Brotherly LoveLust

      Все надежды Марка на то, что первый день был самым трудным, потихоньку меркли с последующими. Началось с того, что с утра они сталкивались в дверях ванной: Марк полуголый после душа, а Лукас полуодетый (спасибо на том) и горячий после разминки. И всегда со стояком. Сначала Марк ему сочувствовал, потом немного завидовал, потому что несправедливо природа (папины гены) одарила только его такими размерами вообще всего. Потом его мысли плавно перетекли в сторону их семейной тайны, как их отцу удалось завоевать сердце своенравной девушки, чьи строгие родители никогда бы не разрешили союз с китайцем. Намёк на разгадку то и дело маячил перед носом каждое утро, и Марк понимал, что в ту сторону он думать больше решительно не намерен, поэтому он сдвинул свой будильник на десять минут, предположив, что маленькая хитрость решит эту проблему. Теперь же он каждое утро после душа мог наблюдать, как Лукас, расположившись на полу в зале, то отжимается, то качает пресс, то просто тяжело дышит после этого, выглядя непозволительно шикарно в любом случае и с любой стороны. В виду своей противной натуры он часто не давал Марку пройти, ложась под ноги, заставляя того практически перепрыгивать через себя, или хватая за щиколотки, если его решали обойти. Иногда комбинировал. Они вместе завтракали после его похода в душ, потом Марк убегал на работу, оставляя младшего одного собираться в универ. Надо сказать, что Марк никогда не был так далёк от опозданий на работе, как теперь.       Всё их общение в течение дня сводилось к переписке, кто во сколько будет дома, что покупать и что готовить, хотя, из-за того что оба по-разному поздно возвращались, совместные ужины не всегда получались, но Лукас имел стойкую способность уговаривать брата составить ему компанию. Марк строго придерживался своего распорядка дня и вовремя ложился спать, чтобы с утра быть бодреньким и свежим, но всегда соглашался, припоминая, как в детстве младший капризничал и отказывался есть совсем, если его не кормили с рук. — Ненавижу математику, — лениво тянет он, поглядывая с тёплого плеча брата в задание на его макбуке, аккуратно втиснутом между тарелок. Лукас фыркает, внимательно вчитываясь в тетрадь, лежащую с другого краю. — …Но всё равно это нечестно, что ты списываешь с моих конспектов. — Учитывая, что мне приходиться расшифровывать твой жуткий почерк, я практически решаю всё сам. Марк пытается возмутиться и сам же хихикает при этом: — Эй, хватит меня глумить! — Я ещё даже не начинал, смотри, — Лукас отрывается от клавиатуры и тянется за телефоном брата, — что это за кусок говна вообще, ты его у деда какого-то выменял?! — его громкий голос возмущённо хрипит. — Ты прикалываешься, придурок?! — Марк внимательно следит за своим телефоном в его руке и уже начинает трястись от смеха, — Я буквально работаю в Самсунге, не буду же я там щеголять с новеньким айфоном? — Чур завтра с утра я готовлю. — Лукас неудовлетворённо швыряет гаджет обратно на стол, — Я больше не могу есть твою яичницу с жареным тофу. Марк откидывается спиной на кухонный диванчик и смеётся уже в голос, прикрыв рот рукой. — Я думал… Эй, я думал, тебе нужно много белковой пищи! Так нечестно, я старался ради тебя! — Я шучу, — брат широко улыбается, глядя на него, — правда, мне было вкусно. Первые два дня. Старший толкает его в плечо, заходясь снова. — Я серьёзно, — Лукас кладёт ладонь на его голую коленку, моментально успокаивая, — я приготовлю завтрак, а ты поспи подольше. Он похлопывает его по колену, а затем некрепко сжимает чуть повыше, словно пробуя на ощупь, ведёт ладонью дальше и впивается длинными пальцами уже в бедро. Марк растеряно смотрит на его большую руку, затем на лицо, повёрнутое к монитору: кажется, он задумался над задачей и не замечает, что делает. — Я куплю тебе сквиш, — вполголоса обещает он, аккуратно касаясь его руки, отчего хватка тут же слабеет, Лукас оборачивается и опускает взгляд на аккуратные пальчики, оттягивающие его за фаланги. У них такая идеальная разница в размерах: он берёт его руку в ладонь, перекрещивая пальцы, и сжимает до тех пор, пока Марк не издаёт короткое «ау». — Посмотри на себя, — выдыхает Лукас, накрывая его плечом, и легонько бодает лбом, — ты такой сонный и милый… иди в кровать. Марк не спорит, поднимается с дивана, но брат всё ещё держит его руку и не даёт уйти далеко. — Пусти, мелочь, — хихикает он, пытаясь второй рукой расцепить его пальцы. У Лукаса заметно дёргается бровь и он, чуть приложив усилий, тянет его обратно на себя, обнимает за талию и тем самым почти заламывает руку за спину. Марк довольно жёстко приземляется ему на колени, точнее на бёдра, кое-как не попав собственным коленом между ног. — Хочешь поцелуй на ночь? — он устраивается поудобнее, прекрасно видя, как тот на мгновение морщит нос от боли, но упрямо молчит и заводит ему руку дальше. Марк зажмуривается, пережидая весьма неприятные ощущения в плече. — Ты всегда такой грубый, или только когда тебе не дают… ай! Лукас игнорирует вопрос, частично вернувшись к своей математике, и даже что-то вбивает на клавиатуре левой рукой. — Ребёнок, — хихикает старший, свободной рукой убирая волосы с его лба, и специально громко чмокает, как мама называла, в «место для поцелуев», рядом с родинкой. Лукас брезгливо щурит один глаз и отклоняется, делая вид, что не надо ему тут сюсюканий, и Марк назло клюёт его ещё и в щёку, затем в бровь и в нос, и чем усерднее младший пытается увернуться, тем больше маленьких поцелуев получает. Хотя Марк его практически даже не касается, скорее пугает, звонко причмокивая губами, до тех пор пока он сам не начинает смеяться и требовать, чтоб от него отстали, уже отталкивая брата от себя. — Долго не сиди, — полностью удовлетворённый своей коварной победой Марк легонько щиплет его за щеку, прежде чем уйти.       На утро с постели его поднимает не будильник, а умопомрачительный запах потрясающих «маминых» блинчиков. Субботний укороченный рабочий день начинается чуть позже, поэтому мартовское солнце уже успело встать и залить мыльным светом всю кухню через большое окно. Оно ластится к широкой спине стоящего у плиты Лукаса, подсвечивая его смуглую кожу и играясь бликами на кулоне, перекинутом назад между лопаток, чтоб не мешался. Марк залипает на этих бликах: украшение покачивается, когда его владелец наливает новую порцию теста на сковороду в строго выверенных количествах и переминается с ноги на ногу, отчего ягодичные мышцы явственнее проступают под мягкой тканью штанов, которые едва ли держаться на бёдрах. Марк закрывает глаза и делает глубокий вдох, но видение никуда не собирается пропадать с его кухни, поэтому он ретируется в ванную, пока оно его не заметило. Возвращается он уже освежившимся, уложенным и одетым, как раз к только что сваренному для него кофе. Для себя Лукас ставит на стол огромный стакан протеинового коктейля, целую гору дымящихся пышных оладий и бутылку кленового сиропа. — Ты решил побаловать наши канадские корни? — Марк весело приподнимает брови. — Угу, — мычит Лукас, уже успев засунуть целый оладушек в рот, — из нас двоих только по тебе и видно аристократичную корейскую кровь с примесью белой. По мне видно, что в роду были тайцы. Кстати, собираюсь накупить вечером тайской еды и побаловать ещё и их. Марк подхихикивает над тем, как он говорит с набитым ртом, поражаясь, что вообще способен разобрать слова. — Тебе идёт, — признаётся он, старательно нарезая свои блинчики небольшими кусками, — ты выглядишь экзотично красиво. Тебе бы пошла фамилия Вон. Немного грустно, что отцу пришлось взять мамину, чтоб ни у кого из нас не возникало проблем в Корее… — он затихает, поднимая голову и замечая пристальный тёмный взгляд брата, — Я что-то не то сказал? — Тебе бы не пошла фамилия Вон, — Лукас делает несколько глотков коктейля, не сводя с него глаз, — и ты никогда раньше не говорил, что я красивый. — А то ты этого сам не знаешь, — усмехается старший, — твой инстаграм наверняка трещит от подобных комментариев. — Это другое. Они пересекаются взглядами, и Марк не может определить, какой вариант из множества «других» выбрать, а Лукас не собирается ему объяснять, поэтому, молча согласившись друг с другом, они не продолжают тему. Оба работают-учатся две субботы через две, поэтому их графики даже здесь совпадают. Лукас с долей ревности осматривает брата, одетого по случаю наполовину выходного дня не по офисному дресс-коду: в тёплую водолазку и полуспортивные брюки, свободный крой которых нигде его не утягивает, отчего задница кажется ещё круглее и аппетитнее. А без намёка на даже самый незаметный макияж он выглядит совсем как невинный нетронутый ребёнок. Интересно, как много его коллег пускают на него слюни, и как он этим пользуется? И пользуется ли? И что значит вся эта история с более чем двумя годами идеальных отношений с девушкой, которая даже не оказалась «той самой»? Нельзя просто так взять и перейти на дырки, когда так сладко стонешь и скулишь, принимая член в свою. Нельзя ведь? Мысли крутятся в голове, не давая Лукасу покоя, заводят и злят. И Марк замечает это — не хватало ещё, чтобы он думал, что брат злится на него. Он слишком дорог ему, слишком желанен и так недосягаем. Был. Теперь они оба взрослые и они рядом — сделай шаг да возьми. Но Лукас не знает и не понимает, как хочет Марк. Он пытался, но не нашёл в его вещах каких-либо секс-игрушек или что-то напоминающее и подходящее, только вполне стандартный набор: упаковка салфеток и тюбик смазки без запаха. И да, он тогда подрочил, прижимая к лицу оставленную братом поношенную рубашку. Его ведёт от этого запаха: от запаха его тела, даже когда сам Марк жалуется на то, что воняет после смены, когда принимает долгий горячий душ, и вода почти без остатка смывает следы шампуня и геля, оставляя кожу распаренной и едва уловимо ароматной, нравится его парфюм, кондиционер для стирки белья, которым он пользуется, и когда все эти запахи смешиваются на нём. И он помнит запах, который брат оставляет после секса: сладко-солёный, с нотками терпкого чая, разбавленного молоком, горячий и с эхом его оборванных стонов. Он хочет слышать эти стоны и вздохи, он хочет смешивать их голоса, смешивать их запахи, пот, сперму и без того общую кровь, как бы пугающе это ни звучало. Он хочет чувствовать его руки на своём теле, а детская потребность получать любовь и заботу давно переросла в зрелую — давать. Он хочет давать Марку член, потому что знает, что Марк очень любит получать его. И он не видит чего-то плохого в такой связи, если оба испытывают обоюдные желания: никто из них не забеременеет, родители никогда не додумаются до такого, да и вряд ли вообще кто-нибудь, ведь они близки, потому что братья, и в какой-то степени всегда принадлежали друг другу ещё с рождения. Это просто прокачка уровня.       К вечеру Марк застаёт его опять у плиты, на удивление полностью одетым, с коротким собранным хвостиком на затылке и в круглых очках. Такой милашка, что хочется затискать. И он опять не замечает его. Скорее всего, он вообще ничего не замечает вокруг, когда находится с едой наедине. Как выясняется, он не слышал его прихода, потому что в наушниках слушал запись лекции (которую нихрена не понял, потому что весь день думал не о том). — Ты сказал, что купишь тайской еды, а не будешь её готовить, — заглядывая под крышку со жгучей даже на запах лапшой, удивляется старший. — Я всё и купил, надо только приготовить, — как неразумному ребёнку, объясняет Лукас. — Это опять отцовский тон?! — тут же закипает Марк. — Папочкин. — Что? — Что? Он замирает перед открытым холодильником и после долгой напряжённой секунды осознания, что брат просто такой, какой он есть, делает глубокий вдох и напоминает себе не вестись на его детские провокации. Зараза мелкая. — Мелочь, тебе алкоголь можно? — достаёт два пива из холодильника. — Блядь, у тебя уже старческий склероз, и ты не помнишь, сколько мне лет?! — горланит младший. И к своему невезению Марк уже успел сделать глоток, поэтому следующие три минуты он отчаянно хватается за свою жизнь и старается не умереть от того, что залилось ему не в то горло. Весь процесс усложняется тем, что он продолжает ржать над подбадривающими репликами брата по типу «ебать, ты старый», «где твои таблетки?» и «надеюсь, я есть в твоём завещании». — Ненавижу тебя, — первое, что говорит Марк после того, как может наконец-то нормально дышать. Лукас ведёт бровью, молча открывая предназначенную для него бутылку. Между прочим, он уже успел накрыть на стол, пока кое-кто пытался не сдохнуть (свою причастность к чему он категорически отрицает). — Я имел ввиду твои занятия в зале… не важно, — Марк решает уделить внимание еде, тем более что её, так старались, готовили. Паста в остром густом соусе с морепродуктами, тайский суп на кокосовом молоке с рисом вприкуску, сочный салат из всевозможных овощей с соломкой свинины, обваленной в порошке чили, и апельсином — всё так вкусно и невозможно остро, что Марк готов плакать, но съесть до самого последнего кусочка. Правда, он всё же жалеет свой чувствительный желудок и наливает себе стакан молока, на что Лукас ржёт, как долбаная гиена, весь оставшийся вечер, ещё и допивает его пиво. Старший честно вызывается помыть посуду, потому что ему готовили, его накормили. — Посмотрим вместе кино? — Лукас подходит к нему со спины, закидывая тарелки в раковину, и так и остаётся ожидать ответа. — Да, только закончу… Эй, ты что делаешь?! — испуганно вздрагивает, чуть не выронив скользкую тарелку из рук, когда брат прижимается к нему всем телом. — Помогаю тебе быстрее закончить, — как ни в чём ни бывало, тот вытягивает руки вперёд и отбирает у него намыленную тарелку, чтобы ополоснуть. — Поверить не могу, что ты опьянел с двух бутылок пива, — вдруг осеняет Марка, когда у него уводят очередную тарелку, при этом непременно прихватывая за запястья. Лукас фыркает ему в самое ухо, а потом утыкается носом в изгиб шеи и приглушённо буркает: — Ты виноват.       В четыре руки они и впрямь управляются быстрее, даже не смотря на то, что половину времени младший то щекочет Марка, то пытается чмокнуть в щёку, издавая страшные сосуще-извращенские звуки, то забрызгивает водой. Гораздо больше времени они тратят на споры, какой фильм из любимых «марвелов» смотреть: либо сто двадцать частей Человека-Паука либо сто двадцать раз одну — Венома. Немыслимыми аргументами, логическими цепочками и умозаключениями они в итоге сходятся на Докторе Стрэндже и последнем Торе. Просто потому что каждый смотрел их всего по одному разу. Спустя почти пять часов, за которые они успевают посидеть на полу, на диване, друг на друге, полежать во все четыре стороны света, съесть три больших упаковки чипсов, миску попкорна и ведёрко мороженого, Марк засыпает в обнимку со скомканным одеялом, буквально на секунду прикрыв глаза, едва только заканчивается финальная битва. Заметив этот момент, Лукас, лежащий на боку рядом, осторожно заглядывает в его лицо: он так забавно дует губки во сне, что ему непременно необходимо его поцеловать. Он кусает губы, понимая теперь значение выражения «хочется и колется». — Ты не забыл выложить челюсть в стакан? — тихо спрашивает он, просто чтобы проверить, насколько крепко тот уснул. — А ты не забыл надеть подгузники? — почти сразу же отвечает Марк, не открывая глаз. — Тебе? Лукас так доволен своей удавшейся шуткой, что за собственным гоготанием пропускает, как Марк со словами «засранец мелкий» толкает его, укладывая на лопатки, и садится сверху, прижимая к матрасу руки. И что бы он ни хотел делать с ним дальше, отвлекается на сцену, начавшуюся после титров. И как бы Лукасу ни нравилась эта позиция, он всё же пользуется заминкой и, легко высвободив руки, перекидывает его обратно на спину, практически придавливая своим телом. — Между ними явное сексуальное напряжение, — даже не глядя в экран, комментирует он. — Они же братья, — Марка тоже больше интересует его лицо, нежели происходящее в фильме. — Приёмные, — одновременно добавляют оба и начинают тихо смеяться. Лукас утыкается лицом в подушку над его плечом, продолжая полулежать на нём, а Марк задумывается о том, как ему нравится ощущать большую сильную ладонь на своей талии и вес его тяжёлого тела на себе. — Пойду чистить зубы, а то потом действительно придётся в стакан выкладывать, — он убирает его руку и встаёт с дивана. — Спокойной ночи, — желает ему Лукас, немного расстроено поджав губы.       В воскресенье Марк неожиданно даже для самого себя отправляется на свидание с бывшей девушкой, которая придумала для их встречи совершенно нелепые причины в духе «прикрутить полку, открутить крышку», а он и повёлся, хотя сказал, что ему просто любопытно, чего она хочет на самом деле. Лукас проводит в зале полдня в совершенно паршивом настроении, со злости бросая железо на пол, потому что, в отличие от остальных, она не просто потенциальная угроза, а вполне себе реальное обстоятельство. Которое ещё и задерживает Марка допоздна, и он категорически не признаётся, что происходит, ясно дав Лукасу понять, что это их дело, а не его.