Our last spring

«Я написал твое имя на небе»

      Солнце медленно и лениво опускалось за горизонт. Его последние лучи прошли сквозь неплотно прикрытые шторы в кухню, в полумрачную и тихую. Бывшая белой стена окрасилась в золотистый, местами красно-багровый, цвет. На ней же проявились незамысловатые тени окна отдаленно напоминая некий витраж. Прямые линии, пересекающие друг друга вырисовывались так чётко, и на золотисто-багровой стене этот контакт казался осязаемым. Казалось, можно протянуть руку и коснуться самого солнца.       В тёмной кухне это выглядело по-своему очаровательно: как лучик света во тьме.        Он смотрит на эти лучи, пока через мгновения всё не исчезает, и его не прерывает звонкая пощёчина, сразу за ней — обжигающая боль. И в кухне, получившей столь долгожданную тишину, это звучит непозволительно громко: как гром среди ясного неба. А следом — голос, женский и явно недоброжелательный, злобный и резкий, также громко:        — Проваливай! Вон с глаз моих! — цедит обладательница голоса и нервно поправляет прядь своих коротких каштановых волос.       И он уходит. Не было никакого желания чувствовать на себе её полный презрения взгляд и слушать резкие и даже немного обидные слова.       Сколько времени он там простоял — неизвестно, но он совершенно вымотался. Усталость навалилась на него неподъемным грузом. Особенно устал от нескончаемых скандалов как этот. Он уже и не помнит из-за чего всё началось — причина, за всеми криками и обвинениями, стерлась. Мог бы извиниться, уверить, пообещать, что такого не повторится, если, конечно, сделал что-то не так, но это не поможет, знает: ни на что это не повлияет — всё это уже было. И лучшим решением будет молчать и обойтись скупыми «да» или «нет», в редких случаях «понял». Он столько раз через это проходил, что теперь отвечает ей машинально, даже не слушая.       И часто стоя здесь, на кухне перед ней, смотря полузакрытыми глазами на стену, он мысленно благодарит судьбу за то, что не похож на неё. Не унаследовал ее черты. Безусловно, она красива — прямой, чуть широковатый нос, острый взгляд болотных глаз, высокие скулы. Пусть и опущенные брови образуют морщинки на лбу и около глаз, что выдаёт её не очень-то молодой возраст. Но вот характер у неё ужасен. Она как мина: наступишь — взорвётся, но где она непонятно; её вспыльчивость порой невозможно терпеть. И выражение она не умеет выбирать, а порой и вовсе, кажется, что она намерена посильнее задеть, обидеть. Женщину эту называют словом, начинающимся на букву «м» заканчивающимся на «ь», звучит оно ничем иным как «мать». А вспыльчивая мать это очень опасно.       Возможно, есть и в нём что-то вспыльчивое, но он запирает его глубоко внутри себя, где ему не выбраться. Иногда искра вспыльчивости находила выход, но он не давал ей разгореться — вырваться этому «что-то» не выйдет. Он никогда не позволит себе быть похожим на неё. Ему ненавистно находить в себе любые намеки на схожесть между ними.       Он уходил, зная, что если останется, то ситуация только усугубится: всё повторится снова, по второму кругу пойдёт. А ему это нужно? Естественно, нет.       Витая в своих мыслях, он не замечает спускающегося с лестницы брата и как того, что поднимаясь случайно задел его. Стефан грубо хватает за плечо и резко разворачивает к себе:        — Ты слепой что ли? Не видишь, куда прёшь? — почти кричит он недовольно, а карие глаза так и мечут молниями.        — Как видишь, нет, — криво улыбнувшись, жмёт плечами, а после скидывает с плеча его руку и, развернувшись, уходит, не слушая возмущения и оскорбления, летевшие ему вслед.        Стефан — ещё один обладатель взрывного характера. Вот кому и повезло с наследием: он пошёл в мать что характером, что внешностью. Стефан был младше его на два года и умел раздражать, что даже он, предпочитающий решать конфликты словами, хотел размазать его по стенке. Но со временем он научился его игнорировать, даже в каком-то смысле привык. Человек такое существо, что ко всему привыкает, рано или поздно — неважно. Это неизбежно. Вот и он привык. Ко всему, что происходило в его жизни.       Разбираться с ещё одной «миной» у него нет ни сил, ни желания. Не обращая внимания на агрессию брата он прошёл в свою комнату, тихо заперев дверь.       Но что тогда там, на кухне, что сейчас, здесь, в комнате, он чувствовал давящую тяжесть на душе. Какое-то странное чувство тревоги в груди, прямо под ребрами, не даёт ему спокойно жить, а порой, кажется, оно дышать мешает. Невидимый груз не дающий ему покоя и растущий с каждым разом. Даже если ко всему и привык, всё равно устаешь, этого не получится отрицать.       Он и не будет.       Щека всё ещё ноет — у матери рука все-таки тяжёлая, возможно даже след остался. Обычно она хотя бы старается не трогать лицо и открытые участки кожи. Надо бы приложить что-то холодное.       Но он отвлекается на звук уведомления, ищет глазами телефон и находит на кровати — там, где он бросил перед тем как его позвала мать. Взяв его он видит отправителя, и на лице глупая улыбка появляется сама собой. Щека ноет ещё больше, но он больше не обращает внимание.       И становится так легко-легко, нет ни тревоги, ни боли, и как-то забивается обо всем и всех.

Neil:

«Где ты только откопал эту дурацкую шутку?»

I_died: «сам придумал»

Neil:

«Можно было и догадаться»

«Только ты так можешь шутить»

«Так черно и ужасно»

I_died: «сочту за комплимент» «оставим это» «ты лучше скажи, ты выйти можешь»

Neil:

«Нет»

I_died: «чёрт» «опять она» «когда она уймется?»

Neil:

«Извини»

I_died: «завались идиот, ты то нахера извиняешься»       После ссор всегда так: шаг лево шаг право — расстрел, хоть так и без них, но после особенно сильно, самое меньшее что может случиться — это категорический отказ вместе с множеством нелестных слов. После каждой ссоры напряжения ощущалось особенно остро, любое неверное движение могло стать началом нового конфликта. И он понимает это. Просто, без оправданий и лишних слов.

***

      Будильник прозвенел ровно в 05:00, на кровати началось копошение и из-под одеяла высунулась рука и выключила будильник, а через некоторое показалась и голова, с заспанными голубыми глазами и взъерошенными волосами.        За окном только-только начало светать, в комнате полумрак. Прохладно. Он сильнее закутался в одеяло и закрыл глаза. Но уже через минуту встаёт, скидывает одеяло и ежится от холода.        Вставать рано утром сложно, но ему нравится. Утренняя прохлада и рассветная тишина дают ему мгновения спокойствия перед суматохой тяжелого дня. К тому же ему никто не будет мешать — можно спокойно собраться. И потому, босыми ногами направляясь в ванную, пытается не шуметь — не хочется кого-то будить и нарушить это спокойствие.        Быстро умыться, стараясь не смотреть в зеркало; заправить кровать, надеть футболку и спортивные штаны; взять телефон, ключи, бутылку воды и бандану; практически бесшумно, никого не будя, спуститься вниз, обуться и выйти на пробежку. Каждое начало его утра одинаково, рутина даёт ощущение спокойствия и надежды.       Это безопасно, это знакомо.        И пробежка одна из его безопасных зон, где он может разобрать себя на части и собрать обратно, во что-то более устойчивое. Порой наоборот — очистить свою голову от всех мыслей, убежать от них и оставить позади, перекрыть физической усталостью тревогу и панику. И пробегая каждую из этих дорог и троп, что уже знакомы ему каждыми камешками и травинками, он может повторять себе вновь и вновь «всё хорошо, я в порядке» и под конец пути стоять на ногах увереннее, чем до этого.       Действительно быть в порядке.        Вспотевшим и уставшим он возвращается домой, тихо открывает дверь и, прислушиваясь, замирает на некоторое время, чтобы проверить не проснулся ли кто-то за это время. В доме тишина. Облегчённо выдохнув, он бесшумно двигается наверх, берёт заранее подготовленную одежду и идет в ванную принять душ.        На часах почти семь, когда он уже готовый спускается на кухню позавтракать. Сделать омлет себе и остальным, заварить кофе, не спеша покушать параллельно думая, есть у него время почитать или лучше сразу выйти.       Всё как всегда. Это хорошо. Утро дошло до отметки «хорошее».

***

       — Нил! — выкрикнул кто-то сзади. Он обернулся и удивлённо посмотрел на этого «кто-то». Прямо за ним была девушка, выглядящая словно только что вышла из модного журнала. Её светлые волосы были аккуратно уложены в локоны, на лице был макияж с акцентом на яркие губы. Одетая в чуть короткое платье с пиджаком той же длины и в дорогую обувь, она широким шагом пыталась догнать его, — Доброе утро, — и не дождавшись ответа. — Что с тобой, чего замер?        — Элисон, это я должен у тебя спросить, что с тобой, — отвечает Нил, делая акцент на последнем слове. — Ты время видела?        — Ну да, полчаса до начала урока, — не понимает она. — И что не так?        — Вот именно, полчаса до начала, а теперь вспомним когда обычно ты появляешься на занятия — едва ли не через полчаса после их начала, — и приподнимает одну бровь, задавая встречный вопрос. — И как по твоему мне не удивляться тут?        — Я не опаздываю на целых полчаса, дорогой, мой максимум — это двадцать минут, — как в ничем не бывало отвечает ему Элисон и продолжает ходить уже помедленнее, возвращаясь к своему обычному темпу — к грациозной походке, чуть покачивая бедрами. Нил пошёл вместе с ней, подстраиваясь под её шаг. — И к тому же красота требует жертв, — и уверенными движениями поправляет светлый локон, выбившийся из идеально уложенных волос.        — Но ведь в любом случае опаздываешь, да и двадцать минут это тоже не мало. — Ухмыльнувшись он смотрит на неё и продолжает. — А на тренировки ты никогда не опаздываешь.       — Попробуй тут опоздать, — фыркнула она, — Кевин мне все мозги выест, а он это и без моего опоздания делает. И не надо мне тут смеяться!       — Хорошо-хорошо. Но ты так и не сказала причину сегодняшнего чуда.       — Родители приехали. А я не хотела видеть их постные лица с утра пораньше и портить свой день их претензиями с самого пробуждения.        Нил понимающе промычал и, заметив как напряглись её плечи, не стал больше развивать эту тему, чтобы не злить её. Он знал, что их приезд настоящее испытание для Элисон.        Её родители, занятые своей работой, постоянно в разъездах, что даёт Элисон некоторую свободу. Но их редкие визиты всегда оборачиваются борьбой за власть — что не день то конфликт из-за их неумолимого желания контролировать её. Они постоянно пытаются её «прижать», подогнать под свои стандарты, сформировать более удобную для них личность. Однако Элисон отнюдь не слабая девушка и её волю не так легко согнуть.

***

       Ранее появление Элисон не в день тренировок удивило всех, даже преподавателей. «Их удивлённые лица того стоили» — фыркнула она на этот цирк. Первые два занятия прошли в сонном состоянии и попытках не уснуть. Перерыв и обед прошли бодрее. Как минимум из-за Кевина напротив него и его ворчания, как максимум из-за блондинистой головы маячащей где-то у входа, а через пару минут оказавшейся сидящей на соседнем стуле с подносом.       — Привет, — тихо сказал он и улыбнулся.        Эндрю пару секунд молча смотрел на него, а потом кивнул и отвернулся:              — Ага.       Улыбка Нила стала ещё шире после этого небрежного приветствия и он ещё некоторое время смотрел как Эндрю измельчает свою еду перед тем как съесть её и принимается за свою еду. Раз Эндрю отвечает ему, значит у него сегодня неплохой день, это не может не радовать. В последнее время его настроение часто меняется зависимости от настроения и состояния Эндрю. Но об этом он подумает позже, сейчас у него ещё одна рутина приносящее чувство комфорта и безопасности.       — Скоро начнётся весенний сезон, — выжидающе посмотрел на Эндрю Кевин.       Тот сначала мимолетно бросил взгляд на Нила, а потом невпечатленно посмотрел на него и лениво поднял левую бровь, как бы спрашивая «И что с того?». На это Кевин нахмурился и продолжил:       — Нам надо подготовиться к нему — ходить на тренировки.              — Нам ничего не надо — только тебе. У меня весенний перерыв, законно имею права ничего не делать.       –Эндрю, тебе нельзя терять форму. Эндрю!       Его проигнорили.       Находясь рядом с Кевином надо знать, что ни один разговор не пройдёт без упоминания экси. И эти разговоры в купе с ворчанием и недовольством тоже являются зоной безопасности, рутиной и его комфортом. Но только в хорошие дни. В плохие дни от одного лишь упоминания экси скручивало его живот в тугой узел, а сердце болезненно сжималось от тоски и отчаяния. В голове одно только — «Запрещено».       Нил сделал глубокий вдох, а потом выдох, выкидывая из головы ненужные мысли. Он посмотрел на недовольного Кевина, Сына экси и стартового нападающего, а потом на безразличного Эндрю, на саму гениальность и стартового голкипера. И снова вздохнул, но уже обречённо — они никто иные как просто два вредных подростка. Но он лучше промолчит, иначе выйдет двое на одного. И неясно кто выйдет победителем. Потому он молча продолжил есть игнорируя открыто потешающегося Эндрю и бесившегося Кевина. Сами разберутся. Этот цирк прекратился только тогда, когда к ним подошла Дэн с остальными и громко поставила поднос на стол:       — Эй, вы! Можете сколько хотите сраться между собой или на корте, но Нила оставьте в покое! — строгость в её голосе сменилась на мягкость, как только она посмотрела на него, — Снова привет, Нил. — они уже виделись на уроке истории, но тогда Нил большую часть времени боролся со сном — это было на первом уроке.        — Мы его вообще не трогали! — возмущение Кевина Дэн проигнорировала.       За Дэн сразу сели Мэтт, Эллисон и возникшая из ниоткуда Рене, которая мило улыбнулась поприветствовав его, и села рядом с Эндрю. Тот ей только кивнул, она, сперва внимательно на него посмотрев и найдя что-то, что её удовлетворило, ответила тем же. Нил всегда удивляется с их этого молчаливого понимания друг друга.       — Привет, ребята, — Нил натянуто улыбнулся, стараясь, чтобы его голос звучал как можно непринуждённее. Он опустил взгляд на свою тарелку с недоеденной едой. Неожиданно у него пропал аппетит и что-то сдавило на грудь. Почему? Нил посмотрел на еду и задумался в чём проблема. Он нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Выходило плохо.       Но, несмотря на отсутствие аппетита и неприятное чувство, он всё равно заставил себя доесть. От одного запаха еды к горлу поднималось тошнотворное чувство, но ему стоит поесть. И потому он насильно впихнул её в себя. Закончив, он с облегчением сложил приборы, повернулся к ребятам, чтобы присоединиться к их разговору, но поймал на себе недовольный взгляд Эндрю.       Что-то успело случиться пока он ел?       Он вопросительно поднял бровь, но Эндрю просто отвернулся. И что это было? Он явно чем-то не доволен, и кажись, это связано с Нилом. Он мог только пожать плечами и взять это на заметку — если случай возникнет, он спросит.       — Кстати, Кевин, твоя мама уточняла, когда сможет приехать? — неожиданно спросила Элисон, явно пытаясь сменить тему с Экси.       — У тебя же есть её номер, вот сама и спрашивай, — пробурчал Кевин, смотря на свой салат.       — Вы опять спорили, — догадалась Элисон и издевательски усмехнулась, — и ты снова проиграл.       Кевин не ответил. Элисон победно хмыкнула.              — Из-за чего хоть спорили?       — Это не имеет значение и тебя никак не касается.       — Ну ладно, всего-то спросила. И как я поняла, ты не знаешь, когда приедет.       — Нет, не знаю. — Кевин явно был раздражён.       Родители Кевина развелись ещё, когда он был в начальных классах. Его мать хотела построить карьеру, посвятить себя своим амбициям и целям. И при всём этом ей становилось всё сложнее и сложнее оставаться хорошей матерью и женой — работа забирала все её силы и время. Ко всему этому добавились её постоянные разъезды. В конце концов она отделилась от семьи. После долгих разговоров и раздумий они с мужем решили развестись. Сына оставила на отца, дав обещание поддерживать связь, навещать его и забирать к себе, когда будет приезжать обратно. Им с отцом было сложно пережить окончательный разрыв с ней. Но всё же они смогли встать на ноги. Позже его отец снова женился, практически десять лет спустя.        У Кевина не было никаких проблем с разводом родителей или же с их новыми партнёрами. По крайней мере сейчас. Единственное — это искры между ним и матерью. Возможно даже молнии. Их характеры совершенно несовместимы, пускай они и мать с сыном, но это не делает их более уступчивыми и терпимыми друг с другом. Пожалуй, то, что как-то всё это смягчает — это отец, выступающий в такие моменты мостом, их связующим звеном.        И тот факт, что они видятся нечасто.        Если бы не этот фактор их ссорам и спорам не было бы и конца, и краю. И как бы его отцу не хотелось бы не быть в гуще происходящего и на передовой фронта, попадать под их удары, ещё больше ему не хотелось, чтобы мать и сын разругались в пух и прах. Но мысль, когда же они научатся разбираться в проблемах и говорить друг с другом как два взрослых человека, прокрадывается довольно часто.        Однако если кто и успел стать любимчиком Кейли Дэй, матери Кевина, так это Эллисон. Та покорила её моментально и безвозвратно. «Они как родственные души» — сказала как-то Дэн, в чём определённо была права. И теперь созвоны между ними были чаще даже чем с Кевином, последний этим явно был недоволен. Хотя бы потому, что успел стать их жертвой подколов и шуток. Что сейчас и происходит. Нил уверен, Элисон и без того всё прекрасно знает и явно мстит ему за все оскорбления на корте. Что ж. В этом случае он на стороне подруги — Кевин сам на это напросился.        — Эли, твоя еда скоро остынет. — миролюбивая Рене спасла Кевина, лишь одной фразой закрыв тему. Эллисон лишь закатила глаза и принялась есть, Рене на это только улыбнулась.        Дальнейшие разговоры прошли без упоминания экси и матери Кевина, перескакивая от одной темы к другой. Эндрю мало что говорил. Время от времени бросал язвительные комментарии или отвечал на заинтересовавшие его вопросы. По большей части он о чем-то тихо перешептывался с Рене. Нил молча сидел рядом, отвечая только когда вопрос касался лично его. В столовой было шумно, как обычно: кто-то громко смеялся, гремели тарелки, доносились обрывки голосов, скрип стульев об кафель. Но ему все эти звуки казались то слишком громкими и давящими на него, то какими-то приглушенными и далекими. И пытаясь абстрагироваться от всего этого он замер. В итоге ушёл в свои мысли.       — В чем твоя проблема. — тихий голос вывел его из транса. Эндрю нахмуренно на него смотрел.       — Что?       — Не тупи, Нил. — раздраженно проворчал, но потом спокойно, чуть мягче, обеспокоено спросил, — Что случилось?       — Я… — такому Эндрю с таким голосом хотелось признаться, открыться, рассказать всё до мельчайших деталей, утонуть в его внимании, — …в порядке. Всё в порядке.       Это было ложью. Даже для самого себя. Проблема в том, что он и сам не знал что происходит. Всё было нормально до прихода друзей, но он уверен, что дело не в них. Нил не может понять, что чувствует, как и то, чем это вызвано. Проблема крылась глубже — внутри него самого, но из всей какофонии чувств он может понять только единицы. Недовольство возникшее из ниоткуда единственное, что он из всего этого понимает.               Недоволен, расстроен и зол. Это уже знакомо. Но не что-то тянущее в груди, колющее, вызывающее вопрос «почему», не зуд в руках, не волнение. Не то что отдаленно напоминающее чувство потери.       Потому он и не может ничего сказать Эндрю. Как можно объяснить то, чего даже сам не понимаешь? Как ему описать чувства, которые казались ему настолько чуждыми, что даже не мог подобрать им название? Нилу нужно было рассортировать все по полочкам, все чувства и эмоции, но в голове был полный хаос.        К тому же, есть возможность того, что он сходит с ума, раз считает, что голос Эндрю звучит обеспокоено и мягко, хоть и всего на самую долю капли.        Он не может звучать мягко. Он сталь. Безразличие. Холодная уверенность. Отрезвляющее спокойствие.        И тем более с ним. С Нилом.        Нонсенс.       Эндрю, что выжидающе на него смотрел, раздраженно повел плечом. Он явно недоволен его ответом, но ничего про это не сказал. И пока он не продолжил расспрашивать, Нил спросил:       — А где Ники? — Эндрю невпечатленно посмотрел на его жалкую попытку сменить тему.       — С Аароном. — и отвернулся, обозначая этим конец разговора. Он всё так же был недоволен. Нил уверен, будь они в более уединенном месте Эндрю так просто это не оставил бы, докопался бы до истины.       Он не удивлён, что Эндрю заметил его состояние, от его внимательного взгляда мало что скроется. Как и тому, что другие ничего не заметили. И это не их вина — Нил всегда был тих и немногословен, если этого не требовала ситуация. Он старался не привлекать к себе много внимания и не выделяться.       Нил взглянул на друзей и встретился взглядом с Рене. Та ему лишь сильнее улыбнулась, словно бы знает что-то, что он сам ещё не знает. Он неловко отвернулся. Непонятно случайно ли их встретились или она уже какое-то время за ними наблюдала. Нила по какой-то причине это беспокоило, присутствовало ощущение чужого вторжения во что-то интимное и личное для него. Для них. Нил нервно двинул пальцами левой руки и хрустнул ими. Ему надо подумать. Он уже долгое время не понимает, что с ним.

***

      Уроки химии официально можно назвать самыми ужасными. Профессор Торрес стояла у доски спиной классу, держа в одной руке книгу, в другой — мел. Она скрипела мелом по доске, время от времени останавливаясь либо для того, чтобы свериться с книгой, либо для того, чтобы проверить слушают ли её.       Объяснения темы было похоже на бубнеж, ещё больше на то, что она говорит сама с собой. Никто кроме первых парт её не слышал, там же сидела гордость Торрес — Грэйс Миллер, «умница, отличница и вообще будущий врач». Однако Нил сомневался, что даже она хоть что-то понимает в словах этой старухи. Хотелось спать, но стоит ему отпустить голову на парту, как бубнеж превращался в тявканье чихуахуа, иначе это никак не назвать:       — Веснински! Я погляжу, вы лучше всех понимаете тему, раз позволяете себе отвлечься. Не хотите встать вместо меня и объяснить её?       У Нила не было другого варианта кроме как поднять голову и пустым взглядом уставиться на неё:       — Нет.       — Тогда не засыпайте и слушайте внимательно, вам это потом понадобится. И снова отвернулась к доске и продолжила бубнеж. А Нил теперь не только хочет спать, но и раздражен — из всех лоботрясов в кабинете она заметила только его и решила докопаться. За исключением пару человек все остальные занимались всем, что точно не представляет собой «внимательное вникание в тему». А он лишь хотел прилечь на пару минут.       Нил честно держался до последнего, но его начинало вырубать.        Звонок резко вырвал его из дремы. Хрустнув шеей, он начал собираться. Занятия закончились. И первая часть дня прошла сносно. Нехорошо, но всё в порядке. Хотелось домой и в то же время — нет. Нил знал, сейчас дома его ждет только работа. Обычно после занятий он идёт к Эндрю, но тот сейчас занят с Аароном, что бы там у них происходило. Возможно сегодня они больше не увидятся. Это расстраивало. И даже больше, чем он думал.        — Хей, малыш, какие планы на вечер? — энергии и бодрости Мэтта можно было бы позавидовать, сам он чувствует себя амебой.        — Пойти домой, убраться и завалиться спать.        — Что? И никакого Эндрю в планах? Нил удивился этому вопросу и тому как это прозвучало, но не подал виду:        — Он занят.        Он надеется его голос не прозвучал слишком разочарованно.        — Ох, Нил, сочувствую.        Блять. Не вышло.        — Ты что-то хотел, Мэтт?        — А, да. Мы тут с ребятами решили у Дэн собраться, хотел спросить выйдет у тебя.       — Мэтт, ты же знаешь.       — Чувак, конечно, знаю. Но должен хоть попытаться. К тому же было бы обидно и неправильно всем собраться и не сказать тебе. — Мэтт выглядел таким расстроенным, что Нилу пришлось прикусить язык. Он мог согласиться просто чтобы его обрадовать. Но это не зависело от него. Нил не мог сказать «да» пока ему не разрешат. Как собственно и «нет».       — Я бы понял. Всё в порядке.        Мэтт только вымученно застонал и прикрыл глаза:        — Твои родители просто нечто. Неужели ничто не способно изменить их решение. Как кто-то может быть настолько строгим и…        — Мэтт, нет. — резко остановил его Нил.        — Хорошо. Хорошо, извини, мне не стоило.        — Все хорошо, давай просто… — он запнулся, — оставим эту тему.        — Ладно. — сдался Мэтт. — Давай мы тебя хотя бы проводим домой, раз Эндрю не может это сделать.        Нил на это только поднял бровь, но отказывать причин не было. Однако это не значит, что он сам не может пойти домой.

Neil:

«Я домой»

      

I_died: «Кто с тобой?»       Серьёзно? Они действительно считают, что он не может сам, без чьего-то сопровождения, добраться до дома и влезть по пути в неприятности. Какое вообще у них мнение о нём сложилось? Придурки.

Neil:

«Моя Троица»

I_died: «Хорошо»       На это мог только закатит глаза. Определённо придурки.