Our last spring

«И оно навсегда останется в нем.»

Посмотри: сотни, тысячи звёзд

Горят для тебя, для тебя

Торопись, уже скоро рассвет

Убедись, что тепло ты одет

Polnalyubvi — Для тебя

Эндрю Миньярд был одной большой загадкой. Светлые волосы всегда в безупречной укладке, извечно чёрная одежда и пачка сигарет в кармане. Замкнутый, скрытный и «безэмоциональный». Он видел всё, что люди пытаются скрыть, всю их подноготную, но сам был бесчувственным, безразличным и пустым. Он казался пустым. Нил понял это не сразу. Он, как и все остальные, попался в ловушку его холодного и безэмоционального лица, его молчания и отстранённости. Но... Взгляд, изгиб бровей, линия плеч, положение пальцев — вся истина была в едва заметных мелочах. Простой взгляд, в котором — океан того, чего он не говорил. Эндрю не говорил ничего, но он никогда не был тишиной. Он был звуком, который нужно уметь слышать. На самом деле Эндрю Миньярд был «полон». Боли, страха, гнева, азарта, сарказма. Он был полон воспоминаниями, которые никогда не стереть. Был полон чувствами, которые он пытается уничтожить. Демонами, которые породило прошлое. Он никогда не был бесчувственным. Нет. Он чувствовал слишком много, и единственным верным решением посчитал уничтожить всё, даже если это значило уничтожить и самого себя. За полгода, что они были знакомы, Нил постоянно оказывался в разных крайностях: иногда ему казалось, что он хорошо знает Эндрю, а иногда — что он абсолютно ему незнаком. Он мог предугадать его реакцию, уловить смену настроения, понять, когда тот на грани, а когда — молчит из вредности. Но в тот же самый миг Эндрю мог стать одним большим уравнением с множеством неизвестных. Эндрю любил головоломки, но самой сложной был он сам. Был запертой шкатулкой без ключа. И лишь доверие могло открыть её, но не сразу — капля за каплей, миг за мигом. Эндрю не строил стену, он был ею. Цельной, монолитной, с заросшими трещинами, в которых когда-то, возможно, вырастут цветы с шипами. И Нил знал — он один из немногих, кто видел эти трещины. Кто получил разрешение прикоснуться к ним пальцами. Осторожно. Не для того, чтобы разрушить, не для того, чтобы сломать, а чтобы быть рядом, чтобы остаться. Быть рядом с Эндрю — это как идти по тонкому льду. Не потому, что опасно, а потому, что шаг в сторону — и он исчезнет. Растворится. Закроется. Пропадёт. Его доверие почти невозможно заслужить, но легко утратить. В тот же самый миг Эндрю отстранится так быстро, будто между ними не было ни совместных вечеров, ни сигарет, ни тишины в траве, ни долгих взглядов. Как будто всего этого не существует — и никогда не существовало. Быть рядом с Эндрю — это значило не давить. Не требовать. Не толкать. Это значило ждать, доверять и быть. Просто быть. Даже если он делает вид, что тебя нет. Нил привык к этому, принял правила этой странной игры, потому что ни с кем другим он не чувствовал себя таким живым, таким уязвимым, таким настоящим. Словно всё, что было в нём до, обнулилось, а с Эндрю он начинался заново. Эндрю доверился ему, и Нил ответил доверием в ответ. Но сейчас он понимает, что чувствует больше, чем доверие. То желание поцеловать, та мимолётная мысль о «нравится», то странное безмятежное спокойствие рядом с ним. Нил ворошил глубины своих мыслей, пытаясь найти подсказку. Но он лишь вспоминал о том, как хотел быть рядом с ним, как искал его в толпе, сам того не замечая, как перенимал его привычки. Он чувствовал, как с его появлением из его тела уходит всё напряжение, как тепло чужих рук то убаюкивает его, то обжигает. Нил никогда не называл Эндрю своим другом, потому что они были больше, чем просто друзья. Чем-то, что не имеет имени. Раньше это его не волновало: кто для него Эндрю? Что между ними? Что это за чувство? Стоило Эндрю оказаться рядом, и все вопросы растворились в чувствах радости и спокойствия. Всё переставало иметь значения. Проблемы, страхи, сомнения уходили. Был только он. Только Эндрю. Они «были», и этого хватало. А теперь это «были» трещало по швам. Как и самообладание Нила. Потому что теперь он чувствовал. Слишком сильно, слишком ясно, слишком много. Слишком, чтобы быть просто привязанностью, но страшное слово на букву «л» горчило на языке, чтобы быть правдивым. Потому что для «неё» всё казалось «недостаточным». Нил запутался. Они не жили в категориях «л». Они существовали вне этого слова — в сигаретах, тишине, взглядах, доверии. В рукаве, за который держат. В угрозах, которые значат «я за тобой». Но что, если всё это — и есть оно? Только не то, о чём пишут в книгах, а искажённое, перекрученное, сгоревшее на половине пути чувство, которое всё равно продолжает пульсировать где-то под кожей? Нил отвернулся, уткнулся лбом в холодное стекло окна, за которым уже сгущался вечер. Он думал о руке на своём рукаве. О том, как Эндрю не отпускал. И о том, как легко бы было, если бы он не чувствовал. Если бы можно было вернуться в то простое «были». Но назад уже нельзя. Впервые он понимал это с пугающей ясностью. Он чувствует. Он хочет. Он боится. И, возможно... он влюблён.

***

В прошлом не столь далёком, чтобы затуманиться в памяти, в тот дождливый день ноября Нил открылся первым, но потому, что уже не справлялся с обжигающими болью чувствами. Потому что «коробка» внутри него переполнилась, и её дно не выдержало веса и порвалось. А Эндрю, оказавшись рядом, подобрал его боль и молча принял. А затем доверил Нилу свою в ответ. Эндрю Миньярд, бдительно хранящий свою «коробку», не позволяя никому приблизиться, сам её открыл, тщательно выбрал одну из многих болезненных правд и разложил на части перед Нилом. — Я рос в приюте, переходя из одной приёмной семьи в другую. Ни одна из них не была хорошей. Они сидят по разные концы скамейки, между ними расстояние — место для ещё одного человека. Едкий дым привычно окутал их двоих. Солнце стояло в самом зените, но уже по-осеннему переставало греть. Ива над ними совсем голая, лишь пару жёлтых листочков отчаянно цеплялись за ветки и сопротивлялись ветру. Нил не смотрел на Эндрю, тот — на него. Когда вскрываешься, чувствуешь себя нагим, и легче разлагаться на части, когда никто не смотрит. Поэтому Нил не смотрит. Это ведь тоже личное пространство. Эндрю сделал затяжку и монотонным голосом продолжил: — Я не знал, что у меня есть близнец. Он тоже не знал. Хиггинс, офицер, приставленный ко мне после устроенной мной в школе драки, случайно встретил Аарона и подумал, что это я. Так что четырнадцатилетний Аарон первый узнал, что у него есть близнец, и радостно рассказал об этом матери. А та быстренько собрала вещи и уехала подальше от меня. За словами — ничего, ни боли, ни обиды. Лишь оглушающая честность и безразличие. Даже не смиренность, Эндрю давно её принял и отринул. — Аарона это не остановило, — догадался Нил. — Конечно, нет, — Эндрю фыркнул. — Он взял у Хиггинса мой номер ещё при встрече: хотел связаться через Тильду. Он усмехнулся и отряхнул пепел сигареты: — Кто же знал, что ей не нужен второй спиногрыз. Аарон не захотел с этим мириться и связался со мной напрямую. Я послал его на хуй. — Я не удивлён, — пробубнил Нил. — Аарону упрямства не занимать, потому он связался со своим дядей. Он-то и устроил нам «шикарную» встречу. Так я узнал, что Тильда облажалась не только с одним близнецом, но и с другим. Аарон весь был в синяках. — Это та самая причина, из-за которой ты решил вернуться к родной матери? — уточнил Нил. — Одна из, — отрезал Эндрю. Было понятно, что он не собирается вдаваться в подробности других причин, потому Нил не стал акцентировать на этом внимание. Он спросил другое, то, что было началом: — Почему она вообще сдала тебя? Подул ветер, шурша опавшей листвой и залезая под одежду. Нил затянул горло толстовки и услышал шорох пальто Эндрю. Нил заметил, что тот не любит холод, но часто подолгу курит снаружи, отмораживая кончики пальцев. — Она сдала нас обоих, но у неё резко сыграла совесть, и она забрала одного. «Счастливчиком» оказался Аарон, — голос Эндрю был пропитан ядом и сарказмом. — Залетела от непонятно кого в своей нищете, а потом побоялась ответственности. — Она перестала бить Аарона, — заметил Нил, растирая пальцы друг об друга. — Я не замечал на нём синяков, за исключением от тренировок. — Чтобы ты что-то то и заметил, — усмехнулся Эндрю. — Ещё бы не перестала. Я её предупредил, что ей больше не сойдёт с рук, если она ещё раз его тронет. — Это не предупреждение, а угроза. — Ещё нет, — возразил он, сделав затяжку. — Если будет следующий раз, то тогда и будут угрозы. Но следующего раза и не будет — она меня боится. Один до смерти боится свою мать, пока другой запугивает собственную. До ироничного смешно. Или смешно до иронии. Нил глубоко вдохнул, и его лёгкие наполнились смесью воздуха и дыма. Он поднял лицо и посмотрел на ясное, но такое холодное небо. Слова Эндрю были сухие, разжёванные факты, лишённые всяких чувств. Четырнадцать лет жить, кочуя из семьи в семью, не зная о себе полным счётом ничего, кроме имени и того, что был брошен собственной матерью. Пока маленький Натаниэль мечтал о свободе от своей семьи, маленький Эндрю мечтал просто иметь её. — Что хуже: ненависть или безразличие? — спросил Нил неожиданно даже для самого себя, наконец посмотрев на него. Эндрю ответил не сразу, сделав последнюю затяжку, потушил бычок об скамейку. Он встал, поправил пальто и, сделав шаг вперёд, остановился. Замерев, Эндрю, не оборачиваясь, бросил: — Безразличие. И ушёл, засунув руки в карманы. Нил смотрел на удаляющую ровную спину, и, когда она пропала из виду, прошептал в одинокую тишину: — Для меня — ненависть. Я готов быть ничем, лишь бы меня не ненавидели. Ведь когда ненавидят, тебя видят. Замечают. Причиняют боль. Натаниэль боялся боли. Но Эндрю был готов терпеть эту боль, лишь бы его «видели». Потому что ненависть — это хоть что-то. Это значит, что ты был. Что ты существуешь. А безразличие — это пустота, в которой тебя просто нет. Эндрю казался пустотой. Безразличием. Он стремился к ней, но её же и боялся.

***

Тогда между ними родились ростки доверия, которые сейчас грозятся перерасти во что-то большее. Во что-то, что пустит корни глубоко внутрь, в самую душу. В доме царила тишина: Стефан заперся в своей комнате, родители к кому-то уехали. Большой дом оказался на попечении двух подростков, и по классике жанров фильмов про подростковую жизнь это идеальный шанс для вечеринок, но что там до вечеринок, этот дом не видел даже тени их друзей. Как и прошлый. Потому дом был почти неживым, даже с ними двумя. Лишь мерное дыхание, тиканье часов, шум машин снаружи, заглушённая ругань брата. И громче всего был ворох его мыслей, крутящихся в голове снова и снова. Вопросы один за другим, и ни единого ответа. И как назло мозг подкидывал всё больше воспоминаний, наполненных Эндрю. От досады Нил слабо стукнулся лбом об стекло окна, тяжело вздохнул и встал с подоконника. Если он действительно влюбился в Эндрю, то он попал. А вдруг это просто привязанность? Но тогда бы не было желания поцеловать. Тогда как понять, что это именно влюблённость? Нил замученно заныл и протёр лицо ладонями. Это бесполезно. Бесполезно и чертовски сложно. Но пока он не решит, что со всем этим делать, он не будет подавать вида. Будет вести себя как обычно. Утро началось как обычно. Слишком рано, слишком холодно, слишком тихо. Будильник Нил выключил не сразу, потом долго сидел на кровати, уставившись в пол. Мир казался прежним, но внутри всё сдвинулось. Как будто в нём щёлкнуло что-то невидимое, и теперь всё вокруг светилось мягким, тревожным светом. Он не сказал Стефану ни слова. Завтрак ел молча. Родителей всё ещё не было, и в доме стояла тишина — вязкая, настоящая, будто кто-то выключил звук. Даже Стефан, обычно громкий и недовольный, не ломал её. Лишь шелест одежды, редкие сообщения на телефоне, звон посуды. Нил смотрел в окно и пытался дышать глубоко. Он думал, что за ночь всё уляжется. Что всё «переосмыслится» и встанет на место. Но нет — внутри по-прежнему было тревожно и горячо. Он чувствовал себя так, будто под кожей поселился огонь, который не видно, но который выжигал изнутри. Даже пробежка не смогла отогнать это странное состояние. На уроках он не мог сосредоточиться. Пытался писать конспект, но мысли ускользали. Всякий раз, когда кто-то в коридоре хлопал дверью, проходил мимо класса или разговаривал под окном, сердце срывалось с места, будто ожидало увидеть Эндрю за стеклом. Он знал, что тот на занятиях, но мозг всё равно упрямо искал его среди лиц. Иногда он представлял: а что, если бы они сидели за одной партой? Плечо к плечу. Молчали бы вместе, как умеют. Переглядывались. Эндрю язвил бы и глумился над остальными. Мысли об этом сбивали дыхание, и он заставлял себя вернуться в реальность. К обеду у него уже болела голова. Он шёл в столовую как в тумане, поднос в руках, автоматизм в движениях. Оглянувшись, он видит Эндрю, как всегда сидящего за столом у окна. Свет падал на его волосы, отбрасывал резкие тени на лицо. Взгляд в телефон, наушник в одном ухе, поднос перед ним. Но стоило Нилу подойти, как телефон был отложен. Эндрю положил его экраном вниз и посмотрел прямо на него. Нил опустил поднос, сел напротив. Сердце билось так громко, что он боялся — слышно. Он не знал, о чём говорить. И не был уверен, что вообще может говорить. — Привет, — выдохнул он. — Ты странный, — сказал в ответ Эндрю спокойно. Нил вздрогнул. — Спасибо, это новость? — буркнул он, ковыряя макароны. — Сегодня особенно, — уточнил Эндрю, не отводя взгляда. Нил не знал, как реагировать. Сказать правду? Спросить, что именно он заметил? Или отшутиться? Но язык был как ватный. — Ты молчишь, — добавил Эндрю. Голос у него был ровный, чуть ленивый, но не насмешливый. Нил отложил вилку. Поднял глаза. Эндрю смотрел прямо на него. — Может, я просто устал, — выдавил он. — Или плохой день. — Нет. — Тот чуть склонил голову. — Это что-то другое. — Я в порядке, — нахмурился он, смотря на свою еду. — Активно верю, — фыркнул Эндрю, переведя взгляд на поднос перед Нилом. — Ты плохо спал. — Бывает, — отозвался Нил, стараясь сохранить равнодушный тон. — Часто? — Иногда. Тишина. Стук ложки, глоток кофе, короткий вдох. Эндрю не смотрел на него, но Нил чувствовал: он может заметить. Он всё видит. И именно это пугало сильнее всего. — Если решишь поговорить... — начал Эндрю. Непривычно было слышать такое от него, но Нил, перебив его, с нажимом повторил: — Я в порядке. Эндрю поднял взгляд. Их глаза встретились. И на секунду — всего на одну короткую, мучительно долгую секунду — Нил увидел в его взгляде что-то мягкое. Что-то, что ломало привычный ритм. Но он отвернулся. Упёрся взглядом в поднос, в окно, в любую точку, лишь бы не на него. Он не был готов, не сможет раскрыть своих мыслей. Не сейчас. — Хорошо, — тихо сказал Эндрю. — Тогда ешь, пока не остыло. Так просто, так обыденно и именно поэтому — так больно. Они ели молча. За окнами расцветал день. И в этой молчаливой, недоговорённой сцене было больше слов, чем в любом диалоге. И неуловимая нить, которую Нил не мог подхватить. Как будто он упускает что-то важное. Он вздохнул и отвлёкся к подошедшим друзьям.

***

Последнее занятие подходило к концу, но ему ещё нужно было дождаться Эндрю. — Нил, — шёпотом позвала его Элисон. — Подожди меня после звонка. Нил вопросительно на неё посмотрел, но кивком согласился. После звонка Элисон аккуратно подхватила его за локоть и повела за собой в соседнее кафе, куда он ещё ни разу не заглядывал. Как только стеклянная дверь открылась, прозвенел колокольчик, и их встретила светловолосая официантка с полным подносом и робкой улыбкой. На бейджике было имя Робин. — Элисон, привет, — широко улыбнулась Робин, как только увидела Элисон. — Робин, ты как всегда прекрасна, — кивнула та в ответ. — Вы опять мне льстите, — засмеялась Робин. — Ваш любимый столик как раз свободен. Я сейчас подойду. Она ушла с подносом к одному из столов. Нил посмотрел ей вслед, потом бросил взгляд на Элисон, перед тем как та потянула его в сторону упомянутого официанткой столика. По пути он огляделся вокруг. Кафе было довольно милым, пускай и простеньким, удивительно, что Элисон ходит в такое место. Панорамное окно и стеклянная дверь пропускали мягкий дневной свет, от которого в зале было светло, но не слепяще. Возле входа — несколько высоких столов с двумя стульями, рядом — горшки с живыми цветами. Остальные столики, обычные, квадратные, были расставлены по залу в аккуратном порядке. На каждом стояла маленькая ваза с цветами, сахарница и салфетница. Над барной стойкой был экран с меню напитков, а также с рекламой новинок. На стенах висели картины в рамках. На одной из них Нил заметил надпись на белом фоне: «Поделись частичкой себя, поделись своим творчеством». Похоже, все картины — работы местных посетителей. Одна особенно зацепила взгляд: девушка в алом платье и с серебристыми волосами лежала в тёмно-зелёной траве с синими тенями, глядя в раскинувшееся над ней звёздное небо — такое густое и глубокое. Казалось, словно его кто-то разлил. Нил задержался на этом изображении на пару секунд, прежде чем Элисон лёгким толчком подтолкнула его к свободному столику. — Твоя знакомая? — поинтересовался он. — Я тут постоянный гость. Так что меня здесь все знают, — пожала плечами Элисон. — Бери меню, ты отсюда не уйдёшь, пока ничего не закажешь. Нил замер и недовольно на неё посмотрел: — Элисон... — Нет, — перебила она. — Монстр может откармливать тебя своей едой, а я — нет? — Не называй Эндрю монстром, — Нилу не нравилось, когда кто-то называл его монстром, даже если тому было всё равно. — К тому же, ты уже использовала эту тактику. — Я перестану, но тогда ты не будешь каждый раз отказываться, когда я тебе что-то предлагаю. Нил простонал и молча взял меню. Через пять минут к ним подошла Робин, и они сделали свой заказ. Нил, неохотно, выбрал вафли с клубникой и чёрный чай — самое нейтральное, что нашёл глазами в меню, и попросил сначала принести стакан воды. Элисон, не меняя привычек, заказала зелёный чай и шоколадный торт. А потом, как бы невзначай, добавила: — И фруктовый салат — для него. Когда он нахмурился и собирался возразить, Элисон указала на него пальцем и со строгим взглядом заткнула: — Молчать. Я знаю, что ты любишь фрукты. И ты съешь этот салат. Нил обескуражено закрыл рот и хлопнул глазами, пока Робин, смотря на них, тихо хихикала. Когда она принесла стакан воды и отошла, Элисон снова заговорила: — Ну начинай. — Что? — не понял Нил, делая глоток воды. — Что «что»? Говори. Увяз ты в делах любовных, не так ли? — она хитро прищурилась и наклонилась к нему. Нил поперхнулся, отложил стакан и откашлялся: — Ч...что?! — Он хлопнул себя по губам и уже тише добавил: — Ничего подобного! — Не надо тут этого, — махнула рукой Элисон, смотря на него понимающим взглядом. — Знаю я эти взгляды, вздохи и охи, витания в облаках, бесконечные мысли. Было, проходили. Колись, Нил. Ты влюблён. Нил онемел. Слово «влюблён» ударило по нему, как молот. Он был ошарашен, Элисон с ноги выбила двери его мыслей и всё в нём разворошила. Он сам толком не успел прийти к точному выводу. Не успел расставить всё по полочкам. Он только-только начал осторожно примерять к себе это новое, пугающее чувство, как слишком яркий свет, направленный прямо в лицо. А теперь кто-то чужой — даже не Эндрю, а Элисон! — берёт это чувство, ставит под прожектор, вслух произносит его, делает настоящим. И Нил теряется. Он так боялся, что Эндрю что-то заметил, что совсем забыл про угрозу похуже — Элисон. Эндрю мог понимать, что он не в порядке, но — не догадываться о его мыслях, однако у Элисон был радар на любовные дела. Это была недопустимая ошибка, и он про это совершенно забыл! Он судорожно думал, как ответить ей и закрыть эту тему, пока та смотрела на него, как хищница на свою добычу. Он и ощущал себя примерно также — как добыча в ловушке. — Ну-ну, спокойнее, а то твоя голова скоро закипит, — усмехнулась она. — Ты уже не отвертишься. Он и сам это понимал, но пока есть хоть какая-то надежда избежать этого разговора, то будет за неё цепляться. Мысли вихрем крутились в голове. Он чувствовал, как с каждой секундой теряет контроль над тем, что считал личным. Его. Его эмоция, его тайна, его вина, его беда — теперь она вывернута наружу, и он не знал, куда деваться. Он открыл рот, чтобы возразить, отмахнуться, как обычно — с колкостью, с отговорками. Но вместо слов — ком в горле. Потому что это не ложь. Это не глупость. Это… оно. Чувство. И оно не хочет прятаться. Оно оказалось заметным. «Ты влюблён», — сказала Элисон, и всё внутри перевернулось. — Я… — он замолчал. Горло пересохло. Он не знал, что сказать. Он не был готов говорить. — Ты, — подразнила Элисон. — Не надо, не ломай себе мозг. Я узнала про твою влюблённость в монст... в Эндрю раньше тебя самого. Я ведь твоя лучшая подруга. Нил опустил взгляд. Слова ударили не так резко, как раньше, но всё равно отозвались тревожно, как будто кто-то продолжал давить на синяк. — А Дэн и Мэтт, значит, нет? — буркнул он, стараясь уйти от темы в сторону. — Они — твои тревожные родители, которые от тебя без ума, — фыркнула она. — Так всё-таки ты не отрицаешь, что влюблён в Эндрю. Он сжал пальцы в замок на коленях. Это было как стоять на краю крыши и знать, что тебя уже догнали. Убегать больше некуда. Её не волновало, что своими заявлениями она сводит его с ума. Она не делала это со злом — просто... видела, как есть. К счастью, в этот момент вернулась Робин с их заказом. Давая время наконец выдохнуть. Пауза была нужна как спасательный круг. Пока она раскладывала блюда, Нил только и делал, что смотрел в отражение в чайной чашке. Там он выглядел таким же растерянным, как и чувствовал себя. Робин ушла, пожелав приятного аппетита. Нил сделал глубокий вдох, вцепившись в ручку чашки. Элисон действительно была его лучшей подругой, но сейчас они были на поле боя, друг против друга. Он позволил раздражению заглушить растерянность. — С чего ты решила, что я согласен с твоими словами? Всего-то удивлён твоей фантазии. Кажется, ты перечитала свои книги, — сделал он первый выпад. Он поднял глаза и попытался усмехнуться, но вышло слабо. Скорее — жалко. Элисон сделала глоток чая и покачала головой: — О, малыш, как раз таки благодаря им я знаю все эти нюансы, — она неопределенно махнула рукой. — И ты влюблён. Могу сказать по собственному опыту. Её слова звучали просто — и оттого особенно невыносимо. Потому что правда, сказанная так буднично, не оставляет места отговоркам. Он резко сменил тему, как умеет: ушёл в колкость. — Собственный опыт говоришь. Почему же тогда не скажешь, как там твой «опыт»? — Нил наклонил голову вбок и снисходительно улыбнулся, хотя его сердце сумасшедше билось, отдаваясь ритмом по всему телу. Элисон закатила глаза: — Вот мерзавец. Раунд. Тебе повезло, если бы не это, я бы не отступила. — Ты действительно окончательно рассталась с Сэтом? — спросил он уже тише, но не был уверен, хочет ли слышать ответ. — Я знаю, что говорю это каждый раз, но в этот раз точно, — её взгляд стал серьёзнее. — Я не могу таскать всё сама. К тому же он и правда подсел к наркоте — его друзья сдали всю правду мне. — Ты им угрожала, — пробормотал Нил. — Совсем чуть-чуть, — она улыбнулась. Взяла кусочек торта, медленно пожевала. Сделала глоток чая и с стуком поставила чашку. Потом тяжело выдохнула и — уже без улыбки — добавила: — Я договорилась с его терапевтом и оплатила три месяца вперед. — Ты сделала «что»? — Нил от удивления замер с вилкой у рта. — Ты сдурела? Нахуя? — Мелкота, не забывай, что я его люблю. Вернее, любила. Он смотрел на неё с непониманием. Эта сторона Элисон была ему знакома, но каждый раз сбивала с ног. Сильная, резкая, громкая — и при этом умеющая любить так, что от этого больно. — Так. Мы вообще должны были обсудить твои сердечные дела. А не мои, — возмутилась она. — Ну нет. Ты не будешь сейчас менять тему, фф — Нил нахмурился и отложил вилку. — Элисон. Они замолчали. За окном кто-то смеялся, проезжала машина. Салат в его тарелке стал совершенно безвкусным. — Хорошо, — сказала она наконец. — Договор. Я не лезу без спроса в твою влюблённость, а ты — в моё расставание. Это было удобно, он мог бы избежать этого ненужного допроса. Но, с одной стороны, непонятно, к чему приведёт её это расставание. — Ладно, — принял он условия, сжав кулаки. Ведь, с другой стороны, как и он не хочет, чтобы кто-то вмешивался в его чувства, так и она не желает этого. Он не был уверен, рад ли он этой сделке. Но это казалось честным. У каждого из них было то, что болит, — и ни одно из них не просит, чтобы туда лезли с руками. И он подумал: как бы он ни прятал свои чувства, они всё равно вырываются наружу. А Элисон, с её ясным взглядом и прямотой, всегда найдёт их первая. Не потому, что хочет разоблачить. А потому что не может смотреть, как он тонет молча.

***

Эндрю ждал его у школьных ворот, лениво прислонившись к ограде, и, как всегда, без какого-либо выражения на лице, только вопросительно вскинул бровь, когда заметил Нила, выжатого как лимон после пыток Элисон. В ответ Нил молча достал аккуратно завёрнутый бумажный пакет и протянул ему контейнер с вафлями. — Я был с Элисон и пережил все круги ада. Зато принёс тебе вафли. Ты ведь любишь сладкое. И когда Эндрю, не сказав ни слова, взял их и положил в рюкзак, он едва заметно улыбнулся. Они неторопливо направились в сторону его дома. — Уже теплеет. Скоро ты сможешь курить, не отмораживая себе жопу, — заметил Нил, оглядывая улицу. — Прекрасно. Как раз и земля оттает, и будет легче вырыть для тебя могилу, — отозвался Эндрю с ленивой хрипотцой. — Какая честь, ты сам будешь это делать? — Нет, заставлю тебя перед смертью. — Никакой пощады от тебя. — И не надейся. Они шли по улице и свернули на светофоре, их шаги звучали почти синхронно. Вокруг щебетали птицы, воздух был тёплым и пах пылью и весной. — Элисон, кажется, очень нравится надо мной издеваться, — сказал Нил, глядя на витрины магазинов. — Она принесла мне ещё одну книгу с простой обложкой. Я читаю, ни о чём не подозревая, и тут — постельная сцена, где главный герой переспал с отцом своего друга. — Наконец-то посчитала, что ты дорос до настоящих книг, — фыркнул Эндрю. — Вы одинаково противные. Нил едва сдержал смешок, когда Эндрю бросил на него один из своих грозных взглядов. — Не сравнивай нас. Я признаю Рейнольдс только на корте, в её вкусе в книгах, в знаниях тенденций моды и в стиле. Остальное всё в ней неинтересно. А вкус на парней у неё отвратительный. Смешок всё-таки вырвался, и Нил глупо захихикал. Он попытался взять себя в руки, но взгляд Эндрю всё только ухудшал. Прикрыв ладонью рот, он сделал глубокий вдох и, успокоившись, сказал: — С последним согласен даже я. Она умная, красивая, умеет быть яркой и цепляющей, зачем ей страдать из-за Сэта? Эндрю безразлично пожал плечами: — Потому что Гордон единожды смог увидеть её без маски «идеальности». Этого оказалось достаточно, чтобы она осталась. Глупость. — Ты знаешь их... историю? — Я не слепой. — Тогда ты знаешь, что Элисон не глупая, и у неё были свои обстоятельства. Но это не отнимает того факта, что Сэт законченный гандон. Уверен, есть люди, готовые любить её любую. — Кевин, — усмехнулся Эндрю. — Так не я один заметил этот тоскливый взгляд влюблённого идиота. — Да, ты замечаешь всех, но не кого нужно, — буркнул Эндрю и пошёл быстрее. Нил на миг замер, сбитый с толку, но тут же поспешил за ним: — Эндрю! Тот резко остановился, сорвал пару одуванчиков с обочины и с невозмутимым лицом сдул их прямо ему в лицо. Нил зажмурился, отмахиваясь. — Ты опять вредничаешь, — с укором сказал он, отряхиваясь ладонью. — Конечно. Надо же как-то держать тебя в форме, — парировал Эндрю, и в его голосе прозвучало что-то тёплое. Спустя пару минут безуспешных попыток избавиться от семян в своих волосах, Нил спросил: — Так что там с Кевином-то? Думаешь, сам мистер Идеальность будет любить кого-то любым? — Кевин удивительно покладист, когда влюблён, — ответил Эндрю и, тяжело вздохнув, поднял руку. — Наклонись. Нил наклонил голову, и он аккуратными движениями начал вытаскивать всё из волос. — Кевин? И рядом с Элисон? — фыркнул Нил. — Мне кажется, тебе показалось. Да они как кошка с собакой. Даже не так, они как два вожака разных стай. — В этом и вся их химия, — сказал Эндрю, проведя пятернёй по его волосам. — Ты тоже перечитал этих книг, — буркнул Нил, наклонившись ещё ниже, чтобы Эндрю не мог видеть его лицо. Тот в ответ только пару раз слабо дёрнул несколько прядей и убрал руку. Нил почти застонал от досады — было очень приятно чувствовать его руки в своих волосах. Спустя время Эндрю спросил: — Когда вы с Кевином поговорите нормально? — Нет, Эндрю, — Нил застонал как мученик. — Что угодно, только не это. — Рано или поздно вам придётся поговорить, — Эндрю пожал плечами. — Уже полгода вы в одной школе и ведёте себя похуже Рейнольдс и Гордона. — Фу, Эндрю, нашёл с чем сравнить, — возмутился Нил. — Очень надеюсь, что мне не придётся быть с ним больше нужного. Но жизнь любит подбрасывать рояли в кустах. А Нил ненавидит и чёртовы рояли, и чёртовы кусты. С тех пор как в одних таких кустах его подкараулил пьяница, требовавший деньги и следовавший за ним до самой остановки, у Нила выработалась стойкая неприязнь ко всей кустистой флоре. Тогда Эндрю только крепче утвердился в мысли, что Нил — ходячая проблема, а остальные решили: никаких больше возвращений домой в одиночку. Рояли же он не любил с детства — с тех самых неудачных уроков, где мать пыталась вбить в него гаммы. Ни терпения, ни интереса, ни желания. И вот он снова. Рояль в кустах. Точнее — "командная проектная работа по истории", выданная с ухмылкой преподавателя. Он и Кевин. Команда мечты. Или катастрофы. Нил уже чувствовал, как по швам трещит его здравомыслие.

***

Гордость

Водит меня за нос

Убивает юность

Убивает радость

Внимание брусника! — друзья

— Ники! Твою мать! Хватит постоянно косить влево, так ты только открываешься для противника! — недовольные крики Кевина всегда были чем-то привычным, но сейчас от них бухла голова. Вчера он снова поссорился с матерью, из-за чего плохо спал ночью, а утром чувствовал себя паршиво. Всё, что ему хотелось — это закутаться в одеяло, как гусеница в кокон, и лежать в полной темноте с зашторенными окнами. Но вместо этого он сидел в школьном стадионе на последней скамейке и пытался хоть как-то вникнуть написанное. Чужой почерк — ровный, каллиграфически правильный, понятный — насмешливо смотрел на него с тетради Кевина. Черт побери, у этого придурка даже почерк идеальный. Он вытащил руку из кармана толстовки и раздражённо перевернул страницу назад, возвращаясь к предыдущим записям. Даже при том, что почерк был понятен, содержимое ускользало из трещин его внимания, которое сейчас сильно отвлекалось на игроков на поле. А точнее — на одного конкретного вратаря. Нил тяжело вздохнул, отложил тетрадь и лёг на скамейку, перекинув ноги по обе стороны от неё. Если закрыть глаза на пять минут, то... Всего пять минут... Потом он снова начнёт читать, а сейчас... Он резко дёрнулся и вынырнул из дрёмы, когда кто-то щёлкнул его по лбу. Открыв глаза, он увидел нависающее над ним хмурое лицо Эндрю. — Вставай, спящая красавица. — А где мой волшебный поцелуй? — хмыкнул он, ещё не придя в себя и не контролируя, что вылезает из его рта. Голова была тяжёлой, глазам не хотели оставаться открытыми, а в горле было сухо. — Обойдёшься как-нибудь. Ты проспал всю тренировку, гений, — бросил Эндрю, поворачиваясь к выходу. — Ох, чёрт, — застонал он, уже предвещая ворчание Кевина, еле-как встал и направился за Эндрю. Но, к его удивлению, в раздевалке единственное, что он получил, — пару недовольных взглядов. Остаётся только надеяться, что у Кевина нет накопительного свойства, ведь он уже какой раз не может дочитать его конспект для их проектной работы. Впрочем, ему кажется, Кевин в любом случае скоро не выдержит и взорвётся. Кевин не взорвался. И у Нила уже дёргается глаз. Он столько времени испытывал его терпение, что казалось — пора всему лопнуть, но этого не происходило. Нил вопросительно смотрит на Эндрю, но тот делает вид, словно в комнате нет слона под именем странно-спокойный-Кевин-Дэй. Что ж. Он один в этом испытании на хождение по тонкому льду чужой выдержки. Так продолжалось вплоть до конца этой чёртовой проектной работы, однако это спокойно-холодное отношение вымотало его больше, чем обычный надоедливый Кевин. И он не выдержал. Он подкараулил Кевина у раздевалки: тот, как обычно, сосредоточенно копался в своём шкафчике под номером «2». Нил встал рядом, скрестил руки и облокотился плечом на шкафчик Дэн, обозначая своё присутствие. — Что с тобой происходит? Кевин даже не вздрогнул, только закинул сумку на плечо и, не меняя выражения лица, бросил короткое: — Ничего. — Ничего? — Нил прищурился, стараясь сдержать насмешливый тон. — Поэтому ты ведёшь себя так? Странно молчишь, терпишь мои косяки. Не похоже на тебя. Вместо привычного взрыва последовала пауза. Кевин неопределённо пожал плечами: — Иногда лучше молчать. Нил на секунду замер. Вот именно это и напрягало — от Кевина Дэя ждать можно было чего угодно: раздражённого рыка, нескончаемой лекции по технике, саркастического комментария. Но молчание? Это было чем-то новым и подозрительным. Чем-то, что явно не является «его». Это было не его оружие. Нилу показалось, что он слышит чей-то чужой голос в этих словах, и он почти догадывался, чей именно. — Ты заболел? — усмехнулся он, скрывая напряжение. — Может, мне вызвать скорую, пока ты не начал соглашаться уже со мной? Кевин резко вскинул глаза. В этом взгляде было столько тяжести, что другой на месте Нила тут же бы отступил. Но вместо ожидаемого гнева последовало лишь тихое фырканье: — Ты идиот. Но и этого было достаточно. Нил выдохнул: — Вот, другое дело. А то я уже подумал, что тебя подменили. Но тишина, которая снова повисла между ними, оказалась куда невыносимее. Она давила сильнее крика. Нил оттолкнулся от шкафчика, выпрямился и шагнул ближе, вынуждая Кевина хотя бы взглянуть ему в лицо. — Ладно, — сказал он прямо. — В чём твоя проблема? Кевин резко вскинул подбородок: — Моя проблема? Это у тебя проблема. Ты ведёшь себя по-детски и отказываешься от выбора. — У меня нет выбора, — мгновенно огрызнулся Нил, уже понимая, к чему клонит разговор. — И я уже говорил. Я не могу играть. — Ты можешь, — отчеканил Кевин. — Нет, — голос дрогнул, но он не отступил. — Я всё ещё помню, как в детстве объяснял тебе, что это никогда не будет моим. Что для меня это то... — он споткнулся на слове, но всё же выдохнул: — То, что запрещено. Кевин сузил глаза, и в его взгляде не было злости, только упрямая убеждённость: — Тогда ты не понимаешь, что теряешь. — А ты не понимаешь, что я пытаюсь избежать... — он осёкся, — проблем. Молчание затянулось, наполненное гулом накала двух разных миров, которые упорно не могли совпасть. Нил тяжело вздохнул. — Мы начали всё по кругу. Сколько раз можно обсуждать одно и то же. Кевин метнул в него злой взгляд, но промолчал. Потому что правда была именно в этом — по кругу. И каждый раз Нил объяснял, а его будто не слышали. И только после долгой паузы Кевин медленно выдохнул. В этом выдохе не было раздражения — лишь усталость, острая, наточенная, почти болезненная. — Ты думаешь, — сказал он тихо, так тихо, что Нилу сначала показалось, что ему показалось, — что я злюсь потому, что мне нравится это делать. Нил моргнул, не сразу сообразив, как ответить. В этой тишине любой звук казался предательским. — Я злюсь, потому что не умею иначе. Ты думаешь, я забыл тот день, но это не так. Тогда… — Кевин неожиданно замялся, сжал челюсть и, делая над собой усилие, продолжил:—Тогда, когда ты подошёл ко мне в том коридоре я испугался. Испугался твоего взгляда, твоих слов, твоего состояния. Я не был готов к такому. Ты выглядел... мёртвым, будучи живым. Я не был готов это принять. И до сих не готов. Ты поддержал меня, когда мои родители разводились, но когда помощь нужна была тебе, я струсил. Слова падали тяжёлыми камнями. Нил ощутил, как внутри всё сжалось, а в животе завязался тугой узел. Он хотел ответить колкостью, чтобы разрядить обстановку, но язык словно прирос к нёбу. Кевин продолжил, чуть приглушённым голосом: — Я не хочу, чтобы ты отказывался от себя ради страха. И поэтому я становлюсь дураком. Я давлю. Я говорю грубые вещи, чтобы скрыть, что боюсь потерять тебя или что боюсь, что ты повторишь ошибки других. Я не идеален. Я хочу быть тем, кто тебя поддержит. Но я не знаю, как это делать без того, чтобы навредить. И из-за этого я уже навредил тебе. — Ты хочешь, чтобы я был сильнее? — прошептал Нил. — Хочу, — ответил Кевин честно. — Но не только. Я хочу, чтобы ты был собой. Чтобы ты не скрывался. Чтобы, если случится что-то — ты дал мне шанс помочь. Даже если я дурак. Даже если я кричу и срываюсь. Дай мне шанс не быть тем парнем, который стоял в коридоре и ничего не сделал. Я хочу тебе помочь. Но... всё, что я могу тебе дать — это игра. Нил опустил взгляд. — Разве сейчас я не являюсь самим собой? И игра... я не могу её принять. — Не только сейчас. Всегда, —покачал головой Кевин. Нил молчал, переваривая слова. Кевин стоял рядом, и впервые за долгое время между ними не было этой невидимой стены из недосказанности и взаимного непонимания. Лишь что-то очень болезненное, но похожее на правду. — Я не могу, — наконец сказал Нил, и голос прозвучал тише, чем он планировал. — Это не про страх неудачи или что я боюсь не справиться. Если я начну играть... — он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Если я позволю себе этого хотеть, то не смогу остановиться. А я не могу себе этого позволить. У меня нет права. — Права? — Кевин нахмурился. — Кто сказал, что у тебя нет права? Нил усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я уже говорил. Моя мать. Мой отец. Обстоятельства. — Он пожал плечами, будто это ничего не значило, но руки сжались в кулаки. — Послушай, я не из той семьи, где можно просто взять и заниматься тем, что нравится. У меня есть обстоятельства. — Какие обстоятельства? — голос Кевина стал острее. — Не твоё дело. — Моё, — отрезал Кевин. — Потому что я вижу, как ты себя убиваешь этими «обстоятельствами». Ты думаешь, я слепой? Ты постоянно отказываешься побыть с ребятами после занятий, объясняя тем, что тебе пора домой, но при этом как можешь оттягиваешь момент возвращения. Ты не можешь сосредоточиться на учёбе, потому что у тебя в голове куча другого дерьма. И при этом ты ещё отказываешься от единственного, что могло бы тебе помочь. — Помочь? — Нил поднял на него взгляд и рассмеялся, смех вышел резким. — Кевин, игра не решает проблемы. Это не волшебная таблетка. — Нет, — согласился Кевин. — Но она даёт тебе место, где ты можешь быть собой. Где ты можешь злиться, бороться, выигрывать. Где ты можешь забыть обо всём остальном хотя бы на час. Нил замолчал. Потому что Кевин попал в точку. Именно этого он и боялся — что если он позволит себе этот час забвения, то не захочет возвращаться в реальность. — А что если я привыкну? — спросил он тихо. — Что если мне понравится настолько, что я забуду обо всём остальном? — Тогда ты будешь счастлив, — просто сказал Кевин. — Счастье — это роскошь. — Нет, — Кевин покачал головой. — Счастье — это топливо. Без него ты просто сгоришь дотла. Они смотрели друг на друга долго. В глазах Кевина — решимость и отчаянное желание удержать. Внутри Нила — то самое тёплое и болезненное, что мешало дышать. — Почему это так важно для тебя? — спросил Нил. Кевин замялся, отвёл взгляд, потом снова посмотрел на него. — Потому что я знаю, каково это — отказываться от того, что любишь. И я знаю, к чему это приводит. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — В тот день... я прекрасно это увидел. И я понял, что если не сделаю что-то сейчас, то потеряю тебя навсегда. Не как партнёра по команде. Как человека. Но я струсил. Нил почувствовал, как что-то тёплое и болезненное поднимается в груди. Он никогда не думал, что Кевин способен на такую открытость. — Кевин... — Не надо, — быстро сказал тот. — Просто подумай об этом. Ладно? Не ради меня. Ради себя. — Я... — Не можешь. Я это понял. Но я не имею ввиду сейчас. Хотя бы в будущем. Он пошёл к выходу, но у двери обернулся. — И Нил? В следующий раз, когда захочешь поспать, не приходи на нашу тренировку. Или хотя бы предупреди. Из-за тебя Эндрю совсем болт забил на игру и только в твою сторону и смотрел. Дверь закрылась, и Нил остался один в пустой раздевалке, где осталась только тяжесть сказанного и запах пота.

***

— Что за бестолковый вид? — голос Эндрю прорезал вечерний воздух, когда он окинул Нила оценивающим взглядом, замечая напряжение в плечах и растерянное выражение лица. — Ты же вроде пошёл проверить Кевина. Эндрю встретил его у ворот школы, где последние ученики торопливо разбредались по домам, и, увидев его, медленно перекинул тяжёлую сумку с правого плеча на левое, после чего встал справа от него и пошёл вперёд. Он обернулся и приподнял бровь, не получив ответа. — Я услышал немыслимое, — наконец ответил Нил, последовав за ним, его голос прозвучал удивительно тихо, почти шёпотом, пока он всё ещё пытался осмыслить произошедший с Кевином разговор. — Кевин сказал, что бросает экси? — фыркнул Эндрю, словно такое вообще возможно. Скорее случится конец света или планеты сойдут с орбит, чем это случится. — Кажется, он пытался извиниться. Эндрю замер. На мгновение. — О как, — удивление промелькнуло в его глазах, но тут же сменилось знакомой довольной усмешкой, когда он принялся передразнивать его. — Так вы всё-таки нормально поговорили. А кто-то буквально недавно говорил мне: «Нет, Эндрю, что угодно, только не это». — Не хочу слышать это от тебя, — недовольно бросил Нил. Эндрю просто безразлично пожал плечами. Ну конечно, не ему же терпеть ревнивые и недовольные взгляды Аарона, которые тот бросал каждый раз, когда видел их вместе. Эндрю только забавляет глупая ревность брата и его детское нежелание делить внимание пополам. Но кто Нил такой, чтобы вмешиваться в сложные отношения братьев, пусть сами разбираются со всеми своими взаимными претензиями и недомолвками. Ему только непонятно, как можно ревновать брата — со своим он и срать рядом не стал бы. — Кевин последний человек в мире, который станет извиняться, хуже него только ты в этом плане, и не надо на меня так недовольно смотреть, — продолжил Нил, заметив, взгляд Эндрю. — И вот мистер-идеальность-я-всегда-прав сегодня пытался передо мной извиниться за вещи, которые произошли годы назад. Что именно ты ему сказал? — С чего ты взял, что я ему что-то говорил? — Не надо сейчас включать дурака, — Нил покачал головой, пристально вглядываясь в лицо Эндрю. — Кевин не мог ни с того ни сего начать вести себя так странно. В таком случае ты бы первым забил тревогу, а тут подозрительно спокоен. — Всего лишь открыл ему глаза на некоторые вещи, — признался Эндрю после паузы. — «Всего лишь», — пробубнил Нил себе под нос. — А когда я с ним говорю на те же темы, он становится упёртым бараном. — Потому что ты сам баран ещё хуже. — Эй! — возмутился Нил. — На чьей ты вообще стороне? — На своей. — Просто признайся честно — ты работаешь на два фронта и играешь против всех. — Я устал терпеть бесконечные истерики с обеих сторон. — Ты... — Ещё одно слово про Кевина, и я разворачиваюсь и ухожу домой прямо сейчас, — перебил его Эндрю, угрожающе указав пальцем в его сторону. — Вот сукин сын. Тот лишь пожал плечами.

***

Стань для меня

Островом спокойствия

Почвой под ногами

Знаю, что я

Прошу о многом

Мне сейчас так важно быть

Быть

Быть с тобой

Наадя — Большая волна

Осознание собственных чувств изменило абсолютно всё и в то же время — ровным счётом ничего. Он продолжал ждать Эндрю после занятий, прислонившись к стене возле главного входа и наблюдая, как толпы учеников вываливаются наружу с шумом и смехом. Продолжал искать его на переменах в длинных коридорах под коварным, всё понимающим взглядом Элисон, которая все знала и получала извращённое удовольствие от его смущения. Ходил иногда на его тренировки, садился на трибуны и пытался сосредоточиться на игре, а не на том, как Эндрю двигается по полю. Собачился с Кевином в столовой из-за мелочей, даже несмотря на их негласное перемирие, под недовольный взгляд Эндрю, который явно считал их поведение инфантильным. Через силу прощался в конце дня и возвращался домой. Одним словом, всё как всегда. Но из привычного ритма выбивалось его растущее недовольство собственными глупыми мыслями, которые порой выдумывали совершенно невообразимые вещи и заставляли его краснеть в самые неподходящие моменты. Придавать лишнее значение взглядам Эндрю, искать скрытый смысл в его действиях и словах, а потом мучительно упрекать себя за подобные фантазии — это было абсолютно глупо и нечестно по отношению к Эндрю, который ничего подобного не имел в виду и понятия не имел про его чёртовы мысли. Но предательская мысль «а вдруг» всё равно возникала в самые неожиданные моменты. Он тут же изгонял её силой воли. Он знал, что Эндрю гей, но это вовсе не означало, что у него есть хоть какой-то шанс — для Эндрю он просто друг, не больше и не меньше. Впрочем, неправильно было решать за Эндрю, кто он для него. Ну или так он себя успокаивал в бессонные ночи. Погода постепенно теплела день за днём, весна уверенно расцветала цветами на деревьях, молодой травой и проснувшейся после зимней спячки живностью, которая снова наполнила парки своими звуками. Но чтобы окончательно выбросить тёплую одежду в дальний угол шкафа, было ещё рано — в одной футболке особо не походишь, обязательно приходилось что-то накидывать сверху. Стефан решил выпендриться и ходить в лёгкой одежде, демонстрируя всем свою крутость, но в итоге слёг с простудой, а учитывая, как тяжело он переносит любые болезни, это затянется надолго. Даже сам Нил чувствовал лёгкое першение в горле по утрам, но не придавал этому особого значения — всего лишь маленький пустяк, который пройдёт сам собой. Но не Эндрю, который почему-то взял в голову следить за тем, чтобы ничего холодного не попадало ему в рот. Даже воду заставлял пить исключительно тёплую, не говоря уже про мороженое или холодные напитки. Каждый раз, когда он ловил его на попытке съесть что-то холодное, следовал болезненный шлепок по затылку, а Аарон при этом злорадно комментировал, что от таких ударов Нил станет ещё тупее, чем уже есть. Нилу пришлось оставить своё врождённое упрямство и смириться. Хотя бы до лучших времён. Чем ближе подкрадывался май, тем более встревоженными становились ученики, с ужасом ожидавшие финальных экзаменов учебного года, что уж говорить о тех несчастных, кто готовился к поступлению в университеты и проводил все свободные часы с носом в учебниках. Все, кроме Эндрю, разумеется. Он по-прежнему вальяжно расхаживал по городу с руками в карманах, привычно лениво стоял на тренировках, откровенно спал на самых важных занятиях, пока его брат был готов просидеть всю ночь над конспектами из-за учёбы. Нил догадывался, в чём причина такого показного безразличия — Эндрю попросту не допускает даже мысли о том, что сможет куда-то поступить с его нынешним положением. Но Нил был абсолютно уверен, что с его умом, феноменальной памятью и сообразительностью Эндрю сможет достичь любых высот, тем более учитывая его невероятный талант в экси. — Эндрю... — Нет, — немедленно прервал его тот, продолжая с закрытыми глазами нежиться под тёплыми лучами весеннего солнца. Они сидели в их укромном уголке на холме, окружённые зеленью и цветами, слушали пение птиц и смотрели на медленно плывущие облака. Точнее, он сидел и наблюдал. Эндрю же, как только пришёл, просто развалился на землю, закинув руки за голову, и больше не двигался. — Я даже ничего толком не сказал, — проворчал Нил с возмущением, посмотрев на него. — Я уже знаю, что именно ты собираешься сказать. — Ты не можешь этого знать наверняка. — Ещё как могу — я всё по тебе вижу. И уже всю неделю жду, когда же ты наконец начнёшь этот разговор. Мой ответ — категорическое «нет». — Но почему? — Нил не мог скрыть разочарования в голосе. — Я абсолютно уверен, что ты без проблем сможешь поступить в любой университет. — Я уже сказал своё мнение по этому поводу. И уже наслушался подобных речей от всех вокруг. — Эндрю, — он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Не надо так сразу отметать все возможности. Почему бы хотя бы не попытаться? — Абрам, хватит витать в облаках и мечтать о невозможном — взгляни наконец правде в глаза. Все эти красивые планы легки и возможны только на словах, в реальности всё гораздо сложнее. — Но ведь Аарон... — Он такой же наивный оптимистичный идиот, как и ты. — По-моему, это ты законченный пессимист и сдаёшься, даже не попробовав. — Я реалист, и моя реальность именно такова, какой я её вижу. — В твоей реальности существует вполне реальная возможность получить спортивную стипендию. Точно такая же, как у твоего брата и кузена. — Ники и без всего этого поступит куда захочет. Он, конечно, легкомысленный болван, но у него есть голова на плечах и достаточно родительских денег на хоть какое-то образование. — А ты, значит, у нас совсем безголовый? — съязвил Нил, не сдерживая раздражения. — Абрам, договоришься до неприятностей. — Плевать на угрозы. — Нил выпрямился и посмотрел на Эндрю в упор. Тот за весь разговор даже не удосужился открыть глаза. — Когда к тебе придут тренеры с предложением вступить в университетскую команду, ты согласишься. Это был первый раз, когда он позволил себе так давить на Эндрю и говорить с ним подобным тоном. Он ожидал резкого отторжения, враждебности или даже агрессии в ответ, но тот лишь тихо хмыкнул. — «Когда». Не «если». — Именно когда, — подтвердил Нил с железной уверенностью в голосе. Это вопрос времени, когда к нему придут тренеры. Но он не понимал упрямства Эндрю. Знал, что дело не в неуверенности в собственных способностях — самоувереннее его в этом плане только Кевин. — Я ненавижу экси, — напомнил Эндрю, в его голосе не было эмоций. — Но это твой реальный шанс вырваться отсюда. — Мой шанс, — повторил он почти шёпотом. — Не имеет значения. Хватит об этом. Закрываем тему. — Ладно, но только на сегодня. Ты хотя бы подумай над моими словами. — Ничего не обещаю, — ответил Эндрю после долгой паузы, и Нил понял, что это максимум, на который он может рассчитывать. Тёплый ветер шевельнул траву вокруг, подхватил и унёс белые лепестки с цветущих деревьев, которые кружились в воздухе. Нил невольно вздрогнул, когда прохладный воздух забрался ему под одежду и прошёлся по спине. А через секунду чужая сильная рука схватила его за ткань рубашки на спине и решительно потянула вниз. Он упал на застеленную Эндрю ветровкой землю всего в нескольких сантиметрах от него и удивлённо выдохнул, не сразу понимая, что произошло. Нил медленно повернулся на бок лицом к Эндрю и сглотнул, рассматривая знакомые черты с такого близкого расстояния — можно было разглядеть каждую ресничку, каждую родинку. Эндрю неожиданно распахнул свои ореховые глаза с янтарными капельками и встретился с ним взглядом. Нил почувствовал себя пойманным с поличным на чём-то запретном и нервно улыбнулся, ожидая насмешки или едкого комментария, но Эндрю ничего не сказал. Лишь молча продолжал смотреть ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Он чувствовал удивительное спокойствие в этой тишине между ними. Он всегда ощущал это умиротворение рядом с Эндрю. Хотя тот терпеть не мог, когда Нил об этом говорил, но для него Эндрю действительно был спасением, надеждой и безопасностью. Он доверял ему больше, чем даже самому себе, и это было одновременно пугающе и прекрасно.

***

Разреши мне быть ближе

Разреши мне дотронуться

До лепестка белой вишни

Что упал в твои волосы

До каждой царапины

Каждой ноющей раны и

До того, что внутри болит

Элли на маковом поле — Ближе

На потолке его комнаты не было ответов к его мучительным вопросам, но он уже долгое время смотрел на него, размышляя. Но ответ так и не нашёлся. Тогда, скрепя сердцем, он взял телефон и открыл чат с Элисон.

Neil:

Если бы у тебя был только один шанс признаться в любви, притом зная, что ответ будет отрицательным, а времени мало, чтобы ты сделала?

Allison.J.R: О Неужели, мой мальчик вырос? Но что значит «отрицательный»?

Neil:

Просто ответь

Allison.J.R: Какой властный Да

Neil:

Даже если ответ тебя расстроил бы?

Allison.J.R: Дорогой, между страданиями от невзаимной любви, питая пустые надежды, и болью от прямого отказа я выберу второе. Так я хотя бы приму боль и смогу идти дальше, вместо того чтобы застрять в ожидании того, чего никогда не будет. Если хочешь признаться, сделай это сейчас, пока есть возможность, чтобы потом не сожалеть. Совсем скоро выпускной, не теряй время на бессмысленные сомнения Я уверена, всё будет хорошо

Neil:

Я не особо

Allison.J.R: Ты просто идиот Всё, не хочу больше ничего слышать Я опаздываю на маникюр Экран потемнел, и он остался один в тишине, которую прерывал только ровный шум улицы за окном. Как мило с её стороны. Он раздражённо вздохнул. На словах-то всё легко, но действительно взять и просто признаться... Как только он пытался представить себе этот момент — подойти, открыть рот, выговорить слова — внутри всё переворачивалось. Да ничего «простого» в этом нет. Непонятно, как он это сделает, непонятно, что он скажет, непонятно, как Эндрю отреагирует на это. Ничего не понятно. Каждое возможное развитие событий прокручивалось в голове, и все они неизменно заканчивались тем, что сердце болезненно сжималось. Он замученно застонал и бросил телефон в сторону, где-то рядом с собой на кровать, и закрыл руками лицо, пытаясь остановить поток мыслей. Чёрт возьми, во что же он вляпался. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и какое-то время просто слушал собственное дыхание. Слова Элисон звучали эхом в голове: «Так я хотя бы приму эту боль и буду двигаться дальше». Всё это звучало логично, даже правильно. Но он не был уверен, что сможет пережить даже эту «правильную» боль. С одной стороны — шаг вперёд и ясность. С другой — отказ, и то, что после этого всё может измениться. Он чувствовал, что стоит ему признаться, и мир вокруг сделает выбор за него, а он сам лишится контроля. Нил сжал простыню в кулаке. Ему хотелось думать, что он сильнее, чем его страхи, но реальность была иной: всякий раз, как он представлял себе взгляд Эндрю в тот момент — холодный, равнодушный или, что ещё хуже, насмешливый, — внутри всё ломалось. Что если Эндрю отдалиться? Что если то, что есть сейчас, — максимум, и если он потребует большего, то останется ни с чем? Эндрю уже позволил ему слишком много: тишину рядом, прикосновения, которые казались почти невозможными, взгляды, в которых, если приглядеться, можно было заметить нечто большее, чем равнодушие. И всё же всё это было дано на условиях Эндрю — настолько, насколько он готов был пустить ближе. Что если именно это и есть вся «граница дозволенного»? Если он потребует большего — признания, слов, эмоций, которых Эндрю не привык давать, — всё может закончиться. Их странная близость рассыплется, и останется пустота, которая будет мучить сильнее, чем прежнее одиночество. Одиночество он знал, оно было частью его жизни всегда. Но потеря того немногого, что у него сейчас есть, — это было бы куда страшнее. Он боялся, что одна попытка шагнуть вперёд обернётся падением. Что Эндрю, вместо того чтобы принять его признание, оттолкнёт, закроется, и тогда весь хрупкий мир, в котором Нил нашли своё спокойствие, рухнет. Он знал, каким разрушительным может быть Эндрю, когда решает отгородиться. Одно короткое движение плеча, один холодный взгляд, и всё рушится. Даже привычные мелочи — оброненные фразы, присутствие рядом, сам факт, что они идут одной дорогой, — перестанут существовать. Он закрыл глаза и уткнулся лицом в подушку. Сердце билось гулко и невыносимо громко, словно пытаясь заставить его решиться. Но страх был сильнее. Ведь потерять надежду — страшно, но потерять самого Эндрю — это катастрофа, которую он может не пережить. И от этого выбора не становилось легче: остаться в молчании и мучиться от невысказанного или рискнуть и, возможно, лишиться всего. Он не хотел признавать, что именно эта неопределённость и была самым мучительным ответом потолка.

***

Май был всё ближе и ближе. Уже настигло семнадцатое число апреля и принесло с собой финальный матч сезона — «Лисы» принимали «Тигров» из соседнего города на домашнем стадионе. Вся школа пестрела оранжевым цветом: каждый ученик надел что-то в командных тонах, стены и коридоры школы переливались плакатами и ленточками, боевые кличи эхом отражались от стен коридоров. Эндрю сидел в белой командной толстовке с яркими оранжевыми вставками, его номер «3» выделялся на спине под фамилией. Возможно, это был один из тех редких дней, когда люди не путали близнецов — их просто «пронумеровали». — Ненавижу, — буркнул Эндрю, откинувшись назад. — Ага, — не отрываясь от книги, откликнулся Нил. — И тебя ненавижу. — Да-да. Эндрю выждал секунду, а затем отвесил ему болезненный подзатыльник. Удар прозвучал глухо в тишине комнаты. — Ай! Эндрю! — Нил резко оторвал взгляд от страниц, схватился за затылок и метнул на обидчика злой взгляд. — За что? — Бесишь. — Не заставляй жалеть, что соврал родителям и вместо дополнительных занятий пришел на твой матч. — Он не мой. — Конечно, не твой. Не ты ведь вратарь стартового состава, — саркастично фыркнул Нил. Эндрю снова замахнулся. — Миньярд, твою мать! Какого черта? — Заметил, что слова ты не понимаешь, а угрозы не воспринимаешь, и перешел к действиям. — Нет смысла его бить, от этого умнее не станет, — проходивший мимо Аарон остановился, окинув их насмешливым взглядом. Они сидели в общей комнате стадиона, ожидая начала игры: Нил, сгорбившись, уткнулся в книгу, Эндрю расположился рядом, а Аарон то и дело мелькал перед глазами. — Молчать, тебе слово не давали, ошибка природы, — огрызнулся Нил, захлопывая книгу. — Это тебе лучше помолчать, абортыш недоделанный. — Тупая одноклеточная. — Ты... Эндрю резко поднялся, выпрямился и направился к выходу, на ходу доставая из кармана мятую пачку сигарет. За ним захлопнулась дверь, оставив после себя звенящую тишину, в которой каждый вздох казался оглушительным. — Это все ты, — Аарон бросил на Нила обвиняющий взгляд. — Я? А мне кажется, это ты устроил ему утром истерику, — парировал Нил, откладывая книгу в сторону. — Откуда... Он тебе сказал! — Так я все-таки прав, — усмехнулся Нил, скрестив руки на груди. — Ему и не нужно ничего говорить, чтобы я понял. Аарон зло выдохнул: — Не понимаю, почему он возится с тобой. — Тогда просто возьми и спроси его. — Как у тебя все просто, — съязвил Аарон. — Ребята, что вы сказали Эндрю? — Мэт со скрипом приоткрыл дверь, протирая шею и обеспокоенно оглядываясь назад. — Он выглядел очень недовольным. Обернувшись и увидев их лица, он на мгновение застыл, затем вошел и приблизился к дивану напротив них. — Кажется, я его понимаю — вы опять устроили здесь разборки. — Я ничего не устраивал, — буркнул Аарон, отворачиваясь. — Просто маленький конфликт, ничего серьезного, — одновременно с ним ответил Нил и снова взялся за книгу, размышляя, стоит ли идти за Эндрю. Не выдержав, он отложил книгу, достал телефон и быстро набрал сообщение.

Neil:

?

I_dead: нет скоро сам вернусь

Neil:

Ок

Нил выключил телефон и несколько секунд смотрел на темный экран, чувствуя, как в груди что-то сжимается, прежде чем убрать устройство в карман. Взглянув на обложку книги, он понял, что желание читать окончательно пропало, и закинул ее в рюкзак. Откинувшись на спинку дивана, он наблюдал, как Мэт нервно подергивает ногой, пока Аарон ходит кругами по комнате с учебником химии в руках, что-то бормоча под нос. Это была первая и последняя игра команды, на которую он пришел. Ради этого пришлось изворачиваться, врать родителям и убеждаться, что те ничего не узнают. То, что его брат-стукач сейчас болел, только облегчило задачу. Он признавал, что ужасный брат, но Стефан был не лучше. К тому же это была последняя совместная игра некоторых ребят из нынешнего состава как команды «Лисов». Возможно, в следующий раз на одном поле они окажутся только как противники. Уже неделю Нил чувствовал витающее в воздухе напряжение и волнение команды. Однажды он случайно увидел плачущего Мэта, которого успокаивала Дэн. Это удивило — он думал, что первым сорвётся Ники, как выпускающийся, но тот держался стойко. Ручка двери дернулась, и он мгновенно перевел взгляд туда, но увидел лишь Ники с Элисон — они зашли внутрь, громко смеясь над чем-то своим. Следом появились Рене со Смоллз, тихо переговариваясь. Через минуту ручка снова дернулась, и на этот раз вошел Эндрю. Он бесшумно опустился рядом с Нилом, откинулся назад и закрыл глаза. От него пахло сигаретами и едва уловимо — порошком. Нил осторожно коснулся края толстовки и слабо потянул ткань. — Нормально, — прошептал Эндрю так тихо, чтобы услышал только он. Нил разжал пальцы, отпуская ткань. Вскоре в комнату вошел Ваймак, одной рукой потирающий виски, а за ним — Кевин с Дэн, которые активно о чем-то спорили. Нил выпрямился, схватил сумку и направился к выходу, понимая, что сейчас начнется предматчевое собрание, где он лишний. Обернувшись на пороге, он кивнул Эндрю, который открыл глаза и проводил его взглядом, пожелал удачи команде и направился к трибунам на зарезервированное место. Всю игру он честно пытался следить за действиями команды и общим ходом матча, но взгляд неизменно возвращался к воротам, где Эндрю уверенными, точными движениями ловил каждый мяч и четко пасовал нападающим. Нил пораженно вздохнул — он знал, что тот гениален, но никогда не видел его в серьёзной игре. Пальцы возбужденно дёрнулись, и он вцепился в ткань джинсов. Это было невероятно. Когда Рене заменила Эндрю, он наконец обратил внимание на игру остальных. Наблюдая за командой, он понимал — каждый из них достоин быть выбранным университетской командой. «Лисы» разгромили противников, не дав им ни единого шанса на победу, и под победные кличи болельщиков гордо направились в раздевалку. Нил не выдержал — резко поднялся с места и побежал в раздевалку через служебный вход. Но, зайдя внутрь, растерянно остановился, увидев несколько незнакомых мужчин. Присмотревшись, он узнал одного из них — Джеймс Реманн, тренер легендарных «Троянцев», лучшей команды первого дивизиона и университетских чемпионов страны. Остальные незнакомцы, судя по всему, тоже были тренерами. Нил встретился взглядом с Эндрю. Что тот увидел в его глазах, неясно, но он раздраженно дернул плечом и откинул мокрую от пота челку. Нил почувствовал, как волнение начинает давить на грудь изнутри, сдавливать горло. Сглотнув, он извинился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он был уверен — они пришли к Эндрю. И Эндрю должен согласиться. Сжав лямку рюкзака до боли в пальцах, он прислонился спиной к холодной стене, надеясь, что прохлада поможет привести мысли в порядок. Нил наконец осознал — Эндрю скоро выпустится. Возможно, это последние недели, когда они постоянно вместе. Пытаясь сдержать дрожь в руках, он пустым взглядом наблюдал, как тренеры покидают раздевалку. Последним вышел Джеймс Реманн — он неожиданно обернулся и посмотрел на Нила. Улыбнувшись, помахал на прощание и ушел. Нил запоздало вяло махнул в ответ. — Что с тобой? Встретился со своим кумиром и решил, что жизнь прожита не зря? — голос Эндрю прозвучал прямо перед ним. — Что? — Нил очнулся и сфокусировал взгляд на внезапно возникшем перед ним Эндрю. — Нет, я в порядке. Просто удивлен. Ну что? Что они сказали? Вы... — Потом, — перебил его Эндрю. — Пошли. — Куда? — По домам, — Эндрю посмотрел на него, как на идиота. — Скоро шесть вечера. Только сейчас Нил заметил, что тот уже успел принять душ и переодеться в обычную одежду. — А как же ваше празднование победы? Вы выиграли финал. — Обойдутся без меня. — Нет, это твоя последняя совместная игра и победа. Я могу добраться домой сам. — Никуда я тебя в таком состоянии не отпущу. — Я в порядке, — запротестовал Нил. — Вообще-то, Нил может к нам присоединиться, — неожиданно заговорил Ваймак, появившийся из ниоткуда. — Нет, ему нужно домой, — твердо сказал Эндрю. — Тогда просто проводи его и возвращайся. Не думаю, что кто-то из ребят будет против, — Ваймак пожал плечами. — Все равно собираемся у меня дома, а дорогу туда ты, к сожалению, знаешь. Эндрю секунду обдумывал предложение, затем кивнул. Он схватил Нила за лямку рюкзака и потянул за собой к выходу. Нил едва успел попрощаться с Ваймаком и пожелать хорошего вечера, когда его уже вывели на улицу. Холодный весенний ветер ударил в разгоряченное от волнения лицо. Эндрю отпустил его только у ворот школы. Нил сравнял шаг с ним и молча пошел рядом по знакомым улицам. — Ники и Рене предложили контракты трое тренеров. Аарону — двое, но ни у одного из этих университетов нет медицинского факультета, к тому же и сам он не желает больше играть. Реманн хочет заранее завербовать Кевина. Сейчас — меня. Кевин согласился, — Эндрю на мгновение замолчал. — Я нет. Из Нила словно выбило весь воздух. — Эндрю... — Но и не отказался, — продолжил тот. — Через две недели он прилетит снова, тогда окончательно решим этот вопрос. Нил почувствовал, как облегчение и надежда медленно разливаются по телу, делая конечности ватными и мягкими. — Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо. Эндрю коротко усмехнулся и больше ничего не сказал до самого дома Нила. Тот попрощался и зашел внутрь. Дома было тихо. Он осторожно поднялся к себе в комнату, скинул рюкзак и рухнул на кровать. Ему казалось, что всё вокруг на мгновение оцепенело. Мир внезапно остановился, а затем резко рванул вперёд, оставив его одного позади. Он осознал — время не ждет, и сомневаться больше некогда. Весна скоро закончится. Он признаётся сейчас или никогда.

***

Он лежал на кровати, уставившись в всё тот же потолок, где тени от веток за окном медленно покачивались в последних лучах солнца. В голове крутились слова Эндрю: «Через две недели он прилетит снова». Две недели. Четырнадцать дней до окончательного решения. Он перевернулся на бок, сжав подушку. Каким же идиотом он был все это время. Недели молчания, украденные взгляды, осторожные прикосновения к краю толстовки — и все ради чего? Ради того, чтобы в итоге остаться ни с чем? Нил закрыл глаза, пытаясь представить сентябрь без Эндрю. Пустые коридоры школы, где не будет светлых волос и равнодушного взгляда. Обеды в одиночестве. Никто не будет молча идти рядом по дороге домой, не будет коротких сообщений в телефоне, не будет этого странного спокойствия, которое приносило присутствие Эндрю. «Троянцы». Лучшая команда страны. Стипендия. Будущее. Конечно, Эндрю должен согласится. Глупо отказываться от такого шанса. Он сел на кровати, провел руками по лицу. За окном стемнело окончательно, и теперь комнату освещала только настольная лампа. Май был не за горами. А с ним — выпускной, прощальные вечеринки, последние недели. И Эндрю исчезнет из его жизни, как будто никогда в ней и не был. Нил достал телефон, открыл переписку с Эндрю. Последнее сообщение висело без ответа: «Ок». Пальцы дрожали над клавиатурой. Что он мог написать? «Кажется, я из-за тебя схожу с ума»? «Я...»? Он отбросил телефон в сторону. Нет, не так. Если уж делать это, то по-настоящему. В глаза. Честно. Мысль о том, что Эндрю может его отвергнуть, вызывала физическую боль где-то в районе солнечного сплетения. Но мысль о том, что он промолчит и будет всю жизнь гадать «а что если», была еще хуже. Весна заканчивалась. Время выбирать. Нил глубоко вдохнул, чувствуя, как что-то внутри него окончательно решается. Больше никаких отговорок. Останется только признаться, ведь это последний шанс, последние недели, последняя весна. Он скажет. До того, как Реманн вернется за ответом. До выпускного. До того, как Эндрю исчезнет из его жизни навсегда. Нил лег обратно, закрыв глаза. Завтра. Завтра он найдет в себе смелость.

***

В тот первый раз, когда его чувства едва не вырвались наружу, они были в парке. Почти дошли туда, где асфальтированные дорожки уступали место утоптанным тропинкам, а городской шум затихал до едва различимого гула. Между листьями деревьев пробивались длинные лучи солнца, рисуя на земле подвижную мозаику из света и тени. Редкие прохожие появлялись словно призраки: пожилая женщина с пуделем, который принюхивался к каждому кусту; студент в наушниках, торопливо шагающий неизвестно куда; мама с коляской, качающая засыпающего ребёнка. Они проплывали мимо и растворялись в зелёной глуши, оставляя парк почти безлюдным. Старая деревянная скамейка, выкрашенная когда-то в зелёный цвет, теперь облупившаяся и посеревшая от времени, жалобно скрипнула под их весом. Эндрю устроился справа, с непринуждённостью откинувшись на спинку. Он вытянул ноги перед собой, скрестил их в лодыжках и медленно прикрыл глаза. Рядом росла старая яблоня, чьё цветение уже подходило к концу. Светло-розовые лепестки один за другим мягко падали на скамейку, на их плечи, на землю у ног, создавая розовый ковёр. Лёгкий ветерок время от времени подхватывал целые горсти лепестков, закружив их в воздухе, прежде чем позволить им медленно опуститься. Нил сидел слева, глядя вперёд, на дорожку, но краем глаза неотрывно наблюдая за Эндрю. Сначала это были быстрые, украдкие взгляды — оценить профиль, заметить, как свет играет на его коже. Но постепенно взгляд задерживался всё дольше. Ресницы Эндрю были удивительно длинными, они отбрасывали тонкие тени на щёки. Губы слегка приоткрыты, дыхание размеренное. Белый лепесток зацепился за его волосы. Нил ловил себя на том, что изучает каждую деталь — изгиб ключиц под рубашкой, форму рук, расслабленно лежащих на коленях, едва заметную родинку у основания шеи. И впервые за все эти дни мучительного молчания он почувствовал что-то новое. Готовность. Вот прямо сейчас. В этом розовом вихре лепестков, в золотистом свете, фильтрующемся сквозь листву. В горле пересохло, во рту привкус меди от волнения. Пальцы машинально сжались в кулаки на коленях. Он почти знает, что скажет. Про то, что происходило все эти месяцы, про взгляды, которые он не может остановить, про то, как всё изменилось. Нил глубоко втянул воздух, готовясь произнести имя Эндрю, но в тот же момент тот лениво приоткрыл один глаз, затем второй. Взгляд — ясный, внимательный и слегка насмешливый — встретился с взглядом Нила напрямую. — Пялишься, — бросил он небрежно, голос звучал спокойно, но с едва уловимой ноткой чего-то ещё. И всё рухнуло. Вся та хрупкая смелость, которая копилась минутами, рассыпалась в прах. Он в оцепенении медленно отвернулся, уставившись в сторону дорожки, на которой танцевали розовые лепестки, гонимые ветром. — Ага, — пробормотал он привычно. Эндрю снова прикрыл глаза. Белый лепесток медленно соскользнул с его волос и упал на скамейку между ними — как напоминание о том, что момент прошёл, не оставив ничего, кроме сожалений и несказанных слов. Возможно, в следующий раз у него получится.

***

Следующий раз случился через неделю, когда класс замер в послеобеденной тишине. Пыльные частицы танцевали в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна. Парты стояли ровными рядами. Дверь была оставлена чуть приоткрытой, за ней простирался пустой коридор, где каждый шаг отдавался гулким эхом, но сейчас там царила абсолютная тишина. Нил сидел на краю парты, его ноги свободно болтались, не доставая до пола. Пальцы нервно перебирали край учебника, который он так и не убрал в рюкзак. Сердце билось так громко, что казалось — Эндрю обязательно услышит. В голове пульсировала одна навязчивая мысль: «Скажи. Сейчас. Пока никто не пришёл». Слова давно готовы, они крутятся на языке уже неделями, требуя освобождения. Эндрю устроился на широком подоконнике у окна, откинувшись спиной к стеклу. Солнечный свет скользил по его лицу неровными пятнами — то освещая высокие скулы, то погружая глаза в мягкую тень. Его волосы слегка растрепались, и он рассеянно провёл по ним рукой. Казалось, он был полностью поглощён небом за окном, но Нил знал — Эндрю чувствует его взгляд. Воздух между ними словно наэлектризован ожиданием. Нил глубоко вдохнул, чувствуя, как дыхание сбивается от волнения. Губы слегка приоткрылись — ещё секунда, и слова наконец вырвутся наружу. Сердце колотилось в груди как птица в клетке. Но именно в этот момент — словно весь мир сговорился против него — из-за окна донёсся чей-то громкий, беззаботный смех. Звук разорвал напряжённую тишину. Эндрю мгновенно повернул голову вниз к шуму, и магия момента рассыпалась в прах. Нил почувствовал, как внутри всё сжимается от разочарования. Рот захлопнулся так резко, что зубы стукнулись друг о друга. Он судорожно прикусил щёку изнутри, ощущая солоноватый привкус крови на языке — знакомое наказание за собственную трусость. — Как громко, — выдохнул он едва слышно, и эти слова прозвучали так жалко и неуместно. Сам себе он не мог поверить, что снова струсил. Опять. Как всегда. Возможность ускользнула, растворилась в воздухе, как те пыльные частицы в солнечном луче. И теперь придётся ждать следующего раза, собирая осколки смелости по крупицам, надеясь, что в следующий раз всё будет по-другому. Но в глубине души Нил боялся, что следующий раз будет точно таким же.

***

Эндрю привычно провожал его домой, и они дошли до того самого места, где улица делала плавный поворот влево, и за углом уже виднелся знакомый двухэтажный дом. Где-то вдали слышался гул машин с главной дороги, но здесь, на этой тихой улице с её старыми тополями, царила тишина. Всё происходило точно так же, как сотни раз до этого. Та же долгая пауза перед расставанием, то же нежелание расставаться, позволить им разделиться до завтрашнего дня. Эндрю, по своей неизменной привычке, сунул руки глубоко в карманы и посмотрел куда-то в сторону. Нил стоял напротив, всего в паре шагов, но расстояние между ними казалось огромным. И неожиданно в голове возникла одна навязчивая мысль: «Сейчас. Это должно прозвучать именно сейчас». После всех этих недосказанностей и упущенных моментов — в классе, в парке — он просто не может позволить себе снова промолчать. Не может ещё раз лечь спать с этой тяжестью в груди, с этими словами, которые рвутся наружу. Воздух вечера был прохладным и влажным, пах прелыми листьями и дождём, который должен был начаться с минуты на минуту. Где-то во дворах лаяла собака, а из окон доносились привычные звуки — работающий телевизор, звон посуды, чей-то приглушённый голос. Эндрю скользнул по нему взглядом, явно готовясь к прощанию. Ещё минута, и он скажет своё традиционное "увидимся завтра" и пойдёт в сторону своего дома, а Нил останется здесь, кусая губы от досады на самого себя. Рот уже приоткрывался, сердце готовилось к решительному рывку, когда внезапно в подъезде соседнего дома вспыхнул яркий свет. Датчик движений уловил чье-то присутствие сработал, заливая весь двор холодным белым сиянием, и тут же раздался громкий, резкий хлопок двери — кто-то торопливо выбежал на улицу. Звук был такой неожиданный и резкий в вечерней тишине, что Нил вздрогнул всем телом. Магия момента разрушилась мгновенно. Вместо слов, которые должны были изменить всё, из его рта вырвались торопливые, жалкие: — До завтра. Голос прозвучал чужим, слишком высоким, слишком поспешным. Эндрю только кивнул, развернулся и пошёл прочь. Его фигура быстро растворилась, мелькнув между фонарными столбами и скрывшись за углом. Нил остался стоять один под тем самым фонарём, где они прощались уже столько раз. Слова, которые так и не были произнесены, тяжело лежали у него в горле. Он медленно повернулся к своему дому, где в окнах уже горел свет. И снова — завтра. Всегда завтра. Но завтра никогда не наступало.

***

Звенит звонок — пронзительный, резкий, который разрезает воздух и заставляет всех одновременно сорваться с мест. За дверями кабинетов тут же начинается привычная какофония: стук отодвигаемых стульев, топот десятков ног и голоса — от шёпота до громкого смеха. Коридоры мгновенно заполняются потоком учеников, спешащих то ли в столовую, то ли на следующий урок, то ли просто куда-то, лишь бы двигаться. Но сюда, на старую лестницу в дальнем крыле школы, почти никто не заходит. Это запасной выход, который ведёт прямиком во двор, минуя главный холл с его толпой и учительским надзором. Лестница узкая, с облупившимися перилами, по которым сколько поколений учеников скользили ладонями. Пыльная площадка между пролётами словно забыта временем — здесь всё ещё висит выцветший плакат про технику безопасности старого образца. Воздух здесь особенный — тяжёлый, пропитанный запахом старых батарей, от которых всю зиму исходит удушающий жар, и холодного бетона, который никогда не прогревается до конца. Пахнет ещё пылью, которая скапливается в углах, и чем-то металлическим — может быть, от труб, что проходят вдоль стен. Они здесь вдвоём. Только шаги, гулко отражающиеся от голых стен и исчезающие в пустоте лестничных пролётов выше и ниже. Звуки их дыхания кажутся слишком громкими в этой тишине, а каждое слово отдаётся эхом. Нил чувствует — это оно. Безопасное мгновение. Здесь их никто не увидит, никто не услышит. Никто не прервёт, не отвлечёт, не разрушит момент неожиданным смехом или хлопком двери. Время словно растянулось, превратившись из секунд в целую вечность возможностей. Всего пара мгновений, чтобы наконец рискнуть. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках. Он поворачивается к Эндрю, который остановился на площадке, держась рукой за перила. Свет из маленького окошка падает на его лицо под углом, создавая резкие тени. Нил открывает рот, уже чувствуя, как слова готовы сорваться с языка — те самые слова, что мучают его уже столько месяцев. Но Эндрю резко поднимает голову, словно услышав что-то, чего Нил не слышит. Его взгляд становится настороженным. — Пошли, — говорит он коротко, уже разворачиваясь к следующему пролёту. — У тебя пять минут, пока Кевин не начал искать нас. И этого достаточно. Достаточно, чтобы хрупкий мыльный пузырь возможности лопнул со звуком, который только Нил может услышать. Слова, которые секунду назад рвались наружу, мгновенно сворачиваются обратно, прячутся в привычное убежище где-то в глубине груди. Нил идёт за ним вниз по ступеням, каждая из которых отзывается глухим звуком под их ногами. Ладони сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы на ладонях. Боль острая, почти приятная — наказание за очередную трусость. Где-то этажом выше хлопает дверь — наверное, Кевин уже ищет их. А Нил всё спускается вниз, чувствуя, как с каждой ступенькой момент отдаляется всё дальше, пока не исчезает совсем, оставляя лишь привкус упущенного шанса и знакомую тяжесть в груди.

***

До конца весны оставалось меньше месяца. Меньше месяца до выпускного, до того момента, когда их пути разойдутся навсегда. После выпускного всё изменится — они станут воспоминанием друг для друга, фотографиями в телефоне, которые всё реже листают, именами, которые всё реже упоминают. За окном хлестнул дождь сильнее, и Нил закрыл глаза, представляя, как всё это останется позади. Школьные коридоры, их обеденные разговоры в столовой, прогулки домой, когда день медленно переходит в вечер, а расставание у поворота улицы становится всё труднее. Что хуже — сказать и рискнуть всё разрушить или промолчать и жалеть всю оставшуюся жизнь? Нил уже знал ответ, но знание не прибавляло смелости. Каждый день он просыпался с мыслью: «Сегодня. Обязательно сегодня» И каждый вечер ложился с тем же грузом несказанных слов. Время больше не было его союзником. Раньше казалось, что впереди целая вечность — завтра, послезавтра, следующая неделя. Теперь дни сыпались сквозь пальцы, как песок. Май почти закончился, за окном уже цвели каштаны — те самые, под которыми они будут фотографироваться на выпускном. А потом... потом ничего не будет. Нил сжал кулаки. Хватит, — сказал он себе. — Хватит трусить. У тебя есть ещё три недели. Три недели, чтобы найти в себе смелость на одну-единственную фразу. Гроза постепенно утихала, дождь становился тише. А Нил всё лежал и думал о том, что весна кончается, и это действительно последний шанс. После него не будет ничего, кроме сожалений и бесконечных «а что если». Он не мог позволить себе прожить всю жизнь с этим «что если».

***

Тренер Реманн действительно прилетел через две недели. Нил через окно наблюдал, как они с Эндрю о чем-то говорили во внутреннем дворе школы. Через долгие минуты разговоров Реманн что-то передал Эндрю и потянул руку для пожатия... и Эндрю ответил. Нил удивлённо вздохнул, понимая, что, возможно, Эндрю согласился. Он едва сдержал радостное возбуждение и повернулся к часам над доской. Ещё пятнадцать минут до окончания занятия. Когда он вернул взгляд обратно в окно там уж не было ни Реманна, ни Эндрю. Он едва смог дождаться окончания занятия, и как только прозвучал звонок, вылетел из класса в поисках Эндрю. И, увидев низкую светлую макушку, он уже готов был обрадоваться, но это оказался Аарон. Очень странный Аарон. На его лице застыло выражение глубокого потрясения и неверия, он шел как неприкаянный, не замечая ничего вокруг. Нил уже решил, что он окончательно сошёл с ума, пока тот не огрызнулся на него как только увидел. Но и это было как-то слабовато для него. Узнав, от него где Эндрю, он направился прямо к нему. — Кажется, твой брат окончательно съехал с катушек, — сказал он, как только увидел Эндрю, сидящем за партой и рассеянным взглядом смотрящим в окно. — Эндрю? Что случилось? Я видел как вы разговаривали с Реманном. — Я согласился. И вступлю в команду вместе с Кевином, — ответил он, не отрывая взгляда с окна. — Неужели ты... — до Нила не сразу дошло сказанное. Он удивлённо замер перед ним. — Подожди, ты сказал «с Кевином»? Это же будет в следующем году. Что это значит? — То и значит. Я согласился, но на своих условиях, — Эндрю наконец посмотрел на него. — Моим условием было место для Аарона. Каким образом — не имело значения. Будь это грант или спортивная стипендия. Реманн обещал что-нибудь придумать. В итоге, если Аарон в следующем году закончит специальные подготовительные курсы на высшие баллы, то сможет как и хотел учиться на медика. На стипендии за заслуги. Если не сможет всё сдать, то придётся собирать документы на стипендию для финансово нуждающихся. — Тогда почему ты вступаешь в команду в следующем году? — Это было второе условие, которое возникло сегодня. В этом году я останусь здесь и буду работать, пока Аарон учится. И, наконец, я освобожусь от финансовой зависимости от Тильды. — Ты... — Нил запнулся. Он начал ходить туда-сюда перед Эндрю, пытаясь сдержать удивление и волнение. — Ты с самого начала не думал о поступлении из-за того, что Аарон не мог поступить. Ты чертов...! Не удивительно, что Аарон такой странный был. Это просто безумие. Если Аарон когда-нибудь скажет что-то в твою сторону, я ему разукрашу лицо. — Ты уже говорил это, — фыркнул Эндрю. — Успокойся и сядь. Хватит мельтешить перед глазами. Раздражаешь. Нил остановился и сел на стул рядом. Он повернулся к Эндрю и встретился с его взглядом. — Ты невероятен, — произнёс он тихо. Эндрю лишь фыркнул и отвернулся. — Нашёл чему удивляться.

***

Они сдали финальные экзамены. Мать взбесилась из-за неидеальных оценок. До выпускного Эндрю две недели.

***

До выпускного неделя. Элисон неодобрительно покачивает головой, смотря на него. Он её понимает. Он сам не в восторге от самого себя.

***

До выпускного три часа и двадцать семь минут. Он всю ночь не спал, ворочаясь и думая, думая, думая. Сегодня двадцать восьмое мая, через четыре дня закончится весна.

***

Империи падают и умирают

Я просто хотел бы остаться с тобой

Что дальше, ад или рай, я не знаю

Я просто хотел бы остаться с тобой

Сова — Остаться.

Будильник прозвенел в семь утра, но Нил так и не сомкнул глаз всю ночь. Он лежал, уставившись в потолок, перебирая в голове десятки вариантов того, как мог бы начать разговор. «Эндрю, мне нужно тебе кое-что сказать». «Слушай, есть одна вещь...». «Я...» И каждый раз слова застревали где-то в горле, отказываясь идти дальше. Встать с кровати оказалось почти невозможно. Ноги словно налились свинцом, а голова кружилась от недосыпа. Нил с трудом добрался до душа, надеясь, что холодная вода поможет привести себя в чувство. На выпускной бал он опоздал на полчаса. Зал был украшен золотыми и белыми лентами — цветами их школы — и переливался от вспышек телефон. Нил протиснулся сквозь толпу родителей и учеников, высматривая знакомые лица. Он увидел Эндрю раньше, чем тот заметил его. Черный костюм сидел на нем идеально — Ники подарил близнецам костюмы и действительно постарался с подбором. Но если Аарон выбрал белую рубашку, то Эндрю остался верен себе — его рубашка была черной, как и галстук. Он стоял у стены, слегка отстраненно наблюдая за происходящим, время от времени безразлично кивая тем, кто подходил поздравить. Сердце Нила пропустило удар. Он замер на месте, пока Эндрю не повернул голову и не встретился с ним взглядом. Едва заметная улыбка тронула уголки его губ. «Скажи сейчас. Подойди и скажи.» Но вместо этого он снова упустил момент. — Ты выглядишь так, будто не спал всю неделю, — сказал Эндрю, когда Нил наконец подошел. — Примерно так и есть. Эндрю изучающе посмотрел на него, но ничего не сказал. В этот момент к ним подошла Дэн с фотоаппаратом. — Эндрю! А мы тебя ищем. Общее фото команды, давайте скорее! Эндрю встал рядом с ним, их плечи соприкасались, и Нил почувствовал, как его сердце бешено колотится. — Неплохо выглядишь, — тихо сказал Эндрю, пока Дэн возилась с настройками камеры. Нил обернулся, встретился с его взглядом и чуть не задохнулся от того, как мягко тот на него смотрел. «Сейчас. Прямо сейчас.» — Ты тоже, — выдавил он и тут же отвернулся, когда вспышка осветила их лица. После церемонии была прогулка по парку — вся команда и несколько близких друзей. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг в золотистые тона. Нил шел рядом с Эндрю по аллее, слушая смех и разговоры остальных. — И как ощущается конец? — спросил он, смотря на пруд, где отражались последние лучи солнца. — Муторно, — ответил Эндрю. — Ники ревел всю ночь. Нил лишь хмыкнул. Удивительно что, он держался до последнего и только перед самым концом не выдержал. — Будешь скучать? — спросил он неожиданно, даже для самого себя. Он резко остановился. Эндрю прошел еще несколько шагов, прежде чем обернуться. — По чему? — голос Эндрю прозвучал хрипло. — По... школе. По всему этому, — Нил сделал неопределенный жест рукой. — Нашёл, что спрашивать, — фыркнул Эндрю и возобновил шаги. «Скажи. Скажи прямо сейчас. Скажи, что ты-то будешь скучать по нему». — Наверное, ты прав, глупый вопрос, — пробормотал Нил и пошел дальше, засунув руки в карманы и сжав их в кулаки. Вечером был прощальный бал специально для одних выпускников — Нил не имел права там находиться, но Эндрю просто взял его за руку и втащил внутрь, игнорируя недовольные взгляды учителей. Они стояли у стены, наблюдая, как выпускники делают селфи и плачут, обнимаясь. — Театр, — буркнул Эндрю, кивнув на группу девочек, рыдающих над общей фотографией. — Может, им действительно грустно, — заметил Нил. — Через месяц половина из них забудет имена остальных. Нил промолчал. Он думал о том, что через месяц может забыть имя Эндрю каждый, кроме него самого. Музыка, смех, объятия, слезы. Нил стоял в углу с пластиковым стаканчиком в руке, наблюдая, как одноклассники прощались с Аароном, Ники и Рене. Эндрю они лишь осторожно кивали и коротко желали удачи. Тот по-прежнему был в том же черном костюме, только галстук куда-то исчез, а верхние пуговицы рубашки были расстегнуты. Последний шанс. Последний. Нил отставил стаканчик и направился к Эндрю. Тот стоял на террасе, глядя в темный сад. — Эндрю, — начал Нил, и его голос задрожал. — Что? — Эндрю курил последнюю сигарету. Свет из окон падал на его лицо, делая черты еще более четкими. — Я... — Нил сглотнул. Слова застряли в горле, как и всегда. — Ничего. Просто хотел сказать... Спасибо, что позволил прийти с тобой сегодня. — Глупости не говори, — сказал Эндрю, отряхивая пепел. — Тогда ты должен меня благодарить, за то, что тут тебе настроение поднимаю, — Нил попытался пошутить, но голос прозвучал хрипло. — Спасибо, — съязвил Эндрю. — Не за что, — засмеялся он. Эндрю посмотрел на время, затушил сигарету о перила и повернулся к нему. — Пора. — Ммм? — Нил рассеянно ответил, слишком поглощённый своими мыслями. — Тебе пора домой. — Чёрт, — выругался Нил, спохватившись. В отличие от других, он не может поздно возвращаться. — Пошли, я тебя провожу. А то найдёшь ещё одного какого-то прилипчивого пьяницу. — И куда же я денусь без тебя, — фыркнул Нил. В девять вечера они шли домой по пустым улицам. Костюм Эндрю теперь был слегка помят, он выглядел усталым. У дома Нила они остановились. Эндрю повернулся к нему, и в его взгляде было что-то... ожидающее? Или Нилу просто хотелось так думать? — Увидимся завтра? — спросил Нил. — Да. Эндрю развернулся и пошел дальше. Нил смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом. Дома он рухнул на кровать, не снимая одежды, и уставился в потолок. Весь день. Целый чертов день идеальных моментов — и он не воспользовался ни одним из них. Он сжал кулаки. Трус. Жалкий, никчемный трус. Сколько еще шансов он упустит? Сколько раз будет говорить себе "в следующий раз"? Он будет молчать, пока Эндрю не исчезнет из его жизни навсегда? Нил закрыл глаза, проклиная себя. Время заканчивалось, а он все еще был тем же трусом, что и месяц назад.

***

— Твои няньки тебя уже обыскались. Сквозь дремоту до Нила донесся знакомый голос, резкий и насмешливый, разрывающий тишину на части. Открыв отяжелевшие веки, он увидел силуэт Эндрю, нависший над ним темной тенью против яркого неба. Солнце пробивалось сквозь листву старого дуба, под лучами которого светлые волосы Эндрю превратились в россыпь золотистых нитей, почти прозрачных на свету. Нил щурился, пытаясь сфокусировать взгляд на лице. Он сбежал от всех, чтобы одному утонуть в липком болоте самокопания и едкой ненависти к собственной трусости, которая душила его изнутри каждый день. Но Эндрю снова одним своим неожиданным появлением вытащил его из темных глубин разума наружу, в реальный мир. — Ага, — пробормотал Нил, потирая затекшую шею и медленно садясь на траве. Эндрю скрестил руки на груди, изучая его взглядом с настойчивостью, от которой хотелось спрятаться. — Что происходит, Абрам? — он нахмурился. — Ты последнее время очень странный. Нил опустил голову, пальцами перебирая стебли травы у своих ног. — Ничего. — А если правду? — Эндрю присел на корточки, оказавшись на одном уровне с ним. Его голос стал тише, но от этого не менее требовательный. Нил замер, чувствуя, как в горле встает комок. Слова застревали где-то между легкими и губами, тяжелые и неудобные. — Возможно, мне сложно с... вами прощаться, — ответил он через долгое мгновение, так и не поднимая взгляда. Эндрю фыркнул. — Оказывается, ты сентиментальный идиот, — произнес он, откидывая голову назад и прищуриваясь на солнце, — но мне кажется, это не единственная причина. — Да, ты прав. Нил услышал шорох травы и почувствовал, как Эндрю опускается рядом с тем местом, где до этого лежала его голова. Звук открываемой упаковки, щелчок зажигалки, первая затяжка. Едкий дым медленно растворялся в теплом воздухе, смешиваясь с ароматом цветущих яблонь неподалеку. — Весна скоро закончится, — сказал Нил, ложась обратно на спину и закрывая глаза. Солнечные блики танцевали за веками красно-оранжевыми пятнами. Эндрю в ответ что-то промычал. — Знаешь, а мне нравится весна, — продолжил Нил, позволяя себе расслабиться впервые за долгое время. Теплый ветерок шевелил волосы на лбу, а где-то в кронах деревьев переговаривались птицы. — Когда не очень жарко и не очень холодно. — Зима терпима. Нил рывком приподнял голову, уставившись на Эндрю с недоумением, а затем фыркнул от смеха. — Что? — Он не мог поверить в услышанное. — Да ты ненавидишь холод. Эндрю сделал еще одну затяжку, выпуская дым тонкой струйкой вверх. — Я и потеть ненавижу. Как и лето. — Ты спортсмен. — Нил качнул головой, улыбаясь уголком губ. — Ты потеешь всегда. Впрочем, весна для тебя тоже идеальный вариант. Он снова лег на спину, чувствуя, как прохладная земля принимает его тело, и закрыл глаза. — Я тоже ненавижу лето. Летом мать чаще бывает дома, чем на работе. — Неужели у детского педиатра бывают выходные? Я думал, дети болеют постоянно. — Да, но в это время большинство разъезжает на каникулы. Повисла тишина. Эндрю докуривал сигарету, пепел осыпался на траву рядом с его рукой. Нил слушал, как где-то вдалеке проезжают машины, как шуршат листья, как стучит его собственное сердце. — Еще один год и ты будешь свободен, — сказал Эндрю через некоторое время, затушив окурок о подошву кроссовка. Нил горько усмехнулся, не открывая глаз. — Вряд ли. Я о свободе только мечтать могу. — Ты просто глупец. — И ты еще меня называешь наивным оптимистом. Резкая боль обожгла лоб — Эндрю дал щелбан, не слишком сильный, но ощутимый. — Эндрю, да что ж это такое? — Нил потер больное место, поморщившись. — Последнее время ты все чаще и чаще бьешь меня. Тот невозмутимо посмотрел на него, в янтарных глазах мелькнула какая-то неуловимая эмоция. — Я ненавижу тебя. И я тебя не бью. — И что же делаешь тогда? — проворчал Нил, массируя лоб. — Ты меня и до этого ненавидел, но физически я от этого не страдал. — Теперь я ненавижу тебя еще больше. — Насколько? — На девяносто процентов. Нил приподнялся на локте, изучая лицо Эндрю. Тот смотрел прямо перед собой, челюсть напряжена, пальцы барабанили по колену. — А остальные десять? — Я считаю тебя законченным идиотом. — Ну хотя бы не на все сто, — Нил улыбнулся, чувствуя знакомое тепло от их привычной перебранки. — С этим и Аарон неплохо справляется. — Твой брат просто придурок. Все братья такие? — Наверное, — Эндрю пожал плечами, но тут зазвенел его телефон, прерывая разговор резким электронным звуком. Он взглянул на дисплей и отклонил вызов одним движением большого пальца. — Все. Хватит. Вставай, пока они не начали бить в тревогу. Эндрю поднялся, отряхнув джинсы от травы и земли. Протянул Нилу руку. — Они сказали, что у нас прощальная вечеринка. Нил принял помощь, позволив себя поднять на ноги. Мир слегка закружился от резкой смены положения. — Что? Еще одна? — Он недоуменно нахмурился. — Разве не она вчера была? — Командная. — Так и она уже была после игры с «Тиграми». Эндрю начал спускаться с холма, не дожидаясь его. Нил поспешил за ним, стараясь не отставать на неровных склонах. — Ники говорит, что это было празднование победы. — Да они просто не хотят признавать, что ищут повод. — Не мое дело. Нил вздохнул, глядя на прямую спину впереди себя. — Ладно, пошли уж. Они спустились с холма, ноги скользили по влажной от росы траве, и встретили ребят у ворот школы. Металл нагрелся на солнце, от него исходило тепло. — Вот они! — крикнул Ники, как только заметил их приближающиеся фигуры, и помахал рукой над головой. — Наши потеряшки. Небось уединялись перед... Элисон резко развернулась к нему и дала смачный подзатыльник, от которого тот качнулся вперед. Ники возмущенно посмотрел на нее, потирая затылок, но благоразумно заткнулся. Нил даже знать не хотел, что тот собирался сказать. — Что ж, Нил, пошли, — Дэн махнула ему рукой, приглашающим жестом указывая в сторону выхода со школьной территории. — Но я не состою в команде, — заметил он растерянно, замедляя шаг, но все же последовал за группой. — И что? — Ники широко улыбнулся, пристроившись рядом с ним. — Ты наш друг, как мы можем без тебя. Мы же специально ориентировались во времени так, чтобы и ты мог прийти. К тому же сегодня нет занятий. Повеселимся вдоволь! В груди что-то теплое разлилось от искренности в голосе Ники. Нил слабо улыбнулся, чувствуя благодарность, поднимающуюся откуда-то из глубины души. — О! Ты наконец-то улыбнулся! — обрадовался Ники. — А то последнее время у тебя чаще были «плохие» дни, чем «хорошие». Нил замер на секунду, а затем заставил себя продолжить движение, когда Ники прошел пару шагов вперед и обернулся к нему с ожиданием. — Это так заметно? — Для других, возможно, не особо, но для нас видна разница, — объяснил Ники с мягкой улыбкой. — Мы твои друзья, и, конечно, нам важно знать, как ты. Горло сдавило неожиданной эмоцией. Нил моргнул несколько раз, пытаясь справиться с внезапно накатившим волнением. — Ох, вот оно как. Эм, ну... думаю... Спасибо? Ники рассмеялся — легким, звонким смехом, который разогнал напряжение в воздухе. — О Нил. Тебе не за что благодарить. Нил нашел взглядом Эндрю, который шел чуть поодаль, руки в карманах, взгляд устремлен куда-то в сторону. — Возможно, — пробормотал он тихо, больше себе, чем кому-то еще.

***

На вечеринке он в основном сидел в углу комнаты рядом с Эндрю, прислонившись спиной к стене, и наблюдал, как остальные веселятся под громкую музыку, изредка присоединяясь к общим разговорам и смеху. И никто не был против его молчаливого присутствия, никто не заставлял быть душой компании. Возможно, он действительно сентиментальный идиот, как и говорил Эндрю. Пальцы сжимали стакан с соком, а он продолжал смотреть, как Элисон с азартом пытается уломать Кевина на макияж, размахивая тушью и помадой, и у нее это почти получается — тот уже сдался наполовину, только крутит головой и бормочет что-то про «достоинство».

***

Сердце сжималось от накатывающей волнами тоски, тяжелой и липкой, заполняющей грудь до краев. Скоро они больше не соберутся все вместе в школьной столовой за длинным столом, не будут толпиться после уроков у шкафчиков, не станут отмечать праздники шумной компанией. Он сожалел, что недостаточно времени проводил с ними, вынужденный возвращаться домой. Сожалел, что не был достаточно хорошим другом, что держался в стороне, когда мог бы быть ближе. Больше всего он сожалел, что не увидит светлую макушку в школьных коридорах на переменах, не услышит знакомый голос, зовущий его по имени.

***

Настиг последний день весны, повисший в воздухе ощущением конца чего-то важного. Через семнадцать минут наступит первый день лета.

***

До свидания друг, я прошу не печалься

Ускользающий миг неподвластен тебе

Закрывая глаза мы прогоним ненастье

И послушная тень вновь вернётся ко мне, вновь вернётся к тебе

Студия'78 — Откровение

Они уже до боли привычно лежали на земле среди высокой травы и разбросанных повсюду полевых цветов, под ласковыми лучами июньского солнца, которое пока не жгло, а согревало кожу приятным теплом. Сегодня был первый день лета — тот самый день, которого Нил так боялся. В полном разочаровании в себе, в своей неспособности что-либо изменить, он понял, что ему суждено вечно страдать в сожалениях о несказанных словах и упущенных возможностях. — Вот и пришло ненавистное лето, — произнес он, прикрывая глаза рукой от яркого света. — Удачи тебе с твоей черной одеждой. — А тебе с твоими пробежками, — поддел в ответ Эндрю, стряхивая пепел с сигареты прямо на траву. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь далеким гудением автомобилей и шелестом листвы над головами. Нил перебирал пальцами стебли травы, наматывая их на указательный палец и отпуская. — Как думаешь, существуют ли другие вселенные? — спросил он через время, не поворачивая головы. — Может ли быть так, что в какой-то другой вселенной мы родились в другом месте, в другое время, с другими людьми? Что мы с детства счастливы? Может, в какой-то параллельной вселенной он смелее, умнее и решительнее и открыл Эндрю свои чувства, не боясь последствий. А может быть, в другой реальности его чувства взаимны, и он вместе с ним строит что-то настоящее. Эндрю сделал глубокую затяжку, задержал дым в легких, медленно выдохнул. — В чем смысл сожалеть о невозможном? Нил усмехнулся, но звук получился горьким. — Думаю, ты прав. — К тому же это были бы уже не мы, которые есть сейчас, — продолжил Эндрю, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — А другие «мы». С другими мыслями, другими желаниями и с другими проблемами. — В этом есть смысл, — снова согласился Нил, поворачиваясь на бок и подперев голову рукой. Теперь он видел профиль Эндрю, четкий и неподвижный против синего неба. — А ты хотел бы на некоторое время быть другим человеком? Эндрю некоторое время молчал, докуривая сигарету до фильтра. Его пальцы барабанили по колену едва заметный ритм. — Нет. Сейчас — нет, — ответил он наконец, затушив окурок. — Но задай мне этот вопрос кто-то несколько лет назад, я, возможно, ответил бы «да». Он повернул голову, встречаясь взглядом с Нилом. — А ты? Нил уничижительно хмыкнул, откидываясь обратно на спину и закрывая глаза. — А ты как думаешь? — Кем угодно, но не Натаниэлем, — сказал Эндрю без колебаний. — Поэтому ты придурок-Нил. А еще — глупый Абрам. В словах — констатация факта и насмешка. — Как ты мил со мной. — Еще бы. Нил открыл один глаз, покосившись на Эндрю. — Когда ты говоришь об этом, звучит так, будто у меня раздвоение личности. Вернее, разтроение. — Было бы неудивительно, если бы у тебя действительно возникло диссоциативное расстройство личности, — заметил Эндрю. Нил фыркнул, представив себе эту картину. — И первый, кто побежит решать эту «головоломку», конечно, будешь ты. Эндрю лишь неопределенно хмыкнул, не подтверждая и не опровергая сказанное. Достал новую сигарету из пачки и зажёг. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона. Где-то вдалеке кричали играющие дети. Нил слушал эти звуки, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого момента. — Какая бы вселенная это ни была, я хотел бы познакомиться с тобой в каждой из них, — произнес он тихо, почти шепотом. Эндрю замер, сигарета застыла между его пальцев. — Почему? Нил посмотрел на высокое голубое небо, едва заметно улыбнулся, вдыхая дым сигареты. — Потому что это ты. Другой причины, наверное, нет. Воздух между ними сгустился, наполнился электричеством. Эндрю сжал челюсти, мышца дернулась под кожей. — Умолкни, — буркнул он, но голос предал его — прозвучал хрипло, неровно. — А ты заставь, — ухмыльнулся Нил, поворачивая голову в его сторону и не сводя с него глаз. Эндрю медленно повернулся к нему, их взгляды встретились. В воздухе повисло напряжение, густое и осязаемое, заставляющее кожу покрываться мурашками. — Ненавижу тебя, Абрам. — Я знаю, Миньярд. Нил смотрел в чужой взгляд, который за этот год стал самым родным на свете, изучал каждую деталь знакомого лица. Ореховые глаза с янтарными вкраплениями, что под прямыми лучами солнца превращались в расплавленное золото. Светлые волосы, которые мягко трепал летний ветерок, четко очерченные черты обманчиво спокойного лица, длинные пальцы, уверенно держащие очередную сигарету. Каждая черточка, каждая тень отпечатались в его голове навсегда, врезались в память так глубоко, что он сможет восстановить это лицо даже через десятилетия. Даже если они больше не увидятся. Время замерло. Мир вокруг перестал существовать — не было больше травы под спиной, птичьего пения в кронах, далекого шума машин. Осталось только бешено колотящееся сердце, кровь, что кипела и неслась по венам со скоростью света, мысли, что кружились вокруг одной единственной фразы, заполняя голову целиком. Почти не моргая, завороженный, он смотрел, как Эндрю делает глубокую затяжку, как медленно выдыхает дым, как замирает на мгновение, прежде чем приоткрыть губы. Слова. Неожиданные, волнующие, шокирующие. Слова, что в одну секунду поменяли небо и землю местами в его мире, заставили время остановиться и одновременно помчаться галопом. Сердце замерло, дыхание перехватило, кровь застыла в жилах, а потом по телу ударило током осознания этих слов, приводя все обратно в движение и ускоряя в сотню раз. В то же время делая тело ватным и невесомым, конечности непослушными, а мысли пустыми. Потому что Эндрю Джозеф Миньярд, не отрывая взгляда от его глаз, произнес: — Но ты не знаешь, насколько сильно я хочу тебя поцеловать.