танец – легкий, красивый, ошеломляющий и светлый.        Она просыпалась, глядя в темные, светящиеся восторгом глаза, засыпала вновь, и танец снова плыл вокруг, внутри, населяя душу светом любимых глаз. - Яков Платоныч…что так рано? Не спится? – доктор вошел, задал вопрос, но Яков обернулся не сразу – он не знал ответ.        Ему редко снились сны, а если и снились, он забывал о них до завтрака, но этот сон не выходил из головы. Он был ровно таким, как некое странное видение в поезде, но понять, что это было тогда и что было нынешним утром, Яков понять не мог.       Сон был слишком реальным для сна, но и, ни был явью. Это странное видение и тогда и сейчас, было полно ощущений, но не имело деталей, четких, ясных, таких, какие можно было хоть как-то привязать к действительности. - Сон дурной…только и всего…- мысли вылетели вслух и досада, словно вылетела также, оттуда, из странного морока. - Сон? А вот мне не снятся сны, увы…Или я их просто не помню…Сны, Яков Платоныч, это всего лишь результат работы мозга. Мозг накапливает впечатления и выдает их…в разных видениях.       Доктор, как водится, объяснял все легко, просто, со своей, материалистической точки зрения и на душе немного, но полегчало.       Милц уже возился у стола, нарезая хлеб и Яков, опустился на стул. Нужно было забыть, выбросить из головы свои странные, несвойственные мысли и занять себя иным – нужным и важным.       Разговор был не для завтрака, но полученная вчера срочная телеграмма не вызывала двусмысленности – дело об убийстве баронессы поручили ему. - Вы явно, хотите о чем-то спросить…Бросьте, Яков Платоныч…мы можем говорить на любые темы, я не брезглив, знаете ли… - доктор аппетитно захрустел бутербродом и Яков отпил кофе и откликнулся: - Что вы думаете об орудии убийства? - Фотографа? А что там думать…топор, Яков Платоныч, банальное орудие, но…весьма часто фигурирующее…увы. - Нет, баронессы, мне нужен ваш отчет, бумаги я уже забрал в управлении… - Ах, вот оно как…- Милц замолчал и Яков вскинул взгляд – доктор задумался и эта задумчивость, оказалась долгой.       Вчерашним утром губернатор ясно дал понять, что дело об этом убийстве следует раскрыть в кратчайший срок. Яков знал имя убийцы, но ему нужны были факты и доказательства и даже не ради долга, не в первую голову. Все это нужно было понять и ясно обозначить ради Анны. Он знал, насколько больно сказалась на ней эта потеря, и был уверен, что Анна не успокоится. Ее решение не ввязываться, было лишь временной отсрочкой и если они ошиблись и Крутин решил отложить исполнение конца игры, то вмешательство Анны было вопросом времени.        Вчерашней ночью доктор высказался об орудии убийства весьма размыто, странно и это само по себе, казалось странным – этот человек редко ошибался с определениях и выводах. Нужно было сейчас, общими усилиями, попытаться понять и нащупать точку отсчета. Яков чувствовал, что именно в этом, в определении орудия убийства кроется разгадка этого странного и страшного дела.        Вчера он вернулся сюда, в маленький домик доктора и перелистал все, что забрал из управления. Странностей было много, но их связывало нечто общее и это общее имело отношение к заданному вопросу. - Давайте так…Я расскажу вам о деталях, и мы попытаемся понять суть. - Да, да, я весь внимание и я расскажу вам о своих…странных наблюдениях…- доктор отчего-то отозвался торопливо, но Яков уже построил фразы, и они полетели короче, насколько он смог: - Итак. Странность с защелкой. Баронесса вернулась в апартаменты около пяти, она обедала у губернатора, примерно через час к ней постучался посыльный, она была жива, она отозвалась, но не вышла, вела прием…горожан. За час до обнаружения тела подходил служащий с вопросом об ужине, дверь была заперта, никто не откликнулся, а около восьми явился некто, и обнаружил дверь, открытой…Баронесса уже была мертва… - Причем, мертва она была уже около трех часов…это минимум….странно…У меня весьма странное впечатление… - В чем странность, доктор? - Посудите сами…Орудие убийства исчезло, дверь оказалась открытой, но за час до того была заперта…но баронесса была уже мертва, не могла же она сама открыть дверь…нда… Сдается мне, убийца весьма…изобретателен и возможно, он был не один. - А это с чего? - Это просто так…мысли вслух…Однако есть одна важная деталь…вода… - Вода? – мысли внезапно засуетились, завели хоровод и странная, неясная догадка закрутилась, пытаясь найти выход. - Да, вода. Рана оказалась странной, уходящей конусом, кровь, хоть ее и было не так много, потекла вниз, но…тело откинулось назад и платье на спине оказалось насквозь сырым, платье, ворот… - Лед…- это слово вылетело само, и взгляд карих глаз сверкнул навстречу: - Вот! Лед…конечно лед, орудие убийства конусообразное, это сосулька…- странно приподнятый тон оборвался, и доктор добавил, уже глядя в стол: - Однако…какой кошмар…Но это все объясняет… - Да…все и даже защелку. Лед растаял и вуаля…Где в городе есть лед? Милц снова вскинул взгляд и ответил почти мгновенно: - Да где угодно…мясные лавки, погреба, ледники, где угодно…Другое дело, зачем… - Зачем…- слово слетело с губ, и Яков поднялся, ощущая нечто странное – темное, знакомое чувство и слова полетели снова, иначе, быстрее: - Убийца хотел уязвить этим Анну, он откуда-то знал, насколько баронесса ей дорога, но…это все равно случай, стечение обстоятельств. Он игрок…- слова закончились, как и мысли.        Последнее, неясное сомнение ушло, исчезло вместе с этим последним словом и сейчас слова доктора о сне, уже не казались правильными. Теперь он был уверен, что все случится сегодня. - Вы уверены? – тихо долетело в спину и мысли собрались, быстро, словно перевернулся лист. Пальцы уже застегивали пуговки жилета и Яков, метнувшись к спальне, обернулся: - Поехали, доктор…Скрябин, он сейчас где? - Он вызвался дежурить, сутки, он не любит подобные увеселения…- растерянно долетело уже издалека, и Яков вылетел, на ходу надевая сюртук: - Поспешим, Александр Францевич…время! Время, Аннет, душа моя, ты собираешься что-то поесть? – дядя влетел в спальню, и Анна обернулась, не отняв рук: - Как тебе? - Боже…откуда это? Аа…я, кажется, догадываюсь, это…великолепно!- тон был легким, карие глаза смотрели весело, и Анна высказала то, что так и летело в душе: - Я видела сон…Сегодняшний вечер, и это было волшебно… - Правда? – теплые руки обняли плечи и, уже в щеку полетело странное, смешанное, светлое и темное одновременно: - Ну, вот видишь…Возможно, мы все ошибаемся и Штольман твой и прочие, возможно, все не так страшно…Пойдем, перекусим, знаю я эти общественные угощения…дай бог не потравимся… - дядя пытался быть легким и Анна шагнула, подчинившись теплой, родной ладони – у них в запасе, до выезда, было еще три часа. « Девица без лица не то, что она есть, она имеет отношение к смерти Натальи Палны, я должна понять…» - город летел мимо, но взгляд не улавливал картинку, слова, выписанные круглым, ровным почерком, так и стояли перед глазами и сейчас Яков был почти уверен в том, что прав. Это озарение, явившееся четверть часа назад в маленькой кухне доктора, могло изменить все.        Он просмотрел утром записи Анны. Они так и остались лежать на столе, и вернулся он, ради них. Он вспомнил об этом уже внизу, вернулся, просмотрел и обернулся на звук – Анна задышала тяжело и странно.       Четверть часа назад мозаика сложилась и даже догадка об орудии убийства стройно легла в рисунок – он вспомнил свой разговор с доктором. Ледник не запирался, кто угодно мог войти туда и выйти, но сейчас нужно было убедиться и успеть.        « Устал с дороги…» - вспомнился странный, неясно легкий тон и Яков вздрогнул – он очень спешил и тогда не обратил внимания на мелкую, но существенную деталь – слова Скрябина не совпадали с действиями – он сказал, что устал и легко, играючи, взлетел на крыльцо. Он приехал в Затонск раньше, возможно, за несколько дней, и умело разыграл появление, однако все, в том числе и он сам, Яков Штольман, не смог распознать обман.       Сейчас ему уже не нужен был ответ за запрос, но внутри летело нечто, что ввергало в ужас – он мог не успеть. Яков понимал это, но принимать не хотел. Револьвер легко лег в ладонь и рядом послышался до удивления незнакомый тон: - Яков Платоныч…Это…зачем?? - Где сейчас должен быть Скрябин? – вылетело в ответ, и Яков соскочил, услышав, как в спину понеслось не менее растерянно: - Там, в моем кабинете…Яков Платоныч…       Он не заметил, как пролетел коридор и замер перед закрытой дверью. Там, за дверью, в крохотном кабинете Милца слышался шелест бумаг. Кто-то спокойно, лист за листом, переворачивал страницы и этот неясный, спокойный шелест, звук, остудил стучащее в голове пламя. Дверь открывалась вовнутрь, и Яков задумался лишь на мгновение. Ботинок ударил в тонкое дерево, дверь распахнулась и бледное, длинное лицо застыло в испуге.       За столом Милца сидел Ершов. Взгляд испуганных, круглых от ужаса глаз смотрел мимо, на направленный в лоб ствол револьвера и Яков задал вопрос: - Где Скрябин? - Я…яя..сам хотел бы знать..это…безобразие…форменное безобразие…загулял ваш чудо доктор…- Ершов пришел в себя, как только Яков убрал оружие и сейчас, скачущей походкой уже вылетел навстречу. - Яков Платоныч…- в спину полетел запыхавшийся, знакомый голос и внутри, знакомо, досадой, смешанной с чем-то странным, холодным, пролетели слова – Я не успел… - Возможно, он у себя, во флигеле…- растерянно пролепетал Милц и Яков обернулся: - Нет, я уверен, что его нет. - Так и нет его…Вы полагаете, я не стучал?! Я здесь все утро, как заведенный, Александр Францевич, я требую принять меры! - Да погодите вы, бога ради…- доктор пришел в себя. Он отмахнулся от подступившего фельдшера и Яков, уже понимая, что прав, высказался короче: - Во флигель никому не соваться. Никому…вы поняли? Ледник ваш открыт? - Так к чему его запирать… Александр Францевич, вы объяснитесь, наконец? Ершов о чем-то заговорил за спиной, но Яков уже вылетел вон.       Досада смешалась со злостью, злость с чем-то иным, не имеющим имени и остановился он уже перед дощатой дверью. Он мог не спускаться вниз. Он знал, что увидит там, внизу, но не убедиться не мог. Ступеньки замелькали перед глазами, дверь, тяжелая, холодная, распахнулась и странный, неясный запах тления, долетел до сознания.       В леднике было сумеречно. Где-то вдалеке, на дальней стене мерцала керосиновая лампа, но даже этот неясный свет открыл истину. Убийца издевался над ними. Он забрал сосульку прямо над лампой, так, чтобы это тотчас бросилось в глаза. Они были разновеликими, эти наросты льда, но эта, забранная нарочно, была крупной. Ботинки осторожно заскользили по странно шершавому льду, и пальцы коснулись острого, ледяного пенька.        Отломок сиял в неясном свете и Яков понял, почему Скрябин выбрал ее – до апартаментов баронессы лед должен был сохранить свою убийственную силу. - Яков Платоныч…осторожнее там, скользко… - крупная фигура Милца заслонила дверной проем, и Яков осторожно вернулся, не глядя по сторонам. - Почему вы сказали про флигель? – доктор ни был испуган, но был озабочен. - Я ни в чем не уверен, но вполне может быть, что дверь открывать не стоит…- он выразился туманно и был совсем не уверен в своих словах, но не мог допустить невинных жертв.        Человек с легкостью воткнувший ледяной кинжал в горло невинной женщины, был способен на все. Он сделал это сам, собственноручно, в этом Яков был убежден и сейчас, шагая к флигелю, ощущал уже четкое – темную, мрачную ненависть. Он ненавидел этого человека, олицетворяющего зло и эта ненависть, была личной – к Крутину у него были и свои, личные счеты.       Окно с солнечной стороны было голым, и это обстоятельство вызвало мрачное удовлетворение – он мог увидеть входную дверь. Флигель был невелик и это окно с противоположной стороны, находилось прямо напротив крыльца.       Взгляд цепко прошелся по пустому коридорчику, обвел косяк, не отметил ничего странного и ков спрыгнул с завалинки, стряхивая руки: - Я сам открою. - Да, конечно, вот ключи…- в ладонь сунулась связка и слух, лишь отметил шаги за спиной – доктор не отставал.       Внутри не оказалось того, чего он боялся – бомбы не было ни над дверью, ни внутри, не было вовсе ничего – ни вещей, ни намека на то, что здесь еще вчера кто-то жил. Скрябин ушел и подчистил за собой. Две крохотные комнатки были пусты и даже свечи из подсвечников оказались убраны. - Я был здесь с неделю назад…все выглядело совсем иначе…- послышался обескураженный тон Милца и Штольман обернулся: - Это не просто…убийца…У него большой опыт…       Осталось лишь удостовериться в правоте Анны, и Яков вышел на крылечко, оглядывая окружающий мир. Этот мир словно исчез, испарился с того момента, как он вылетел из дощатой, глухой калитки, но сейчас он снова обрел себя. - Я поеду в книжную лавку, нужно удостовериться… - Мне поехать с вами? - Зачем? Я уверен, что увижу там ровно тоже самое…Антон Андреевич ищет ее вторые сутки…- рыжий, бойкий воробей спрыгнул прямо под ноги и Яков замер. Птица, маленькая, смешная, прыгала возле ног и не пыталась улететь. - Странно, что он не слышит доводов…- Милц пытался сменить тему, но времени не было. Его не было здесь, сейчас и могло не быть в будущем. - Мне нужно заехать…Времени мало, Александр Францевич, вы будете? - Да, разумеется, я улажу все и приеду, как только смогу… - Хорошо. До встречи…- он не стал оборачиваться. Собственный потерянный тон раздражал, но ничего сделать не выходило.       Опустошение было велико и оно словно сжало пространство и время. На все оставалось каких-то ничтожных, пять часов.        Яков знал цену времени. Он знал, что для того, чтобы убить человека, достаточно пары секунд. В сравнении с этим пять часов было много, но этого было мало для жизни. Мысли уже не были потерянными и злыми, они были странными и он снова не мог подобрать слова для этого чувства.       Ноги вынесли на знакомую улочку, взгляд пролетел вперед и Яков почувствовал некое странное, темное удовлетворение – отмычки были не нужны. Возле запертой, чистенькой двери, за ней, на завалинке восседала знакомая фигура и слова вылетели быстрее мыслей: - Антон Андреевич, у вас есть ключ? - Что…ключ…- Коробейников поднялся, шагнул ближе и Штольман себя не понял – злость смешалась с жалостью. Коробейников снова был жалок в своей потере, но сейчас жалость исчезла быстро, едва ключ оказался перед глазами. - Вы здесь целыми днями сидите? – ключ легко повернулся в замке и в спину донеслось уже вменяемое: - Нет, отчего же, я только пришел…       Жалость улетучилась вместе со злостью, и в душе стало пусто. Также пусто как в окружающем пространстве.       На месте остались только книги. Исчезли мелкие вещицы антуража, статуэтки, все, что придавало этому месту уют, и Яков шагнул в пустой проем подсобки. Узкое окно освещало крохотную, пустую комнатку и взгляд застыл на чистом, темном пятне. Он знал, что простояло здесь все это время и теперь вместо пустоты, ощущал нечто темное. - Что там? – послышалось за плечом и это темное выплеснулось наружу, быстро, словно плеснулось огнем: - Там стоял саквояж, с бомбой. Ваша Полина пособница, я советую вам проверить все пустующие дома…пока не поздно. Уверен, вы найдете свою пропажу, если постараетесь! - Я вам не верю… - Как угодно!       Он не мог обернуться. Гнев душил в буквальном смысле, и пальцы потянулись и отстегнули крючок. Тонкая полоса ткани нервно выдернулась наружу, и дышать стало легче.       Яков стоял посреди залитой солнцем мостовой и не чувствовал ничего. Все чувства, мысли, ощущения словно исчезли, но иное не пришло. - Яков Платоныч? Вы зачем здесь…- взгляд отозвался на звук и странно обеспокоенные глаза оказались ближе – Что-то случилось? - Нет, ничего, Андрей Петрович…следственные действия…Вы не были у Мироновых? - Нет, мы договорились, что я подъеду, я тороплюсь, нужно принять должный вид – Клюев усмехнулся, легко, живо и внутри что-то шевельнулось, живое и трепетное.       Он слишком тяжело воспринял это поражение – Яков понимал это, понял сейчас, и на свои личные переживания он тоже не имел права. Слова пролетели внутри и внутри же, прозвучала злая, нехорошая усмешка – жалеть себя было недосуг. - Я тоже поеду…приму должный вид, до встречи, Андрей Петрович… - Да, конечно…- чуть растерянно долетело вслед, и Штольман поспешил. Он не хотел являть свою слабость ни Клюеву, никому иному. Достаточно было своих темных мыслей, и эти мысли нужно было выбросить вон, сейчас, немедленно и безжалостно. - « Это много…Да…» - быстро, мгновенно отозвалась память и взгляд уже легче прошелся по живому, гомонящему миру.       Он не мог изменить ход событий. Он не мог изменить прошлое и настоящее, но мог сделать так, чтобы хотя бы сон оказался явью. - Нет, вы только послушайте это! Благотворительный бал, приглашаются все желающие, независимо от сословий. Чествование отличившихся с борьбе с пожарами, сытный обед, танцы и сбор средств на восстановление порушенных святынь. Святынь! Какая патетика, боже мой…воистину, пир во время чумы…- возмущенный тон оборвался и послышалось иное, быстрое и взволнованное: - Петр Иванович, ну зачем вы так…Да бог с ним, как это написано…Я, правда, немного не понял по поводу сословий…как это будет выглядеть… - А вот увидим? Воистину – цирк…думаю, будет …Аннет…о Боже мой… - Анна Викторовна…       Мужчины были убиты наповал. Они оба смотрели с таким искренним восхищением, что Анна почувствовала, как полыхнуло лицо. Однако вместе со смущением она почувствовала и иное – нечто светлое, торжествующее и яркое. Названия этому новому чувству, она не знала, поэтому попыталась сгладить свое фееричное появление, вопросом: - Что Андрей Петрович, еще не прибыл? - Ждет…у крыльца…Аннет, откуда сие чудо? Прости, я повторяюсь, однако я впечатлен! - Ты тоже замечательно выглядишь…- Анна улыбнулась дяде и перевела взгляд на долговязую, худую фигурку: - И вы, Иннокентий Павлович, просто…- с комплиментами мужчинам у нее всегда было туго, мысли спутались, и под локоть легла крепкая ладонь: - Да, все мы молодцы…Я просто горю желанием лицезреть все это действо…Поспешим… - Мироновы уже здесь? – вопрос слетел легко, но ответ прозвучал неоправданно громко и Яков поморщился, глядя в незнакомое, усатое лицо: - Не нужно привлекать внимание, я не глухой. - Так прошли уже с четверть часа, как…- тон зазвучал тише и Яков вошел в распахнутые, высокие двери.       Взгляд поминутно искал в толпе знакомую фигуру, находил, успокаивался и искал снова. Анна не думала, что это будет вот так и свои утренние мысли сейчас казались наивным, детским лепетом. Это действо мало напоминало бал и когда, она переступила порог, ей показалось, что город шагнул навстречу, весь, целиком.        Здесь были знакомые и незнакомые лица – люди высшего света в черных и белых фраках и вечерних туалетах, купцы и лавочники, журналисты и совершенно незнакомые, громко гомонящие люди.        Это скорее напоминало балаган или странный карнавал, но балом это назвать было сложно. Фойе оказалось мало для такого количества людей и казалось, они были везде – на лестнице, в зале и даже на лестнице черного хода.       Они приехали раньше и Анна, едва взглянув на разношерстную, пеструю толпу, поднялась и замерла у балюстрады – она ждала одного, единственного человека.        Двери были распахнуты настежь и Штольмана, она увидела еще на крыльце, он остановился и о чем-то спросил невидимого за дверью, городового. Она узнала его даже там, в неясном свете, но когда высокая фигура влетела и замерла, внутри, словно что-то остановилось. Яков словно вошел из ее сна – в белом фраке, белых, непривычных глазу, брюках, в перчатках и белоснежной сорочке.        Он выглядел там, внизу, в пестрой толпе странным, чистым пятном, ангелом на аляповатом, разношерстном фоне. Эта мысль об ангеле показалась смешной – это слово мало подходило Якову, и Анна помнила свое ощущение, когда их взгляды встретились – восхищение полыхнуло в любимых глазах, и она была уверена, что Яков в эту секунду видел в ее глазах ответное, немое восхищение.       То, что последовало позже, оказалось совсем не тем, что представлялось. В зале долго и громко устанавливали ряды, после долго и выспренно выступал губернатор, в зале было душно и ее платье тогда показалось здесь лишним. Легкую, невесомую вещицу, накинутую сверху, пришлось отдать неведомо куда и, в какой-то момент навалилась душная, до странности тяжелая, тоска.       Она не могла смотреть на губернатора, и даже шепот дяди не смог заставить ее взглянуть. Штольман сидел позади, за спиной и эти полчаса оказались едва ли не самым светлым временем – после речей, все снова высыпали на лестницы и в зале снова начали передвигать мебель.       Яков за эти два часа не подошел близко – он входил, выходил, то через черный ход, то спускался по лестнице, выходил на улицу и сейчас, она уже мало воспринимала происходящее. Тревога внутри нарастала по мере того, как высокая фигура исчезала за распахнутыми дверями и успокаивалась снова, едва взгляд улавливал обратное действие. В спину прозвучало торжественное приглашение к обеду, и эти слова отозвались внутри противоположным - ее замутило. Андрей Петрович, все это время говоривший без остановки, снова о чем-то спросил, и ответила она невпопад: - Нет, не надо… - Аннет..тебе нехорошо? Выйдем на воздух? – дядя, наконец таки вернулся к ней и Анна ухватилась за мягкий, знакомый рукав: - Да, нехорошо…Здесь есть балкон? - Есть…небольшой, но вполне себе…Андрей Петрович, можете погулять, я прослежу… - Но… - Нет, нет, не волнуйтесь… - дядя решительно подхватил под локоть, увлек в незамеченную ранее, узкую дверь за плотной занавесью и навстречу вдруг полетело нечто, едва не сбившее с ног: - Анна… - Я пойду, отобедаю, пожалуй… - Да, да…- Яков ответил дяде, но уже держал ее за плечи, и Анна, ощущая обретенную под ногами почву, вскинула взгляд: - Господи…я так устала… Ты…с тобой все хорошо? – слова оказались странными, не теми, что хотелось сказать и теплые руки прижали к себе: - А я еще говорил о кольце…Как тебе все это…весь этот цирк? Я ощущаю себя белой вороной…- тон был легким, и ладонь уперлась в белоснежную мягкую ткань: - Ты… - Тебе не холодно? – он спросил об этом близко, прямо в лицо и Анна качнулась назад. Шаг оказался короток, спина уперлась в холодную стену и горячие губы коснулись плеча: - Я так хотел это сделать…ты прекрасна…боже мой… - губы легко скользили по коже и холод смешался с жаром – колье затрепетало под этими ищущими, желанными губами.       Он хотел остановиться, но не мог. Анна была здесь, рядом и сейчас все напряжение последнего времени словно вылетело вовне, ощущениями, не мыслями и не словами.       Он чувствовал ее беспокойный взгляд все это долгое время и свое, челночное движение со временем обратилось глухой, беспросветной тоской – все было бессмысленно.       Вычислить зверя, даже зная его в лицо в такой немыслимой толчее, было невозможно. Миронова он отловил на лестнице и теперь, здесь, ощущал одно – блаженство.        Ему было достаточно малого – ощущения тонких пальцев на своем лице и ответа губ. Обществу, о котором он думал вчера, было глубоко безразлично, где они были сейчас, и что происходило на этом крохотном узком балконе. Время остановилось и все исчезло – тревога, тоска и пустота. - Я одного не понял…а где кружева? – горячий, глухой тон полетел в ухо и Анна открыла глаза - Яков пытался быть легким. Даже здесь, сейчас, он знал, что делает и знал, когда следует остановиться. Ему снова нужно было просто помочь и из глубины души легко, в тон, вылетело: - Там крохотные пуговки, кружева можно снять… - Вот как…снять… Нам нужно идти…Я думаю после затравки, часть общества отправится по домам…Я в этом уверен… Я слышал репетицию оркестра…надеюсь, ты оставила для меня танец? - Нет…Я все отдала Клюеву и Соломину…- горячие губы снова, словно в наказание за шутку, коснулись губ и снова это было похоже на нечто из прошлого – здесь, сейчас, Яков целовал ее так, словно утолял жажду.       Мысли ушли, исчезли, сумрак снаружи пробрался внутрь, гася сознание, заставляя его дрожать, и Анна перестала думать. - Ты не сняла кольцо…И не надела перчаток…- теплые губы касались пальцев, словно пересчитывая их, и Анна вздрогнула – она не уловила момент, когда Яков отпустил сознание.       Сумерки сгустились и теперь, здесь, на узком балкончике, стало темно. Штольман лишь отшатнулся, чтобы подобрать ее руки и с губ слетело в темный, пушистый затылок: - Нет, зачем…Я люблю тебя…- ей нужно было сказать это здесь, сейчас и она повторила снова, уже закрывая глаза, в горячее быстрое дыхание на своем лице. - Нам нужно идти…- Яков не коснулся губ, лишь переплетенные пальцы сжались до боли и внутри, словно что-то оборвалось. Она смутно видела его лицо, но чувствовала взгляд и это ощущение, вдруг вызвало боль – Яков смотрел так, будто делал это в последний раз.       Это ощущение, мысль, быстро, страшно ударила изнутри и Анна сама, легко, нежно, качнулась вперед и коснулась губами остывших губ. Холодные губы чуть шевельнулись, ответили и Яков легко отступил назад. - Нам нужно идти…Я люблю тебя больше… - Нет! – тонкие пальцы прижались к губам, и он поспешил оборвать, прекратить эту муку. Холодный, острый локоток оказался в ладони, и Анна поддалась, шагнув к чернеющей в сумраке, узкой двери. - Все будет хорошо…- слетело в легкие, высоко забранные волосы и яркий свет брызнул в лицо. - Аннет….Я истомился в ожидании, пойдем, душа моя, здесь стало гораздо легче, да ты сама все увидишь…       Взгляд не уходил от ускользающих вдоль короткой стены фигур и Яков не узнал собственный, глухой тон: - Что, Иннокентий Павлович, как вам действо?       Долговязая фигурка выступила, заслонила собой просвет, и Яков очнулся, быстро провернув ключ в узкой, высокой дверце. - Как вам сказать…Я впервые в таком месте и понял, что все это не для меня…Вся эта суета, разговоры ни о чем…Я выходил на улицу, обошел вокруг, все тихо. - А черный ход? – Яков потянул Соломина за рукав, к высоким дверям и услышал то, что ожидал: - А там немыслимо спрятаться, узко, пусто, люди постоянно выходят курить, нет, если он и явится, то под конец. Яков удивился и взглянул – этот мальчик вслух высказал его, собственные предположения. - Вы идите, Иннокентий Павлович, сейчас, наконец, начнется то, ради чего стоило ждать, а я выйду, подышу… - Не надышались? – прозвучало в ответ нечто ироничное, и Яков предпочел промолчать.        Его беспокоило отсутствие Коробейникова. Тот должен был явиться еще два часа назад, но так и не явился. Трегубов его отсутствию был удивлен, но не слишком – Пустые дома шерстит, забрал с собою перечень…- полицмейстер ответил рассеянно, внимательно оглядывая публику и тогда, ему навстречу попался Петр Миронов. Объявлять в розыск Скрябина он не мог - собственная уверенность ни была доказательством вины.       Сейчас, глядя на фойе сверху, Яков уже не ощущал тоски. Он оказался прав – те, что явились сюда ради любопытства, ушли тотчас, как отобедали и сейчас по опустевшему залу слонялись лишь две фигуры. Одну из них Яков не знал, но другая была знакома, и он окликнул, бесцельно гуляющего Епифанцева, едва спустившись вниз: - Илья Ильич…Вы как насчет моциона? - О, Яков Платоныч, я уж было подумал, что вас нет, я только за…Вы видели все это? Боже мой…- Илья Ильич усмехнулся и Яков, шагнув за порог, позволил себе подхватить усмешку: - Да, странное действо, согласен…Я намерен обойти… - Да, да, я понял, я прикурю только лишь…       Анна уже не ощущала взгляд. Яков остался за спиной и музыка, полетевшая навстречу, не позволила услышать шагов. - Аннет…Я предлагаю оставить все…Хотя бы на время…Он вернется, он вышел на улицу, с ним кто-то из судейских, ты только посмотри на этих гусынь…- дядя был в своем репертуаре. Он пытался ее отвлечь, одновременно высказывая что-то свое, и Анна оглядела собрание.       Теперь это было похоже на бал. Разношерстная публика исчезла, и теперь вокруг мелькали знакомые лица. Дядя был прав – выражения некоторых лиц, в самом деле, являли то, о чем он сказал – дамы в этом зале смотрели странно. Теперь они заметили все – платье, колье и кольцо. - Анна Викторовна, вы прелестны…- рядом, близко, зазвучал знакомый голос и Анна не без трепета моментально шагнула на это живое, искреннее участие: - Добрый вечер, Женечка…- Женя Львова выглядела не менее, прелестно – темно синее платье, цвет его, оттенял чистый цвет лица и Анна, наконец, смогла ощутить то, что чувствовала вчера – светлое ощущение не ушедшего еще времени. - Все смотрят только на вас, Анна…а злые языки, не слушайте, я здесь тоже, своего рода изгой…Давайте держаться вместе…Я хотела спросить, вот тот господин, я видела, вы вместе пришли… - О, это Андрей Петрович, мой добрый друг и сосед…- Клюев, словно почувствовал, что о нем говорят, обернулся и моментально оставил тех, с кем говорил. На противоположной стороне зала, у окон, расположилась стайка мужчин, многие из них были знакомы, но оглядывать их было недосуг – Клюев уже предстал пред ними.        Анна не смогла не улыбнуться навстречу восторженному взгляду и поспешила представить Женю, не откладывая дела в долгий ящик – здесь, сейчас, ей захотелось вдруг просто побыть собой, не думая о больном или темном. - Так вы отложили дело Бухаринова, я правильно понял? До лучших времен?- Епифанцев снова усмехнулся и Яков не ответил – этот человек, невольно обозначил будущее. - Вам, нам…следует вернуться, там, похоже, весело! – Илья Ильич смотрел вверх, на высокие окна второго этажа и Яков откликнулся немедля: - Да, конечно…мы можем войти через черный ход. - Отличная мысль…Почему вы уверены, что сегодня непременно что-то случится? Суета полиции…это заметили все и я думаю, поэтому мало кто остался…- темная дверь распахнулась и Яков, молча, вошел в узкий тамбур. Человек позади, был любопытен, умен и имел право задавать вопросы. - Я почему это понял…Даже Ребушинский, эта хитрая лиса, он исчез первым, а это очень плохой знак…он за версту чует опасность. - Вы с ним сталкивались? – Илья Ильич отшатнулся, услышав, отшагнул ступенькой вниз и тут же поднялся снова: - Да, было дело, пару лет назад…А хорошо играют, черти…       Епифанцев улыбался, стоя здесь, на маленькой, темноватой площадке черного хода и до слуха долетел звук. Музыка парила там, за дверью и она была знакома.       Звук оборвался, публика захлопала оркестру, и Яков не обернулся – здесь, сейчас, ему внезапно стало безразлично будущее. Там, за дверью, в огромном, светлом зале его ждала Анна, и он не мог отказать, не мог отказать ни себе, ни ей в отсрочке, во времени, данном вселенной. - Господа…- темная фигура неспешно выплыла на площадку и за рукав тотчас цепко ухватил: - Яков Платоныч…Я сейчас говорил, с губернатором…Он хочет объявить о том, что бал окончен…через четверть часа…Люди устали, вся это нервическая суета, возможно, мы все ошибались…- Трегубов упорно тянул его вниз по лестнице, но Яков аккуратно снял с рукава хрупкую, словно птичья лапка, цепкую кисть: - Возможно…Но я должен там быть… - Понимаю, понимаю…Бегите, голубчик, а я с вашего позволения выйду, подымлю…душно… Мимо пролетела странного вида фигура, но Яков лишь оценил нездешний вид уходящего. - Повторить! Это прелестно, прелестно! Браво! – летело со всех сторон, и Анна выдохнула, не взглянув вверх – Снова? - А почему нет? Играют, в самом деле, восхитительно…Евгения, ваш танец не обещан, могу я надеяться? – тон Андрея Петровича изменился. Он, словно, сказал это не Жене, себе, Анна взглянула вперед и внутри, что-то перевернулось – напротив, в дверях черного хода, стоял Яков.       Тихое, нежное вступление клавиш подхватила скрипка, и музыка полилась, поплыла, полетела вокруг. Он не видел ничего, кроме восхищенного синего взгляда и когда гибкая спинка оказалась под ладонью, мир исчез. Он не мог отвести взгляд, он словно тонул в этих любящих, синих глазах и внутри, дрожало и пело нечто волшебное, то, чего он так хотел – единения в этом нежном, светлом, скользящем танце. - Я должен сказать тебе…Там, в ящике комода, под бельем, конверт…Если что-то…Нет, выслушай – музыка звучала, тонко, нежно, вокруг кружились пары, но они уже не скользили по паркету Штольман держал ее в руках, но эти руки держали уже иначе – цепко, замком, сжавшись за спиной.       Темные глаза на побледневшем лице смотрели серьезно, не мрачно, но в душе занималась боль – Анна поняла, о чем он заговорил. Она не хотела этого слышать, но и не слышать не могла и эта жуткая двойственность оглушала душу. - Там письмо и адрес…И бумаги…Я люблю тебя…- нервное и нежное летело в висок и она уже не видела его лица – он снова, как тогда, на маленьким мокром крыльце, опустил голову и Анна застыла, ощущая одно - единение. Высокий лоб был горяч, она ощущала это кожей, но, ни шевельнуться, ни высказать слово, она не могла – все было лишним.       Звук – глухой, тяжелый, прокатился внутри, пол под ногами дрогнул, и Анна не успела понять – Яков отшатнулся. Взгляд метнулся вокруг, и душа задохнулась в ужасе – в зале висела тишина и все, кто здесь был, стояли у окон, вглядываясь во тьму.       Кто-то поднял шторы и взгляд заворожено застыл – где-то далеко, в черное небо, плотными, серыми клубками, летел дым. - Господа! Без паники! Я попрошу покинуть здание! – знакомый голос звучал в сознании, Анна узнала его, но под руку уже подхватили: - Аннет, тебе нехорошо?!       Дым в черноте взлетел выше, распался аркой и внутри, высоко, взлетело пламя. Она узнала это мгновенно и пол, словно качнулся под ногами. - Пойдем, милая…Иннокентий Павлович! – под руки подхватили, и она обернулась – мимо летели чужие фигуры, но она увидела Якова – он стоял у окна, глядя на жуткий, черно серый, подернутый огнем, столб, рядом, обернувшись вслед, стоял Трегубов, Клюев, чья-то знакомая фигура и вокруг все двигалось и топотало. Кто-то метнулся мимо, близко, рядом жалобно взвизгнули струны, и сознание погрузилось в туман.        Она должна была понять, узнать, сейчас, немедленно, но слова не складывались и мысли путались, сплетаясь между собой в хаотичный, бешеный танец.        Свежий воздух ворвался в мозг, ступням стало холодно, и взгляд уперся в чужие, темные глаза. - Анна Викторовна, слава богу, вы целы…там месиво, мне нужна ваша помощь. Я должен сказать пару слов полицмейстеру, он на месте? - Да, они все там…- дядин тон умолк, высокая фигура отшатнулась, метнулась к сияющему, разверстому входу и Анна рванулась вслед: - Стойте…это, это… - Что такое, Аннет, да что с тобой?! – крепкие руки повернули, грубо, жестко и в шее что-то больно хрустнуло – взгляд с ужасом уловил удаляющееся движение – морок по имени Скрябин, что-то сказав городовому, влетел в холл. Взгляд застыл на оседающей на крыльце фигуре и понимание прокатилось внутри. - Это он…он…господи…нужно сказать…- темные глаза оказались близко и она быстро, взахлеб, так, словно это понимание сдвинуло лавину, выпалила то, что таилось: - Это он, зверь, он, доктор Скрябин…Я видела это…Пусти меня! - Нет…Нет…Аннет, нельзя, нет… - Яков Платонович, я хотел бы с вами переговорить, да времени не случилось, курьер…привез срочную депешу из Петербурга и я…был поражен…Под Петербургом, обходчики обнаружили тело...доктора Скрябина...Это для вас, я позволил себе…- губернатор подступил ближе и взгляд мгновенно оценил все – бледное лицо, странный, блуждающий взгляд и мелко дрожащий в руке конверт. Теперь Яков понял, кем был странный господин нездешнего вида, но все это уже не имело значения.        Взгляд облетел полупустой зал, скользнул в огромные, распахнутые двери и мысли исчезли, испарились, растворились в пустоте – в светящемся проеме стоял доктор Скрябин.       Темная фигура шагнула вперед, револьвер легко скользнул в ладонь и ствол уставился в высокий лоб.       Скрябин застыл на месте, на лице его возникло странное выражение, и Яков понял смысл этой жуткой, надменной улыбки – в руках Скрябина был саквояж. Он держал саквояж в ладонях, и напряжение выдавало тяжесть ноши. - Господа…- послышался позади потрясенный, неузнанный шепот и взгляд серых глаз обдал холодом – Скрябин смотрел прямо в глаза, и лицо его обратилось маской. - Стоять…       Это прозвучало спокойно, строго и сухой щелчок не изменил застывшую бледную маску. Слева, рядом, возникла чья-то тень, и это короткое слово Скрябин сказал ей, сказал, не отводя глаз и словно не разжимая губ. В его глазах не было ненависти, но было нечто иное, такое, отчего внутри, что-то замкнуло, тяжело и глухо, замкнуло и толкнуло вперед.       Время изменило ход – оно растянулось в пространстве, Яков ощущал это кожей, но выстрелить не мог – бомба в напряженных пальцах, смерть, обтянутая черной кожей, была огромной.       В сером, пустом взгляде мелькнуло что-то яркое и обернулось дымкой. Секунды отщелкивались в голове, отдаваясь в нагретый металл и внезапно, обострилось все – зрение, обоняние и слух.       Позади кто-то нервно, тяжело сопел, странно, с перерывами, рядом, слева, словно через раз, дышали коротко, взволнованно, резкий запах гари, стал узнаваем, и рассудок оценил природу дымки – саквояж, судя по запаху, был набит динамитом и до взрыва остались считанные секунды.       Напряженная маска дрогнула, взгляд, уже горящий решимостью, ушел, и саквояж легко, так, словно Скрябин подкинул голубя, высоко взлетел вверх.       Высокая фигура тотчас, с места, шагнула назад, вбок и выстрел слился с ударом. Боль стрельнула от плеча, в голову, и устоять не вышло – его отбросило к стене, и движения Яков не уловил – грохот ударил в мозг, пол под руками вздрогнул, вздыбился, и голова взорвалась изнутри – дикой, незнакомой, всепоглощающей болью.       Что-то сыпалось сверху, мелко, крупно, разно. По спине, больно, ударило что-то острое, вязкий, как воздух, ком, сухо скользнул внутрь и слух уловил звук. Треск – где-то там, впереди, за головой, что-то горело. Треск был сухим, знакомым, так в камине горели ветки и эта, первая мысль, нечеткая, но живая, медленно, вязко пролетела в голове и руки уперлись в холодные, сырые булыжники мостовой. - Аннет…Аннет..Аннушка…- родной голос звал близко, рядом и Анна повернула голову на этот живой звук. Темные глаза взглянули в лицо, исчезли и дрожащие руки потянули вверх: - Поднимайся…Ты цела? – дядя едва выговаривал слова, но взгляд ушел мимо и застыл – впереди, во мраке, черной, дергающейся, бесформенной горой, высилось нечто жуткое. Оно хрипело, билось в муках и последний, высокий хрип оборвался свистом. - Анна! Ты меня слышишь?! – дядино лицо возникло снова, за плечи тряхнули, в темных, страшных глазах заплясал огонь, и она дернулась из цепких тисков: - Яков! - Нет! Нельзя! Анюта, девочка моя, не надо! – руки держали цепко, но она выворачивалась – молча, жестоко, отбиваясь от этих ненужных рук: - Пусти меня! - Не смотри туда, не надо…Давай обойдем, здесь нельзя! Нельзя! – за плечи снова грубо, жестко тряхнули и изнутри мертво, глухо вылетело: - Что… - Обойдем…Там черный ход…Иннокентий Павлович, черт вас возьми! - Там все в дыму, но пройти можно, идите за мной! – голос, знакомый, чистый, ушел и внутри, словно что-то лопнуло, так, что потемнело в глазах. - Пойдем, пойдем…люди уже бегут…Приди в себя, Анна…нам нужно успеть… - Успеть? - Да…мы не можем знать, но второй этаж, зал, он цел… - Что?! – ноги сами понесли вперед, но картина, открывшаяся взгляду, словно ударила по ногам и приморозила к мостовой.       Парадного крыльца не было. Ступени едва виделись среди обломков и вместо двери, зиял провал. Там, внутри, за снесенной стеной, не было фойе, вместо него лежала груда – обломков балюстрады, мебели и виделись пятна горящих костров.       Пыль начала оседать и рассудок ужаснулся тому, что уловил взгляд – над мечущимся огнем и слоем оседающей пыли не было балюстрады, но уцелевшая люстра все еще сияла, так, словно ничего не произошло. Она чуть покачивалась, озаряя вырванный взрывом и засыпанный обломками вход в бальный зал – вход, которого не было.       Лестница обвалилась посередине, рухнув вниз и теперь над словно вмятой, покрытой трещинами стеной, в странном, живом свете, качались двери.       Ноги сдвинулись с места, и Анна полетела вперед, не чувствуя земли. Мыслей не было, вместо них в голове звучал треск – мирный треск горящего дерева. - Анна Викторовна, не надо…- цепкие мальчишечьи пальцы попытались, но лишь скользнули по коже, и Анна влетела в черную, распахнутую дверь.       Тишина ударила в мозг – здесь, на лестнице черного хода, было тихо, мирно, так, словно ничего не случилось и даже дым, висел в воздухе лишь легкой, призрачной дымкой. Выше туман сгустился, гарью пробрался внутрь, дверь распахнулась, и взгляд заметался вокруг.       Зал выглядел так, словно здесь пронесся смерч – пол вздыбился обломками паркета, вокруг валялись банкетки, куски балюстрады и рояль словно встал на дыбы прямо перед лицом. Что-то мягкое попало под каблук, взгляд метнулся вниз и мозг заледенел – какой-то человек в мундире, наполовину засыпанный обломками лежал на полу, вниз лицом, раскинув руки. - Сюда! – крик, оглушительный, незнакомый, сорвал с места и Анна метнулась на этот дикий крик. - Он был ближе всех! Ну же! – Трегубов кричал так громко, что она почти оглохла, пытаясь добраться над склонившейся у стены фигуры. - Яков Платоныч!       Шагнуть не получилось, получилось прыгнуть и коленки, ударились так, что потемнело в мозгу, но тело потянулось вперед. - Живой! – оглушительно гаркнули над головой, и руки тотчас, прижались к вжатым в виски пальцам: - Яков…       Он сидел у стены, склонившись вперед, сжавшись в комок, и она не могла понять, почему он не поднимает лица. - Он вас не слышит! – грянуло в ухо и в наступившей тишине, Анна услышала нечто, от чего заледенело внутри – тихий, жуткий, нескончаемый стон. - Анна Викторовна! Заберите ее отсюда…- за плечи мягко, но сильно, дернули вверх, и Анна отняла руки. - Идите вниз, здесь все может рухнуть в любой момент…Евграшин, Костюков, живо сюда – Антон Андреевич командовал, не оборачиваясь, он все также смотрел в лицо и добавил тихо, глядя в глаза: - Анна Викторовна, идите…Я честью вам клянусь… - Анна викторовна, пойдемте со мной! - Что здесь…Анна…голубушка…- дрожащий тон доктора прозвучал за спиной, но взгляд не мог уйти от бледного, зажатого в тиски, обращенного вниз, лица.       Из-под ладоней, по запястьям, под белый манжет, плыла кровь, крупные, частые капли падали вниз, на складки жилета, обращаясь на белом в алое пятно и нескончаемый, глухой стон обратился скрежетом. Взгляд скользнул по алым ручейкам, пятнам и душа, словно отрешилась – здесь, сейчас, нужно было подняться и выйти, просто выйти и выйти быстро.       Треск позади, слева, сменился ровным гулом и темная, большая фигура Милца заслонила искаженное болью родное лицо. - Ворот ему…да, вот так…черт… - голос доктора зазвучал внутри, и Анна пошатнулась – нога, мягко, ступила на что-то жуткое. - Все! Анна Викторовна, Пойдемте! – гаркнуло в шею, и руки полицмейстера очень жестко потянули за плечи. - Быстро! Живее! Тела заберите! – Николай Васильевич цепко тянул под локоть, но скомандовал это, не обернувшись назад. - Будет сделано, Николай Васильич – позади что-то скрипело, каталось по полу, но эти звуки не касались души, в рассудке звучало иное – жуткий, нескончаемый стон и скрежет. Ему было больно, так больно, что он не мог открыть глаз и отнять рук, но эту боль выдавал лишь звук. Душа так и осталась там, позади, поверх белых, оцепеневших пальцев, но взгляд был здесь и этот взгляд, наконец, оценил, идущего рядом.        У Николая Васильевича было странное выражение лица – он словно прислушивался к себе и его взгляд был также обращен внутрь. По виску, дотянувшись уже до высокого ворота мундира, бежала алая струйка, и Анна взглянула вперед, в распахнутую в темноту дверь – там, перед низким крыльцом, во тьме мелькали фигуры. - Анна! Что?...- дядя вылетел из темноты и его взгляд быстро облетел ее с головы до ног: - Боже…я… - Он жив…Жив, он…- лицо уткнулось в дрожащее плечо, крепкие руки прижали к себе и потянули вон: - Господи…я…       Он не знал, что сказать. Все случилось так быстро и страшно, что он потерял контроль. Анна метнулась вдоль здания, Соломин полетел следом, но когда мозг, включился, и ноги сдвинулись с места, он опоздал – полиция явилась раньше. Возле крыльца хрипели вздыбленные лошади, и городовой не пустил его, вслед за исчезнувшим в дверях, Коробейниковым.       Анна выглядела жутко и, глянув в ее пустые, страшные глаза он подумал о жутком. Она не видела ничего вокруг себя и не видела своих рук. Она даже не плакала, лишь нервно дышала в шею, и Петр боялся задавать вопросы – кровь на руках Анны, сам вид ее, лишил способности говорить. - Я не поеду! Мне незачем! – гаркнуло за спиной, и Миронов вздрогнул – полицмейстер кричал, явно не слыша себя.        Здесь, на заднем дворе уже не было темно, было сумеречно, и рассудок удивился, но не понял. Взгляд полетел вперед, поднялся выше и Петр Иванович осознал, почему стало светлее – пожар по ту сторону разгорался ярче.        Вид здания ужасал – из выбитых взрывом окон вовне, летели белые ленты рваных штор, и неясный свет пламени озарял задний двор.       Чей-то голос позади, уговаривал кого-то поехать в клинику, но этот голос был незнаком и навряд ли мог быть услышан. - Я вас не слышу! – в подтверждение понимания донеслось от крыльца, и хрупкие плечики снова вывернулись из рук – Анна услышала что-то, чего он не смог и метнулась на оглушительный тон.       Миронов обернулся, шагнул вслед и понял – на крыльцо выбирались шевелящиеся фигуры. Неясная, темная масса двинулась к дрожкам, но ноги отчего-то приросли к земле. - Петр Иванович, вы не пострадали? – он вздрогнул от этого тихого, участливого тона и взглянул – рядом, словно из ниоткуда, возник Милц. - Нет…Что с ним? - Взрывная травма…теперь все…в руках божьих… - доктор смотрел вслед уже шевелящейся возле дрожек толпы и Петр не понял сам, как вслух вылетело нечто жуткое: - Он будет жить? - Думаю да…Я не знаю, какими будут последствия…Сейчас я поехал бы с ними, но, боюсь…мне будет, чем заняться здесь…- тон был горьким и Миронов взглянул в скрытое в сумраке лицо: - Есть еще…пострадавшие? – выговорить иное, словно не повернулся язык. - Я думаю…Вы поедете с ними? – тон обрел твердость и Петр Иванович не совсем понимая услышанное, не понял, как вслух вылетело странное: - Если я нужен вам здесь, я могу остаться. - Хорошо…Анна справится, она…похоже, пришла в себя и ей сейчас лучше побыть одной…какое-то время…Там пожарный расчет, а мне нужен… - А можно я, доктор? Я и крови не боюсь, я выдержу…- мальчик Соломин был уже здесь – отчего-то мокрый, дрожащий, но полный решимости. - Тогда пойдемте, господа… - Милц шагнул во мрак, вдоль стены и Петр Иванович двинулся следом. Рядом, спеша, ступал Иннокентий, и позади, послышались спешащие шаги: - Доктор, я рассчитываю на ваше содействие…пожар невелик, однако дым, пыль…нужно понять всю картину… - Картину?! – доктор резко развернулся и Миронов услышал жуткий, свистящий шепот: - Картину? Вы желаете знать? Вы еще не знаете?! Я явлю вам ее…террорист явился сам, прямо сюда…Кто-то отвлек всех взрывом, тем, иным, а он поспешил сюда…И если бы не Андрей Петрович…Впрочем…- Милц оборвал себя и Петр Иванович шагнуть следом, тотчас, не смог – внутри внезапно что-то ослабло, во рту сделалось кисло и уже издалека донеслось не менее жуткое, от чего слабость внезапно исчезла: - Я клянусь…я сам все соберу…своими руками… А эта тварь целехонька…только дырка в виске…как же все это… - тон Иннокентия из гневного обернулся жалким и Миронов шагнул вслед уходящим шагам – он не имел права не сдержать обещания. - Анна Викторовна…вы же понимаете, я не могу, делать прогнозы…Я никогда не сталкивался с такими вещами, я знаю столько же, сколько и вы…- тон доктора, тихий, странный, долетал до слуха и с губ, слетело то, о чем думалось: - Он может нас слышать? - Я не знаю…- ответ был честен, но неполон, доктор за спиной вздохнул и пальцы снова, в который раз, сжали безвольную ладонь.       Яков ничем не ответил. Пальцы не дрогнули и лицо, спокойное, бледное, не изменилось. С того страшного дня минуло семь суток, но не изменилось ничего, только стон больше не летел сквозь сжатые зубы, кровь не струилась по лицу и все эти дни она молилась всем богам только одному – чтобы там, где он был сейчас, ему не было больно. - Аннет…нам пора… - позади, стоял дядя, и она поднялась, осторожно выпустив из пальцев руку Якова: - Да, пойдем… - Я побуду с ним…- тут же отозвался еще один родной голос, и Анна обернулась, шагнув навстречу: - Спасибо…папа… - Господь с тобой, милая…- теплые губы коснулись лба, и Анна отстранилась, взглянув в карие, горящие участием, глаза: - Мама не телеграфировала? - Нет, Аннушка…Видимо, не все еще решено… - Поедем, дорогая…- рука в черном рукаве подхватила руку, и Анна вышла за дверь.       Осень словно насмехалась над ними – наутро следующего дня, она ушла, отступила на время и снова явила лето. Сейчас она могла оценить мир – он тоже на время ушел и Анна, помнила лишь ощущения того, первого дня – теплый, чистый свет и холод внутри.       Тогда окружающий мир казался диссонансом, он не совпадал с тем, что было в душе – там, внутри, все замерзло и заледенело. Ужас сменялся отчаяньем, отчаянье печалью, печаль чем-то пустым и только люди, суетящиеся вокруг, вернули ей жизнь. Яков потерял сознание еще там, в исковерканном взрывом бальном зале, но надежда являлась всякий раз, когда она слышала малейшее изменение дыхания.        Все было тщетно – сознание к нему не вернулось и по сей день, но жизнь, какой бы странной она не стала, словно вернулась в русло, просто потекла иначе.       В это утро случилось два события, внесшие новизну – доктор разрешил забрать Штольмана домой и вернулся отец. Анна не знала, кто телеграфировал ему о случившемся, но его приезд внес еще одну живую ноту в минорное звучание жизни – к ней она начинала привыкать.       Теперь она знала все, все до мельчайших подробностей. Полина погибла, в тот же вечер, еще до этого страшного взрыва. Ее смерть оказалась нелепой случайностью, подол платья зацепился за острый угол завалинки и она не успела отшатнуться, бросив тяжелую, начиненную смертью, ношу в брошенный дом.       Антон Андреевич сам нашел ее там, сам осознал свои ошибки и сам явился к ней, Анне, с раскаяньем, тем же печальным утром. Скрябина застрелил Штольман, за минуту до взрыва, но своей жизнью он был обязан Клюеву. Андрей Петрович тотчас после выстрела оттолкнул его и подхватил летящую вниз смерть. Вероятно, он хотел сбросить это вниз, в холл, но саквояж взорвался раньше, в руках.        Вместе с Андреем Петровичем, взрыв унес жизни шести человек внутри, городового снаружи, человека в холле, которого так и не смогли опознать и двойку лошадей человека, с которым сейчас, она ехала проститься. - « Я объясню вам…если вы хотите знать…да вы и сами вспомните со временем…Когда происходит взрыв, воздух сгущается, подобно волне, обретает плотность и…отбрасывается…сметая все живое…Выбитое плечо, царапины и синяки, ничто…по сравнению с этим, но…есть бог на свете, волна не ударила его в лицо, стена, угол, падение…все сказалось…сошлось и я уверен…это не фатально...»…- эту странную фразу, длинную, рваную, Александр Францевич произнес под утро в ту, роковую ночь, но она помнила ее от первого до последнего слова. - Аннет…пойдем, там…все уже собрались…- тихий, словно осторожный тон прервал воспоминания, и Анна приняла руку.        Она не поехала на панихиду, не смогла, но не отдать последний долг другу, она не могла тоже. Прощание затянулось на долгую, бесконечную неделю и всякий раз, вынимая и раскладывая на ладони медальон, Анна всматривалась в лицо человека, которому она была обязана всем. В медальоне были две миниатюры, два портрета, но Анна знала, что Яков ни за что не сменит ни один из них, потому что так было правильно.       Пролетка остановилась ровно напротив входа на кладбище и, взглянув вперед, уже на земле, Анна содрогнулась – казалось, здесь собрался весь город. Люди расступались, молча, отступая с дороги, и они шли через этот темный, живой коридор, плечом к плечу.       Рыхлый, теплый комок земли глухо ударился, рассыпался внизу, и едва этот звук умолк, Анна развернулась и быстро, насколько смогла, зашагала обратно, по все еще не сомкнувшемуся, живому коридору. - Аннет…быть может, пройдемся по парку? – дядя осторожничал, боялся сказать лишнее, но она не могла сделать то, что он просил.       Внутри, еще там, на кладбище, вместе со звуком рассыпающейся земли, словно застучало время и с каждой секундой это время уходило.       Анна прислушивалась к себе и сейчас, это странное ощущение вылетело вслух, не в лицо дяди, в спину, согнутую на облучке: - Я не могу…Я чувствую что-то… - она больше не могла говорить и слетела на землю тотчас за отзвучавшими словами, не дожидаясь остановки хода. Она влетела в распахнутую калитку, пролетела дорожку, крыльцо и замерла, распахнув дверь. - Что? Я не понимаю…- растерянный тон долетел до слуха, ноги вынесли вперед и темный, любимый взгляд полетел навстречу. - Что? Что?...Ты слышишь меня? – слова слетали с губ, но лица она уже не видела, пальцы, наощупь, быстро скользили по прохладной коже, по впалым щекам, по губам и эти губы шевельнулись под пальцами: - Пить…Я дико…страшно хочу пить…Почему так тихо?...