Brotherly LoveLust

      Сегодня даже холодный душ не может привести Марка в чувства. Он поднимает голову, упираясь взглядом в зеркало, на глаза попадаются тюбики мужской косметики, пара «аксов» и второй станок для бритья. И почему-то эта картина кажется ему более естественной и гармоничной, нежели когда здесь всё было заставлено женскими принадлежностями, что-нибудь из которых он обязательно случайно задевал и сваливал в раковину каждое утро. Предложение бывшей возлюбленной о том, чтобы дать им второй шанс, показалось ему таким манящим и ласкающим самолюбие поначалу, и, провертевшись в постели без сна большую часть ночи, он понял, что тоскует по их отношениям. Но не по ней. Да, он много делал для неё, стремился быть лучше для них обоих и много вырос, как мужчина: устроился на новую, выше оплачиваемую работу, снял жильё поуютнее. Он тоскует по самой идее заботится о ком-то любимом и получать в ответ нечто даже более значимое. Но не по тому, как она обернула всё, что он сделал для них, против него, сказав, что не так уж он и старается и не так уж и для неё, если не может даже уделить времени, чтобы показаться её подругам, а не просто оплатить счёт со своей карты. Ну уж нет, один раз он эту горькую реку переплыл, и переплывать её в обратную сторону не собирается. Нужно будет так и сказать ей прямо сегодня. Ещё и Лукаса обидел. Лукас. Марк умывается ледяной водой до тех пор, пока мышцы на лбу не начинает сводить. Конечно, младший брат никоим образом не виноват в том, что Марк такой, какой есть. Да и сам Марк думает, что после таких любовников, как и Джонни в том числе, уже не возвращаются на «светлую сторону». Но у него получилось, когда он уже не мог больше прятать эту часть своей жизни от всех, отшучиваться и выкручиваться перед друзьями и постоянно врать родителям. Получилось даже продержаться так долго. Но теперь он чувствует, как срывается, как соскальзывает в мерцающую на дне глаз Лукаса тьму. Нет, он не говорит, что Лукас виноват в этом, но то, что он является мощным катализатором его срыва, бесспорно. И может, правда, было бы лучше вернуться к бывшей? — Так, эмм… — нерешительно прерывает задумчивое молчание Лукас, ковыряясь в почти не тронутой еде, — я типа, что, скоро стану дядей? Марк поднимает на него взгляд и, пытаясь ответить на вопрос, на самом деле очень крепко задумывается: ведь если Лукас собирается стать дядей, то и он соответственно тоже, они же братья, а для этого нужно, что бы кто-то из их сестёр\братьев забеременел… но других родных у них нет… — А кто беременный? — от усердия над мыслительными процессами он сдвигает брови. — Да брось, ты вряд ли нанесёшь мне какую-нибудь травму… теперь… я имею в виду, я уже не маленький и знаю, откуда берутся дети. — Рад за тебя, — Марк возвращается к своему завтраку, решив, что это очередная детская игра, для которой он уже слишком стар. — То есть, ты не собираешься меня посвящать? — возмущается Лукас, звонко уронив палочки в тарелку. — О Боже, о чём?! — старший аккуратно складывает свои, — Чего ты от меня хочешь? — Твоя девушка беременна… — В смысле?! Она что, сказала тебе?! — Нет, но я что, по-твоему, совсем тупой?! — Ты меня сейчас просто… — Марк накрывает лицо обеими руками, — Что происходит? Почему ты знаешь об этом, а я нет?! У Лукаса брови медленно ползут вверх, пока осознание ситуации потихоньку всасывается в мозг. Он испуганно смотрит на то, как Марк пытается нащупать свой телефон трясущимися руками, как его колотит, а вставать на ноги ему приходится, держась за край стола. — Хён? — младший двигается вместе со стулом, преграждая ему путь. — Мне нужно позвонить ей, — тот почти умоляет пропустить его. — Нет-нет-нет, посмотри на меня, — брат хватает его за руки и тянет к себе, — никому не надо звонить, я всё выдумал. — Чего?! — всхлипывает Марк. — Я-я-я, — Лукас, к сожалению, соображает чуть медленнее, чем успевает шевелить языком да и остальными частями тела, поэтому придумать себе нормальное оправдание просто не в состоянии, он притягивает его к себе, держит за руки, за талию, смотрит снизу вверх своими большими щенячьими глазами, — ты же ничего не сказал мне, а-а и я просто вспомнил какой-то дурацкий фильм, на самом деле целую кучу дурацких фильмов и сериалов, где такое происходит постоянно… я слышал, как ты не мог заснуть полночи, и что я должен был подумать?.. Марк медленно оседает ему на колени, через слово улавливая смысл белиберды, которую он пытается донести до него. Внимательно рассматривает его перепуганное лицо, оказавшееся всего в паре сантиметров от него: невыспанные глаза и чуть покрасневший кончик носа. — Ты идиот? Лукас мотает головой, но отвечает всё равно «да». Марк наваливается на него грудью и обнимает за шею, утыкаясь носом в свои руки. — У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло из-за тебя, — сдавливает его крепче, возможно даже пытаясь немного придушить. — Не ругайся, я ещё маленький и глупый, — младший пытается обнять его самым целомудренным способом, какой знает — за спину. Но то, как Марк шумно фыркает ему в шею, посылает по всему телу мурашки с электрическими разрядами, что волной скатываются вниз, к паху, заставляя шире раздвинуть ноги и, впившись пальцами в бедро брата, рывком притянуть вплотную к себе. Они сидят так ещё несколько секунд: Марк, понемногу успокаиваясь, а Лукас наоборот, теряя самообладание под тяжестью вожделенного тела. — Прости, — он тычется носом ему в щёку, — я так переживал, вообразил всякого. — Нет, это я идиот, нужно было просто сказать тебе, как есть… — старший поднимает своё лицо, всё ещё обнимая его, и они почти касаются друг друга носами, — но иногда ты меня просто бесишь, и мне хочется… не знаю, что-то сделать или не сделать назло тебе. Прости, что заставил волноваться. Почему ты вообще волновался? — Боялся потерять тебя, — прямо отвечает Лукас, потому что, когда брат такой ласковый и искренний, ему хочется признаться во всём: что он знает, что он видел, что он чувствует. — Ребёнок, — Марк убирает чёлку с его лба, нежно зачёсывая пряди за ушко, — я бы ни за что не выставил тебя на улицу. — Я не про это, — младший отворачивается, стряхивая нежные прикосновения, и закусывает губу до боли, но, чувствуя, как вес на его бёдрах смещается, взволнованно выпаливает: — я, правда, для тебя только младший брат? — И заноза в заднице, — тут же отзывается Марк, поднимаясь на ноги, — но я думаю, это то, что все младшие братья делают… О Боже, я надеюсь, ты не успел ничего рассказать родителям?! Лукас опять смотрит на него снизу вверх. — Я думал, мы согласились на том, что я идиот, а не конченный долбоёб? — Не дуйся, — оправдывается тот, — в детстве ты частенько меня этим шантажировал. И ему так хочется пойти за ним следом и наконец-то вдолбить в его голову и задницу, что он уже не просто его маленький братик, а взрослый и любящий его мужчина со всеми вытекающими последствиями и отягчающими обстоятельствами.       И Марку это действительно не облегчает жизни. Непрошеные мысли всё настырнее лезут в голову, когда он видит шикарное смуглое тело, разгуливающее по его квартире, слышит низкий бархатистый голос, зовущий его по имени, вдыхает запах и чувствует все случайные прикосновения так остро, что вздрагивает каждый раз, а от восхитительной улыбки внутри словно что-то распускается. Он старается как можно позднее приходить домой, охотно принимая предложения от коллег о посещении баров после работы. И становится лишь вопросом времени, когда его опьянение, сексуальный голод и подходящий вариант для его утоления сойдутся в одной точке.       Когда он возвращается домой в два часа ночи практически на автопилоте, оставляет пальто валяться у двери, а пиджак — на полу в зале. Он не включает свет и с пьяным рвением старается не шуметь, чтобы не разбудить младшего, по стеночке добирается до своей комнаты и заныривает внутрь, целую минуту убивает на то, чтобы очень осторожно и бесшумно закрыть дверь, потому что диван стоит совсем рядом. И, выполнив последнюю заданную мозгом миссию, отключается. Лукас не спит. Он получил вечером от брата сообщение не ждать его, но после того, как тот не вернулся в привычные (для попоек с коллегами) десять и совсем поздние, даже для четверга, одиннадцать, не ответил на смски и звонок, он просто не мог взять и уснуть. Он переворачивается в сторону его двери и прислушивается пару минут: никаких шорохов и звуков, лишь тончайшая струйка тусклого света льётся через щель в не плотно прикрытом проёме. Он зовёт его вполголоса. Аккуратно открывает дверь и просачивается внутрь. На прикроватной тумбочке приглушённо горит ночник. Марк лежит на спине поперёк заправленной кровати, спустив ноги на пол и чуть раскинув руки, он в своей рабочей белоснежной рубашке и тёмных брюках, из кармана которых торчит кончик скомканного галстука. Лукас зовёт его уже громче, привычным тоном. Ответа не следует, и он закрывает дверь до щелчка. До него доносится тихое мерное дыхание и приторный запах ликёра вперемешку с парфюмом. У Марка губы красные от алкоголя и, вероятно, острых закусок, чуть приоткрыты, на скулах и на носу пьяный румянец, а ресницы отбрасывают чёрные тени и кажутся ещё длиннее и пушистее. Лукас слышит, как рвётся собственное дыхание. Он медленно подходит к кровати, решая, что же с ним делать: брат не должен был заставлять его так беспокоиться. Он дотрагивается до его раскрытой ладони, прихватывает за стройные пальчики и поднимает над кроватью, не получив абсолютно никакой реакции, отпускает. Рука падает обратно, словно безвольная конечность шарнирной куклы, и ни один мускул на лице её владельца не вздрагивает. Прежде всего, Лукас снимает с его тонкого запястья массивные часы, чтобы металл не врезался в нежную кожу, и кладёт их на тумбочку. Затем опускается на колени и, бережно обхватив ладонью под стопой, стягивает с его ног чёрные гольфы. Ощупывает голени, что, как он знает, одно из самых чувствительных мест на теле Марка, прикосновения к которому он не переносит вообще, и если это не способно его разбудить, то вряд ли что-то другое сможет. Он переносит его ноги полностью на кровать, укладывая по диагонали, залезает сверху и принимается за рубашку. Расстёгивает пуговицы снизу вверх, стягивает её с плеч, чуть навалившись на него, и дальше — с рук, оставляя Марка в тонкой белой футболке. Щёлкает бляшкой ремня и вытягивает его из петель брюк, так что их край чуть приспускается, показывая полоску кожи. Лукас запускает пальцы под его футболку и медленно задирает её наверх, ведя ладонью по шелковистой коже, наклоняется и прикасается губами под грудью, зажмуриваясь и жадно втягивая запах носом. Пальцы сводит от напряжения, а между ног тяжелеет. Он опускается ниже, целуя поджарый живот и трогая руками. Лакает кончиком языка выемку пупка и прижимается к нему губами, стараясь выровнять дыхание. Пальцы хватаются за пояс брюк, нервно теребят пуговицу из петли, расстёгивают ширинку и стягивают вниз. Он не может держать себя, трётся лицом о торчащие тазовые косточки, выглядывающие из-под широкой плоской резинки боксеров, мажет языком дорожку светлого пушка, ведущую от пупка вниз. У него стоит, как каменный, и он хочет кончить на этот очаровательный животик. Или более заманчиво: слизать с него сперму, после того как кончит Марк. Лукас сползает с кровати, стягивает с него брюки и бросает на пол. Его трясёт, и он понимает, что не соображает трезво, что он явно пересмотрел слишком много порно с сюжетом о том, как в воспитательных целях трахнуть непослушного маленького брата, решившего, что ему теперь можно пить до беспамятства. Но вид столь соблазнительного и безотказного тела напрочь срывает ему крышу. Он забирается к нему обратно, голодно облизывает губы и обещает себе, что ничего плохого не сделает, но стройные длинные ноги так восхитительно смотрятся на его бёдрах по обе стороны, а ещё лучше — ощущаются. Он склоняется над ним и целует в приоткрытый ротик, но Марк, при всей своей порочно-ангельской внешности, не спящая принцесса и не открывает глаза, как по волшебству. Лукас выцеловывает его шею, жадно, влажно, но аккуратно, не оставляя следов, толкается и трётся об него, и ощущения в его пульсирующем члене, которые он получает всего лишь от фрикций через ткань белья, вполне способны довезти его до оргазма. Но он хочет большего: он хочет, чтобы Марк отвечал ему, извивался и стонал под ним, видел его лицо, видел, как член входит в его тело между послушно разведённых ног. Он опускает руки от его крошечных твёрдых сосков на идеально круглые упругие ягодицы, мнёт, впивается пальцами, разводит в стороны, а сам стонет между его ключиц. Он просовывает пальцы в штанину коротеньких боксеров и гладит его промежность. Кожа такая тонкая, бархатистая и горячая. Он не сдерживается и, нащупав анус, проталкивает внутрь сразу два пальца, не сразу осознав, что его дырочка слишком влажная, жаркая и такая нежно-эластичная, идеально растянутая. Пальцы буквально тонут в хлюпающей смазке, он вынимает их и подносит к лицу, рассматривая, растирая жидко-маслянистую субстанцию подушечками: чувствуется явный запах синтетической клубники и латекса. Кто-то трахал его. Нет, он дал кому-то трахнуть себя. Час-два назад. Эта мысль ударяет в голову, как если бы Лукас сунулся внутрь колокола, когда тот отбивает набат. Марк трахался. Долбился в жопу. Использовал свою маленькую похотливую дырку для получения удовольствия и удовлетворения. Лукас выходит из его комнаты, накрыв свой рот рукой и смачно вписавшись плечом в косяк двери. Осознаёт он себя, уже сидя на лавочке во дворе их дома, одетым в расстёгнутую куртку на абсолютно голое тело, кроссовках — на босую ногу и своих (почти пижамных) штанах. Середина марта, ночь, очень красиво и познавательно изо рта выходит пар, и мёрзнут яйца. Он не знает, сколько сидит здесь: вышел без телефона, без линз, без очков, поэтому время на ближайшем столбе с циферблатом рассмотреть и то не способен. Возвращается, лишь когда его начинает колотить не от возбуждения, а от холода. Заворачивается в одеяло и, кое-как согревшись, вырубается.       Марк будит его утром, присев на край дивана, выкапывает из-под одеяла и подушек. Он бодренький, в прекрасном настроении, как всегда опрятный, уложенный и пахнет свежестью. Лукас чувствует себя прямо противоположно: он спал часа два, его мандражит, нет ни сил, ни желания покидать тёплую постельку. — Можно я не пойду сегодня в школу? — с трудом переворачивается он и пытается привстать. — Что с тобой? — беспокоится старший, замечая, как брат силится открыть глаза, трёт их руками, обиженно скривив губы, и выглядит совершенно потерявшимся в пространстве и времени. Он дотрагивается до его плеча, пытаясь заставить перестать трогать лицо. — Ты весь горишь, — кладёт ладонь ему на лоб, — где ты умудрился?.. — Во сколько ты вчера вернулся? — перебивает его младший, упрямо уставившись в глаза. — Эмм, поздно, после двенадцати где-то, — тушуется Марк, — я был так пьян, что сказал таксисту старый адрес, и он увёз меня в другой конец города, — пытается посмеяться, но брат продолжает буравить его тяжёлым неподвижным взглядом. Пока не заходится сухим сиплым кашлем. — Слушай, — Марк смотрит на часы на своём левом запястье, — мне уже нужно бежать, я и сам проснулся двадцать минут назад… Поезжай в университет и сразу же иди в медкабинет, пусть врач решит, что с тобой делать. Лукас молча кивает и отводит взгляд. — Ты сегодня опять будешь поздно? — Нет, ээ… — Марк встаёт с дивана, поправляя брюки, и тоже не смотрит в глаза, — постараюсь не задерживаться, и… напиши, если тебе понадобятся какие лекарства, — напоследок бросает он.       Лекарства то он покупает, но когда возвращается домой, Лукас, уже налакавшись жаропонижающих напитков, спит под что-то вещающий телевизор, а рядом инсталляция из кучки опустошённых пачек чипсов. Марк виновато прикусывает щёку: вчера он знал, что у них холодильник пустой, но решил, что Лукас не маленький и сам может о себе позаботиться. Не мог же он знать, что этот здоровый бугай свалится с простудой. По крайней мере, Марк надеется, что ничего серьёзнее: таблетки, что ему прописали, в общем-то, ни на что страшное не намекают.       Он готовит ему простой суп с нарезанной кубиками сёмгой, имбирём и рисом. Вместо куриного, просто потому что мысль о разделке курицы вгоняет его в депрессию, отрицание и гнев одновременно. Собирает шелестящие упаковки с дивана, надорванные саше из-под порошков со столика и три пустых кружки с пола. Приносит ему большую миску супа прямо в комнату, даже нужные таблетки в предписанном количестве аккуратно выкладывает рядом, уходит за стаканом воды, а когда возвращается, Лукас, полусонный и закутанный в одеяло, уже сидит, склонившись над тарелкой, и принюхивается. — Не заставляй меня кормить тебя с ложечки, я сам валюсь с ног. — Марк ставит стакан перед ним, — Сначала таблетки. Младший только шмыгает носом (будто это его вина?) и бросает на него молчаливый взгляд, прежде чем закинуть в рот медикаменты. Удостоверившись, что он всё проглотил и даже принялся черпать ложкой суп, хоть и недоверчиво, Марк, облегчённо выдохнув, отправляется в ванную. Когда он выходит через полчаса, тарелка уже чистая стоит на сушилке в кухне, а в кастрюльке содержимого вдвое поубавилось, что его непременно радует, даже если Лукас так же продолжает дуться и не разговаривать с ним, валяется в своей постели и залипает в телефон. — Тебе завтра на учёбу? — Нет, — неохотно отвечает он, не отрываясь от экрана своего гаджета, — больничный до понедельника. — Не забудь сироп от кашля. Две ложки перед сном… — Я знаю, я умею читать, — перебивает его. — Отлично, — разочарованно буркает Марк, он, конечно, понимает, что Лукасу паршиво сегодня, и не собирается сердиться, но и терпеть его тон настроя тоже нет. Он хлопает дверью, закрываясь в своей комнате, и уже не слышит тихого и чуть виноватого «спасибо», брошенного ему вслед.       Утром он старается не будить его, но завтрак в любом случае готовит на двоих: румяные французские тосты, предварительно вымоченные в молоке с яйцами. Оставляет их на столе, накрытыми прозрачной крышкой, рядом все его лекарства и стакан молока с маслом и мёдом, а под ним яркий стикер с надписью «подогрей меня». Возвращается Марк чуть позже обеда с пакетами еды, потому что когда он в переписке спрашивал Лукаса, что тот хочет есть, ответ был: чипсы, чипсы, чипсы и лапша быстрого приготовления. Настроение у младшего брата явно лучше, чем вчера, голос немного хрипит (что Марк находит неприлично притягательным), и он определённо ищет его компании: ходит за ним по всей квартире, хрустя «лейсами» и задавая стандартные, иногда повторяющиеся, вопросы о том, как прошёл его коротенький рабочий день. Он успевает съесть целую большую пачку, пока заваривается рамён. Аппетит у него хороший, и в перерывах между жадным поглощением лапши Марк старается запихнуть ему в рот сочные свиные пельмешки с зеленью и имбирём, которые купил готовыми в любимом магазинчике недалеко от дома. Что уж говорить, он всё же кормит его с ложечки. — Как ты себя чувствуешь? — облизывается Марк, гораздо медленнее доедая свою порцию. — Липким, — немного подумав, отвечает брат, переводя дух после еды, — я так потел эту ночь, что у меня постельное бельё практически мокрое. Хочу принять душ. — Прими душ, — соглашается с ним старший, надкусывая последний пельмеш. — Можно я приму горячую ванну? — Прими ванну, — всё так же охотно поддерживают его любое решение. — Ты ведь присмотришь за мной, чтобы я не уснул? Как в детстве. Только сейчас Марк моментально краснеет и поднимает тарелку, чтобы выпить из неё бульон и, что более важно, спрятать от него своё лицо. — Конечно. И чтобы не просто сидеть и смотреть на него во время своего «присмотра», Марк охотно соглашается ещё и помочь с водными процедурами. Вливает в наполняющуюся ванну побольше геля, чтобы за пышной пеной ничего не было видно, добавляет пару капель ароматического масла, бросает пригоршню косметической морской соли и перемешивает всё рукой. — Почему у меня такое ощущение, что ты хочешь меня съесть? — озадаченно возмущается Лукас, снимая с себя одежду. — Заткнись и залезай, — фыркает старший, садясь на бортик ванны, и отворачивается, достаёт телефон и делает вид, что крайне не заинтересован в происходящем за его спиной. — Ты точно хочешь меня сварить, — шипит брат, медленно погружаясь в горячую воду. — Береги яйца, — довольно ухмыляется. — Ведьма, — почти обиженно буркает младший и затихает, отдаваясь ласковой поглощающей его теплоте, растворяясь в ней, тут же размякает и расслабленно укладывается по дну. Он отмокает несколько минут почти неподвижно. У Марка на телефоне кнопки едва слышно пиликают, когда тот касается экрана. Лукас окунается с головой, пускает пузыри и рассматривает спину брата через толщу воды, пока её не затягивает пеной. Он поднимается, создавая всполохи и брызги, но брат всё так же не обращает внимания. — Разве ты не должен смотреть за мной? — Ну, ты явно не спишь, — не отрываясь от телефона, подмечает Марк. — Посмотри на меня, — по-детски требует Лукас, и старший, коротко вздохнув, оборачивается. Его мокрые, почти чёрные, волосы зализаны назад, глаза лихорадочно блестят, а пухлые губы налились кровью. Он выглядит, как мужская версия русалки, соблазнительно и пугающе. Они долго держат зрительный контакт, и Марк знает, что мелкому просто скучно, а значит, он попытается как-нибудь его достать. Возможно, даже уронит в ванну и потом получит за это. Они уже проходили нечто подобное лет десять назад. Но Лукас ничего не делает, он просто смотрит на него снизу вверх гипнотическим взглядом и облизывается. Марк на долю секунды опускает глаза на его губы, и этого хватает, чтобы проиграть в «гляделки». Лукас довольно хихикает и откидывается назад, вздыхая над соперническими качествами брата. Паршивец мелкий. Он укладывает голову на бортик, выгибая длинную мощную шею, демонстрируя кадык, обводит комнату взглядом из-под опущенных мокрых ресниц и вновь смотрит на брата, только чтобы убедиться, что тот всё ещё смотрит на него. Он закрывает глаза, сдерживая улыбку, и соскальзывает под воду. Его широко разведённые коленки поднимаются над пеной, Марк ждёт несколько секунд и, фыркнув, возвращается к своему телефону. Где-то через полминуты он начинает жалеть, что не стал засекать время. Ещё через десять секунд, прямо перед тем, как Марк начинает беспокоится, за его спиной раздаётся громкий всплеск и отчаянное глотание воздуха. — Глаза! — жалобно зовёт Лукас между вдохами. — О, нет, — Марк тут же разворачивается и, видя, как беспомощно младший брат пытается смыть пену с лица пенной водой, дотягивается рукой до противоположного бортика, нависая над ванной, и краем своей футболки вытирает ему лицо, — ты как ребёнок, ничего она и не щиплет. — Щиплет, — почти хнычет младший. — Ты, что, линзы не снял? — Марк заставляет его посмотреть на себя, приподняв за подбородок. — Не помню, — Лукас шмыгает носом и с трудом разлепляет покрасневшие глаза. Он без линз, но возможно слизистая слишком чувствительна из-за его болезненного состояния. Марк вздыхает и, отпустив его, собирается встать. — Лукас! — но тот перехватывает его за талию и не отпускает, — Клянусь, если ты уронишь меня, я заставлю тебя убирать весь беспорядок, который тут будет из-за воды, и не посмотрю, что ты болеешь! — Не уходи, — он тянет его ниже. — Я никуда не ухожу, — Марк упрямо держится за бортики, — пусти. И на этот раз он слушается. У Марка вся футболка сырая, но что-то ему подсказывает, что на это нужно было рассчитывать с самого начала. Под бдительным присмотром младшего брата он перебирает бутыльки и баночки, что стоят на полке в душевой кабинке. Возвращается к нему и встаёт на колени у изголовья ванны, не показывая, что принёс. — Ложись, — тихо командует он, замечая, как Лукас перегибается через бортик и пытается подсмотреть. Когда он послушно разворачивается и откидывается на спину, издав при этом крайне недовольный вздох, Марк бережно наносит на его волосы плотный белый мусс, который буквально тает на его руках и издаёт сливочно-кокосовый аромат. Пальцы неспешно массируют кожу головы от затылка и висков до макушки, и Лукас просто растекается по дну, думая, что сейчас от кайфа потеряет сознание, он буквально роняет голову в ладони брата и закатывает глаза. Марк хихикает и напоминает ему, чтоб тот не уснул. — Теперь садись. — Я хочу ещё… — Долго нельзя, — не без удовольствия обламывает его. Лукас всё же подбирается и чуть наклоняется вперёд, сложив руки на коленях и укладывая на них голову. Марк круговыми движениями растирает по его спине сахарный скраб «с мёдом и перцем», массирует и мнёт мышцы, до приятной боли впивается в плечи пальцами, продолжая размазывать греющую смесь по коже. — Теперь понятно, откуда у тебя такая нежная кожа… Мне постоянно хочется тебя трогать. Марк замирает на секунду, пытаясь понять значение сказанного, но решает, что брат бредит, разомлевший и начинающий потихоньку засыпать. — Ты в порядке? — Угу. — Голова не кружится? — Не знаю, — Лукас полуоборачивается, кладя подбородок на своё плечо. — Сам закончишь? — спрашивает Марк, порядком уже выдохшись. Он поднимается на ноги, ополаскивает руки в ванне, следя за тем, чтобы нигде под водой не задеть чужое тело, и выкручивает затычку слива. — Только не вставай полностью… И позови меня, когда всё смоешь, — велит он, прежде чем закрыть его круговой шторкой.       Марк успевает сменить ему постельное бельё, качественно взбить подушки и распушить одеяло, так чтобы оно выглядело, как настоящее уютное облачко. Потом помогает брату выбраться из ванны, закутав его полотенцами с ног до головы, заставляет надеть тёплые джоггеры и толстовку с капюшоном. Напоминает принять лекарства, почти запустив одним из бутыльков ему в лоб, потому что тот смеет морщить свой идеальный нос на него и на профессиональное мнение врача, выписавшего их. Приносит две глубокие миски с «начос» и «читос», пару больших туб «принглсов», и весь остаток дня они опять проводят на диване перед телевизором, смотря диснеевские мультики.       В воскресенье Лукас пытается убедить брата, что чувствует себя более-менее сносно, и отпустить его в зал, обещая, что не будет сильно напрягаться, а только воспользуется беговой дорожкой, так как бегать в парке он ему, в любом случае, не разрешит, а сидеть дома и ничего не делать уже сил никаких нет. В зале он бегает минут двадцать, а остальные полтора часа создаёт, точнее, редактирует до не узнаваемости уже существующий, профиль в гриндере: он уверен, брат пользуется именно им. Он внимательно следил за тем, как тот прикусывает свои аккуратные губки, прежде чем скользнуть пальцем по экрану телефона вправо, или решительно поджимает их, когда — влево. И да, он находит его профиль "babycheetah" активным с парочкой милых фотографий и припиской «флирт без обязательств». Отправляет «запрос в друзья» и, когда уже выходит из спортивного центра, не надеясь на ответ, получает подтверждение от него.