Our last spring

«Я написал твоё имя в сердце своём»

"But somehow this old heart

Found time to work it out this far"

For the First time — Mac DeMarco

— И тогда она взяла… Да твою мать! — Нил откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями. Уже битый час он пытался разобраться с французским, но слова упрямо не складывались в предложения, а в голове звенела пустота. Он снова посмотрел на тетрадь — и снова ничего. Рядом, склонившись над партой, лежал Эндрю — голова на согнутых руках, глаза закрыты. Спокоен, можно подумать — спит, но Нил знал, что нет. Он чувствовал его. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком спокойно — после вчерашнего. После той тишины на их поляне, когда Эндрю смотрел в небо, а Нил — на него. И в какой-то момент вдруг понял, что хочет… Невозможного. Глупого. — Ты мне мешаешь, — выдохнул он и даже не соврал. — Не перекладывай с больной головы на здоровую, — хмыкнул Эндрю, не шевельнувшись. — Хочешь жаловаться на французский — иди к Кевину. У него та же голова — больная. — Угораздило же тебя связаться с двумя одинаковыми «экси-наркоманами», — усмехнулся Нил. — Ага. Один высокий, другой низкий. Как в «Толстом и Тонком», — потом решил уточнить: — Чехов. «Русская классика на немецком». Нил уже не удивлён, Эндрю читает абсолютно всё, что может ему показаться интересным. — Есть такая мудрость. Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность, — Нил склонил голову, разглядывая волосы Эндрю, поблёскивающие под солнцем. — Третьего мне ещё не хватало. — Накаркаешь. И будешь жалеть. — Я ни о чём не жалею. — Ага, точно, — фыркнул Нил. — Ты же не веришь в сожаления. Как ты там сказал? «Сожалеть бесполезно»? — В точку. — Сейчас будет в клетку, если я не разберусь с французским, — он уронил голову на стол, лбом в тетрадь. — Идиот. — Ага. Я понял. — Придурок. — Хорошо, — пробормотал Нил и всё-таки снова посмотрел на него. Свет. Волосы. Ритм дыхания. Всё невыносимо. — Слепой. — Тут поспорю. У меня отличное зрение, — отозвался он, не отводя взгляда. — Сомневаюсь, — пробубнил Эндрю. На секунду стало слишком тихо. И если бы Эндрю открыл глаза прямо сейчас и повернулся к нему, Нил бы не выдержал. Но Эндрю не двигался. И это, чёрт возьми, только хуже.

***

Вообще, изначальный план был другим. Этим утром Нил решил: он не будет с ним говорить. По крайней мере — не смотреть, не заговаривать первым, не приближаться. Просто... переждёт. Притворится, что ничего не случилось. Не было той мысли. Не было бессонной ночи, в которой он почти завыл — и только от злости на самого себя. Всего лишь один день. Игнорировать — хорошая идея, убеждал он себя, пробираясь через учеников. Хорошая идея. Очень хорошая. А возможно, нет. Эндрю наверняка ушёл по своим делам. Но это был бы не Эндрю. Нил — рассеянный и сонный — двигался в сторону библиотеки и едва не прошёл мимо. Эндрю стоял у стены, небрежно прислонившись плечом. Даже не глянул сразу. Просто поднял взгляд, когда Нил подошёл ближе. — Пошли, — отозвался спокойно. — Я вообще-то... У Нила не было шанса ответить — Эндрю уже шагнул вперёд, ухватил его за лямку рюкзака и уверенно потянул за собой. — Ты вообще-то в это время свободен, — бросил Эндрю через плечо и открыл дверь пустого класса. — Заходи. Нил вырывается и слегка улыбается: — Ты — засранец. С офигенной памятью. Знаешь моё расписание лучше, чем я сам. — А ты — проблема. Нил тяжело вздохнул и вошёл. Он мог бы не идти, конечно. Мог бы вырваться, послать. Но не вырвался. Не послал. Потому что часть его — глупая, усталая, тронутая до дрожи — не хотела, чтобы его игнорировали в ответ. На парте стоял контейнер с едой. Эндрю плюхнулся на ближайший стул, достал сок, открыл. — Ешь, — тихо сказал Эндрю, словно это был приказ и забота одновременно. — Ты слышал такое слово, как «нет»? — Слышал. Но сейчас не тот случай. — А вот я не люблю приказы, — Нил скрестил руки. — Особенно когда я... — он осёкся. Когда я на грани. Когда я не понимаю, что со мной. Когда хочу тебя тронуть, и это пугает до боли. — Ты голоден, — просто сказал Эндрю. — Съешь. Потом можешь брызгать ядом сколько хочешь. Нил посмотрел на контейнер с приятным запахом. На Эндрю. На пустой класс вокруг. Ещё один маленький бой — с самим собой и с этим засранцем, который не собирался отпускать. Медленно сел. И взял вилку. Потому что этот чёртов псих был прав. Потому что тело было на пределе. Потому что... Потому что это он. — Это ты сам сделал? — Нил ковырял еду вилкой, не поднимая взгляда. — Нет. Украл у Кевина из холодильника. — Серьёзно? — Нет, — пожал плечами Эндрю. — Не задавай глупых вопросов. Нил вздохнул. Не потому что вкусно (хотя было, безумно), и не потому что был голоден (хотя тоже). А потому что сидеть рядом и есть — было... чертовски сложно. Слишком мирно. Слишком не то, к чему он привык. Он чувствовал тепло от тела Эндрю, слышал, как тот пьёт сок, и всё внутри сжималось от какого-то странного, раздражающего спокойствия. — Ты, вообще-то, не обязан. — Делать еду? — Делать что-либо. Меня... тащить, кормить, следить. — А ты думаешь, я делаю это «для тебя»? Нил поднял глаза. Эндрю смотрел прямо, спокойно. С выражением «я-вообще-не-понимаю-в-чём-проблема». Типичным. Раздражающе типичным. — Ты не делаешь? — Я делаю, потому что так проще, — пожал плечами Эндрю. — Если ты будешь голоден, ты сойдёшь с ума. Если сойдёшь с ума — будешь молчать или прятаться, или молчать и смотреть, как будто хочешь убить. А я это не выношу. Лучше ты будешь болтать без умолку. Нил чуть отодвинулся на стуле. — Прямо-таки заботишься? — Я прагматичен. Пауза. — А ещё ты выглядел так, будто ночью тебя переехал автобус. Нил фыркнул. — Сначала ты меня утаскиваешь в класс. Потом ставишь передо мной еду. Потом диагноз ставишь. Может, ещё и терапевтом станешь? — Я и есть терапевт. Частный. Твоя ставка — молчать и есть. — Засранец, — пробормотал Нил, глядя на еду. — Уже слышал. Добавь что-то новое. «Я хочу тебя поцеловать», — чуть не сорвалось с языка. Но Нил сглотнул. Уткнулся в контейнер. Отчаянно сделал вид, что занят. — Ты слишком хорошо знаешь и моё расписание, и мои вкусы, — сказал он, чтобы сменить тему. — Я слишком хорошо знаю всё, — Эндрю откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Привыкай. — Откуда вообще… — Нил остановился. Потом, тише: — Зачем тебе это знать? — Ты неинтересен, если не знать. А я терпеть не могу скуку. — Это комплимент? — Это угроза. Нил усмехнулся невольно. Потом снова опустил взгляд. А всё равно остаётся. «Я пытался от тебя сбежать, а ты своей «заботой» обрекаешь меня», — думает Нил. Игнорировать Эндрю не то, что плохая идея. А по-просту бесполезная. Таким образом, они и оказались здесь. Он, Эндрю, французский и полупустой контейнер еды, которую ему сказали доесть.

***

— Ты ничего не забыл? — усмехнулся Нил, смотря в книгу. Эндрю поднялся и бросил на него взгляд «ты идиот?». Как будто он может что-то забыть. — Смотря что именно, — он откинулся, стул скрипнул. — Кое-что, что ты у меня забрал, — он тряхнул книгой в руках, с шелестом перевернул страницу, мимолётно улыбнулся и снова же сделался серьёзным и занятым. — О, — Эндрю понял, о чём речь. Книга по немецкому, которую он забрал через Кевина. — Что упало, то пропало. — Она не упала, — фыркнул Нил, отложив книгу. — Это ты ее забрал. — Упала. В мои руки, — секунда молчания. — Она тебе нужна? — Нет. Просто вспомнил. Это была наша вторая встреча, — улыбнулся Нил. Он сам-то случайно вспомнил про эту книгу. — Тогда ещё у тебя был шанс проигнорировать того странного знакомого Кевина. — Нет. Я был обречён с самого начала. Нил понимал, что у этих слов двойное значение, но не мог уловить. Только усмехнулся, пока Эндрю лениво закатывал глаза и ложился обратно. Он вернулся к чтению. Чтобы привыкнуть к новому языку, он решил почитать. И начал с известной сказки, которую сам он никогда не читал. В начале чтение давалось чуть труднее, но к концу всё пошло легче. Он дочитал до встречи Принца с Лисой, но один отрывок не давал ему покоя. Что-то в нем заставило его внимание зацепиться. — «Mais si tu m’apprivoises, ma vie sera comme ensoleillée. Je connaîtrai un bruit de pas qui sera différent de tous les autres. Les autres pas me font rentrer sous terre. Le tien m’appellera hors du terrier, comme une musique...» — зачитал он вслух. — «...Les champs de blé ne me rappellent rien. Et ça, c’est triste! Mais tu as des cheveux couleur d’or. Alors ce sera merveilleux quand tu m’auras apprivoisé! Le blé, qui est doré, me fera souvenir de toi. Et j’aimerai le bruit du vent dans le blé…» Молчание. Лишь солнечные лучи падают на них. С окна доносится аромат свежей травы и цветов. Со двора слышно выкрики учеников и стук мяча. Нил зачитал другой отрывок: — «...Il faut être très patient, répondit le renard. Tu t’assoiras d’abord un peu loin de moi, comme ça, dans l’herbe. Je te regarderai du coin de l’œil et tu ne diras rien. Le langage est source de malentendus. Mais chaque jour tu pourras t’asseoir un peu plus près…» — его спокойный голос был единственным звуком в тишине кабинета. — «...Il eût mieux valu revenir à la même heure, dit le renard. Si tu viens, par exemple, à quatre heures de l’après-midi, dès trois heures je commencerai d’être heureux. Plus l’heure avancera, plus je me sentirai heureux. À quatre heures déjà je m’agiterai et m’inquiéterai; je découvrirai le prix du bonheur! Mais si tu viens n’importe quand, je ne saurai jamais à quelle heure m’habiller le cœur…» Он окончательно замолчал. Миг — в его голове что-то щёлкнуло, и он ухмыльнулся. Раздражение с весельем перевернулось внутри него. Он с хлопком закрыл книгу, Эндрю открыл глаза и в недоумении взглянул на него. Нил быстро спрятал ухмылку и спокойно посмотрел в ответ: — Ты читал «Маленького принца» в детстве? — пальцы ловко вертели ручку. — Нет. У меня не было таких привилегий, — уточнил он. — Только в конце прошлого года. Эндрю ещё некоторое время смотрел на него в недоумении, но потом — в его глазах блеснуло понимание в купе с весельем. Кто-то определённо ничуть не раскаивается. — Да, — протянул Нил и усмехнулся, — я заметил. Заметил, что ты решил: раз я рыжий, то можно считать лисом. И можно приручить. Это объясняет твое странное поведение. — Ведь сработало же, — бросил Эндрю. — Я и поспорить с этим не могу. Тем более сидя здесь, с тобой рядом, — фыркнул Нил, отложил ручку и беззлобно пожаловался: — Ты такой мудачило. Нил услышал смешок и успел увидеть слабую улыбку Эндрю, которую тот спрятал в согнутом локте. Нил уронил голову на парту лицом к Эндрю. Их глаза встретились. Здесь они были одни, в комфортной тишине и спокойствии друг друга. Нил тихо улыбнулся, думая, кто первым отведёт взгляд. — Если ты думаешь, что сможешь так меня отвлечь, то спешу тебя обрадовать: у тебя не вышло, — приглушённо сказал Эндрю. — Ты обязан всё доесть. Нил отвернулся и обречённо заныл. Он доест. Но только потому, что это готовил Эндрю, хоть тот это не признал. У него абсолютно не было сил. Он всю ночь лежал, ворочался с одной стороны в другую и думал, думал, думал. О себе, о Эндрю, об этом чёртовом желании поцеловать. Во всем этом всё было «не то». Не то место, не тот момент, не то желание. Даже человек «не тот», но только потому, что после откровения Эндрю ему казалось такая мысль в его сторону преступлением. Недопустимой. Запретной. Даже неправильной. А неправильностью тут пахло всё. Он, выросший в семье, где не то что однополая любовь, само понятие «любовь» табуированно, не понимал всей гаммы нахлынувших чувств и что с ними делать. Потому бессонная ночь оказалась бессмысленной и оттого ещё более мучительной. Это всё Эндрю и его пшеничные волосы с золотым отливом.

***

Весь день Нил словно проваливался в себя. Его взгляд становился рассеянным, мысли — беспорядочными, они уносились далеко, туда, где не было ни слов, ни решений, ни даже плана. Он ходил по школе, будто под невидимым грузом, и даже самые привычные вещи казались ему странно отдалёнными. А слова всё чаще были пустыми. Он автоматически кивал, отвечал, что «всё в порядке», и снова проваливался в тишину. Никто не задавал слишком навязчивых вопросов. Но это не значило, что никто не замечал. Нил шёл по коридору, но успевал думать сразу о тысяче вещей: о словах лиса из его книги, о мягком голосе Эндрю, о том, как он, Нил, весь день не мог сосредоточиться ни на одном уроке. Друзья уже неоднократно перехватывали его взгляд, но он каждый раз отмахивался: — Всё в порядке? — спросила его Рене, когда они встретились у входа в столовую. Нил кивнул, улыбнулся — слишком натянуто, чтобы быть искренним. Не хотелось врать, но и говорить правду — тем более. — Да, всё нормально. Просто не выспался. Рене не поверила, но промолчала, посмотрела своим мягким взглядом и улыбнулась, словно знала, чем забита его голова. Вместе с ней рядом была Элисон — она внимательно смотрела на Нила, словно пытаясь прочесть невидимые строчки на его лице. — Может, тебе стоит поспать ночью, а не всю философию мира перелопачивать за раз? — хмыкнула она и ушла к остальным. — Да ладно тебе, — улыбнулась Рене, пошла за ней следом. Он последовал за ними. В столовой было привычно шумно: голоса учеников, звон посуды, стук мяча из двора. Их стол был на прежнем месте — у стены, с полуслепым светом из окна. Привычно заняли свои места: Элисон сбросила рюкзак на пол, Рене села рядом с Эндрю, как всегда — оставив расстояние между ними и чуть боком, чтобы видеть всех. Мэтт махнул рукой, Дэн что-то рассказывала, жестикулируя с ложкой в руке. Нил сел позже всех. Он поставил поднос, тоже сел рядом с Эндрю, но с другой стороны. Тот встретил прищуренным взглядом пустых глаз, холодный блеск которых заставил сердце сжаться. Под этим же бдительным взглядом он отправил в рот несколько вилок фруктового салата, и только тогда Эндрю удовлетворённо отвернулся. Нил чувствовал: всё вокруг — как обычно, а внутри — чуждо. Всё, как и всегда: шумная столовая, запах еды, неприметный свет. Только внутри всё сместилось. Кевин, сидящий чуть поодаль, не ел. Он смотрел. Смотрел, как будто пытался сложить кусочки чего-то. Как будто сам не до конца понимал, что его раздражает, но раздражение было. Странно прямой, изучающий взгляд. Будто тренер в нём внезапно проснулся и заметил, что у кого-то сбился ритм. Нил замечал этот взгляд на себе весь день, но стоило посмотреть в ответ — Кевин тут же отводил глаза. Он снова скользнул взглядом — на Эндрю. Тот сидел, спокойно ел, в какой-то момент чуть качнул головой — отвечая на беззвучный вопрос Рене. Их глаза встретились, задержались. Никаких слов, только лёгкое движение бровей, почти невидимая усмешка. Как будто они понимали друг друга. Без слов. И в этом коротком немом диалоге — целая история, полная ненаписанных слов и вопросов. Рене и Эндрю прекрасно понимали друг друга. Что-то сжалось внутри. Странное. Острое. Он попытался проигнорировать. Снова взглянул — просто, мимоходом — на то, как Эндрю внимательно слушал, как Рене чуть склонила голову. И тогда оно ударило. Всё замерло на секунду, как перед падением. Ревность. Он никогда раньше не испытывал ревность и не понимал, что это такое. Теперь же он почувствовал это впервые. И наконец понял. Чётко. Безошибочно. Только вот… почему? Откуда? Он уставился в тарелку, ища в ней ответ. Это была просто Рене. Они были друзья. Всегда были. Это было нормально. И всё же — нечто закипало внутри. Что-то иррациональное, тихое, раздражающее. Что-то, от чего захотелось отвернуться. Или закричать. Что с ним не так? Зачем ему ревновать Эндрю? Это ведь не… Нет. Он же не… Он сжал вилку крепче, почти до побелевших костяшек пальцев. В груди было тепло и щемяще. Как будто чувство, которому ещё не придумали слова, просилось наружу — но через слишком узкий проход. Он не понимал. Но тело уже чувствовало. Ему захотелось уйти. Или подойти к Эндрю. Или схватить его за ворот и спросить: «Что ты делаешь со мной, чёрт тебя побери?» Он не сделал ни того, ни другого. Просто сидел. Дышал. Молчал. А Эндрю как будто почувствовал. Он снова посмотрел на Нила. Взгляд — ровный, прямой. Не вопрос, не насмешка, не интерес. Просто — взгляд. И Нил почувствовал, как в нём всё поднимается, как волна. Он снова уставился в тарелку. Глотнул. И тихо пробормотал себе: — Да что со мной... Он поднёс вилку к еде, но снова не смог сосредоточиться. Чёртова ревность — он не понимал, откуда она взялась и что с ней делать. Соседи по столу говорили что-то о контрольной, Элисон пыталась включить его в разговор, но Нил лишь мотал головой. В глазах всё поплыло: Ники смеётся с Аарона, Рене шепчет Элисон что-то на ухо, Кевин вновь взглянул на Нила — и в этом взгляде было столько… любопытства? Но столько же и раздражения. Но его не волновал ни взгляд Кевина, ни контрольная, ни очередной спор. Перед ним была ещё одна проблема и повод для очередной бессонной ночи.

***

"Синее небо без декораций

Актеры без грамма, цветов и оваций

И нету суфлера, и наша задача – не сдаться"

Осада — Моя дорогая

— Натаниэль! — резкий женский выкрик донёсся с кухни. Натаниэль вздрогнул. Ручка выпала из пальцев на пол и укатилась куда-то под стол. Его руки затряслись, он нервно сглотнул и усмехнулся, вцепившись в правую руку. Слишком тихо было в последнее время. Она решила это исправить? — Сейчас! — крикнул в ответ и отодвинул стул. Ножки скрипнули по полу. — Натаниэль! — прозвучало снова. Громче. Словно рёв одичавшегося зверя. Он замер. Кривая улыбка пропала с лица. Блять. Что на этот раз. Каждые выходные становятся подобными на ад. Дни, когда Мэри дома, автоматически становятся плохими. Дни, когда даже за наклон головы можно получить замечание.
 Натаниэль старается быть тише, незаметнее. Удобнее. Прислушивается к любым шагам, особенно — к шаркающим в тапочках. Пытается улавливать чужое настроение. Делает всё, что возможно — лишь бы ему потом не было больно. Сегодня был очередной выходной, и он слишком расслабился, обрадовавшись, что уже вечер и день прошёл без происшествий. Мозг лихорадочно перебирал последние дни. Что он сделал? Где ошибся? Ничего не вспоминалось. «Тогда что её так взбесило?»
 Мысль была на поверхности.
 Да всё, что угодно. Он поднялся. Осторожно спустился по лестнице, цепляясь за перила и стараясь не скрипеть полом. Вошёл на кухню. Там пахло супом и жареным луком. Встал, скрепив руки за спиной, и спросил: — Мам. Что случилось? — Ты сам скажи, что случилось, — она не посмотрела на него. С обманчивым спокойствием резала овощи, нож стукал по доске ровными, раздражающе отмеренными ударами. — Я не знаю, что случилось. Поэтому спрашиваю, — ответил Натаниэль, стараясь звучать спокойно. — Действительно? — она отложила нож, взяла половник и начала перемешивать суп. Металлическое лязганье разносилось по кухне как сигнал тревоги. — Да, — «я же не умею читать мысли» — он не стал добавлять, опасаясь только сильнее вывести её. Он и сейчас не уверен в её уровне «катастрофичности». — Вот как. — Молчание. Она перестала перемешивать. Затем резко — два удара половником о край кастрюли.
И в следующий момент — обернулась и метнула его в Натаниэля. Он, не готовый к такому, не успел увернуться, и удар пришёлся по левой стороне лба, где кожа тонкая и близко к виску. Металл обжёг, звук был глухим, почти неестественным. Он отшатнулся, схватился за лоб — под пальцами уже разливалось горячее, с волос капали остатки супа. Но не сдвинулся с места. Стоял. Вот тебе и уровень. Выше среднего. Точно. — Всё равно не понимаешь? — уточнила она, смотря на него. — Нет, — выдохнул он, прижимая руку к ушибу. — Тогда я спрошу по-другому. Что ты делал в сети в четыре утра? — Что? — вырвалось удивлённое. Он даже моргнул, не веря услышанному. Вся проблема в этом? Или у неё на уме что-то другое? — Ты оглох? — её голос заострился, поднялся. — Нет, — он сжался, прижав плечи. — Ничего? Просто… проверял сообщения? — В четыре утра? — Ну, я же встаю в пять утра. Сегодня проснулся чуть раньше. Всего лишь на минут десять, — он говорил осторожно, как будто подбирал шаги по минному полю. — И первое, что сделал — проверил сообщения? — она начала приближаться. — Ну да? Увидел сообщения и посмотрел? — он старался не отступать, но каждое её движение заставляло сердце биться всё громче. Он не понимал, в чём дело. А это значит — не знал, как защититься. И это пугало сильнее самого её голоса. — Тебе нечем заниматься? Я ещё раз спрашиваю. Что ты делал в четыре утра? — её голос между криком и шипением. Как что-то нечеловеческое. Её тень легла на пол перед ним, как чья-то чужая. Он едва не шагнул назад, но знал: шаг — и она приблизится ещё сильнее. Сердце стучало в горле, как барабан. — Я же… — вышло слишком хрипло, он прочистил горло. Руки дрожали. — Я же сказал. — Что ты сказал? — Что рано проснулся, увидел сообщения и прочитал, — он попытался говорить ровно, но голос дрогнул. — Зачем? Молчание. Он не знал, что на это ответить. Что — зачем? Зачем проснулся? Зачем прочитал? Зачем родился? — Ты оглох?! — и тут же — пощёчина. Резкая. Щёка вспыхнула. — Нет, — выдавил он из себя почти беззвучно. — Натаниэль! Я с тобой разговариваю! Что делал в четыре утра! — Я же сказал... — Что сказал! — она схватила его за волосы. Натаниэль резко втянул воздух. Он инстинктивно поймал её руку. В ответ она тряхнула его за волосы как какую-то тряпичную куклу, голова дёрнулась, в глазах блеснули искры. — Сообщение прочитал! — она продолжила дёргать, крича на него. — Д...да, — Натаниэль старался не сопротивляться и делать, что она хотела, но тело машинально пыталось увернуться из её рук. — А мои ты так не читаешь! Почему же мои не читаешь в четыре утра. И не пишешь! А!? — воскликнула она тем же криком, что и когда звала его. Словно одичавшая. Никакой матери — только зверь. На этот крик никто не подошёл, не проверил, что произошло. Натану всё равно, он заперся в своём кабинете и кроме работы ничего не видит, если это не приносит ему выгоды. Лишь сказал бы, что он сам виноват. Стефан же ни за что не вылезет из комнаты, пока мать разорённая, опасаясь, что и ему достанется. Никто не станет его защищать: ни брат, ни отец. — Оглох, да!? Тебе уши прочистить!? — Н...нет, — слова застряли. Горло будто сжалось изнутри. Запах супа стал невыносимым, тошнота подкатила к горлу. — Так что!? Я с кем разговариваю!? — она снова дёрнула его, потом — толчок. Он ударился боком о край стола и зашипел от боли. — С кем я разговариваю!? — повторила она. — Со мной, — ответил он тихо, не поднимая глаз. — Что я спросила? — Молчание. Она дёрнула его за плечо. — Что я спросила!? — Почему я не пишу и не читаю твои сообщения в четыре утра. — И. — Там не было твоих сообщений. — Я должна тебе писать? Кто я тебе? — М... Мама, — выдавил из себя и обкусил себя щеку. И сделал ошибку — посмотрел ей прямо в глаза. — Не смотри на меня своими мерзкими глазами! — она схватила ложку со стола и со всей силы ударила. Натаниэль закрылся — ложка пришлась по кости предплечья. Он вздрогнул, отвёл взгляд. Смотреть на плитку. На узоры. На что угодно. — Повтори нормально! — Мама, — он стиснул зубы и выполнил требование. — Вот именно! И кто должен писать? Я или ты? — Я. — Ты. Ты мне пишешь? Нет! Зато чужие сообщения в четыре утра читаешь! Зачем ты вообще в четыре встал. — Я же сказал. Случайно проснулся раньше. И не смог уснуть. — И что? Зачем в пять утра встаёшь? Что ты делаешь в это время? — Мне просто так нравится. — Нравится!? И на уроках спать тоже нравится? — Я не сплю. — Откуда мне знать. — Если бы я спал, то оценки упали бы. — А они разве не упали? — Нет, — но звучало это как вопрос. Он и сам уже не знал. Он ничего не знал. Ему хотелось уйти, закончить всё это. Он устал, ему больно. Ему в конце-то концов нужно сделать уроки, а всё это — пустая трата времени и сил. Старается оставаться спокойным, иначе — всё пойдёт по второму кругу. Не плачет. Давно уже не плачет, разучился, когда понял — слёзы никого не спасут. — Тогда почему у тебя отметка по английскому не «отличная»? — Тест был сложный. Там просто на один балл ниже. — Просто!? Твои отметки должны быть идеальными. «Тест был сложным», — отвратительным голосом передразнила она его. — Это ты просто тупой! Последнее слово она произнесла с особым усилием: сжала челюсти на «ту», словно сейчас плюнет, напряглась на «п», чтобы оно звучало особенно громко, и растянула «ой», пока не повисло в воздухе как эхо. Натаниэль сжал кулак и попытался не усмехнуться, прикусив губу изнутри. Как же он ненавидит, когда она говорит таким голосом. Словно кто-то скребёт его под кожей. Она столько раз повторила одни и те же фразы, что его уже тошнит от них. — Проваливай вон с моих глаз! Он поднялся, чувствуя, как одежда на боку намокла потом, и двинулся к выходу, не поднимая взгляда. — Куда ты пошёл? — голос настиг его в спину. — Ты сказала мне уйти, — отозвался он, не оборачиваясь. — Подними половник и помой его. Мне самой надо говорить, что ты должен делать? Он молча подобрал половник, осторожно обошёл её. Подошёл к раковине, помыл. Обжигающая вода практически не ощущалась. Не оглядываясь, он пошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Сполз на пол, втянул голову в плечи. Рука дёрнулась — он потянул себя за волосы, и боль резко вспыхнула. Он тихо заскулил, пополз на коленях к кровати, забрался, зарывшись в одеяло, и замер. А потом… 
Иронично усмехнулся. Он так и не понял, в чём была проблема. Возможно, там и не было проблемы. Возможно, он в очередной раз стал грушей для битья, тем, на ком можно выплеснуть свою «грязь». Проблемы не было с самого начала, просто она нашла, из чего можно её сделать. Натаниэль всегда будет для неё «недостаточным» не потому, что она хочет сделать из него идеал. Нет. Потому, что иначе ей не на ком будет сорваться. Сдержав смешок, свернулся в позу эмбриона и закрыл глаза. Место удара на лбу пульсировало, лишнее прикосновение приносило боль коже головы. Наверное, и щека красная, и на теле несколько синяков. И бок будет болеть при ходьбе. День превратился в ужасный.

***

Утром он проснулся позже, чем обычно. Между завтраком и пробежкой он выбрал второе. Холодный утренний воздух обжёг лицо, но это не помогло прогнать чувство пустоты внутри. Знакомый маршрут, движения, ощущения, но эта пустота не приносила облегчения. Вернувшись обратно, он наспех помылся, оделся и побежал в школу, толком не высушив волосы. Они были местами мокрыми и липли к шее, добавляя к его общему ощущению ещё больше дискомфорта. Успел ровно к звонку. Вошёл в класс, стараясь не смотреть никому в глаза. Сел на последнюю парту, рядом с окном, где ветер слегка колыхал занавески. Взял учебник, но буквы расплывались перед глазами. Он чувствовал себя неважно. Тело было слишком вялым, глаза сухими, а голова тяжёлой. Вчерашняя односторонняя ссора выжала из него буквально всё. Нил чувствовал себя, словно потерял способность говорить. Или, возможно, его челюсть перестала работать должным образом: было сложно даже просто открыть рот. А от мысли заговорить с матерью тело деревенело, а в горле застревал ком. — Нил, ты в порядке? — обеспокоено спросил Мэтт при встрече, когда он отказался от объятий. — Я в порядке, — едва слышно выдавил из себя Нил, его голос звучал хрипло. Пускай это и ложь, но если бы он промолчал, Мэтт стал бы волноваться ещё больше. — Просто... настроения нет. — Ладно, — с сомнением согласился Мэтт. — Если что, мы с Дэн всегда готовы тебе помочь. — Спасибо. Он действительно был благодарен, но сегодня для него было слишком всё: запахи, звуки, прикосновения. Громко, резко, навязчиво. Он уткнулся в книгу, надеясь, что страницы помогут ему спрятаться от этого мира, но буквы продолжали расплываться. На уроке математики Нил не мог решить ни одной задачи. Его рука дрожала, когда он пытался записать решение, буквы плясали перед глазами. Дэн, заметив его состояние, пыталась помочь, но Нил лишь молча кивал, не в силах произнести ни слова. Когда он пересёкся с Эндрю в коридоре, то слабо улыбнулся. Тот взглядом прошёлся по всему нему, чуть задержался на лице, а в конце нахмурился. Он не стал спрашивать, в порядке ли он, лишь уточнил: — Обедом. Да или нет? Нил покачал головой и, получив кивок, благодарно улыбнулся. Сейчас ему хотелось опереться на Эндрю и почувствовать его спокойствие. Но желание тела противоречило мыслям. Он также хотел побыть один.

***

«А помнишь, в квартире в четыре утра

Навсегда в сотый раз расходились

Роняли, крушили, сжигали дотла

Роняли, но снова мирились

Ты искал по карманам свой Winston ментол

Пока я искала смысл

В сотый раз простить человека со льдом

Вместо сердца»

Лирида — Не вспоминать

Но по закону подлости не всё идёт, как хочется. В классе было тихо. Обеденный перерыв выгнал всех, кроме двоих: Элисон и Нила. Столы пустовали, свет был тусклым, но ровным — дневной, сероватый, скользящий по пыльным подоконникам. Нила тошнило от одного запаха еды, а Элисон и вовсе не до обеда было. Она стояла у окна с прижатым к уху телефоном. Напряжение в её плечах было видно даже из-за спины. Голоса Сэта не было слышно, но и так понятно, что говорит она именно с ним. Нил сидел за партой, согнувшись над книгой. Очередной выбор Элисон — что-то провокационное, с откровенными диалогами и ещё более откровенными сценами. Он упрямо переводил взгляд с одной строчки на другую, не вникая в смысл. Не потому, что не хотел читать, а потому, что голос Элисон — острый, колкий, раздражённый — пробивал любую защиту. Он планировал остаться в этом классе один, отвлечься от всего книгой, побыть в тишине. Но у Элисон были совершенно другие планы — она с грохотом ворвалась в класс, скинула сумку на парту и с тех пор не оторвала трубку от уха. — Ты можешь хотя бы раз сам приехать, устроить мне сюрприз? Ты приезжаешь от силы раз в месяц, и то после моих многочисленных просьб. В то время как я к тебе приезжаю при любом удобном случае, — она вдохнула и, не давая и слова вставить, продолжила: — И тут тоже у тебя какие-то проблемы. Приезжаю чаще — недоволен, реже — тоже. Если проблема в деньгах, я сама оплачу всё. Элисон говорила быстро, отчётливо, почти зло, будто каждое слово выталкивало накопленную горечь наружу. Она отвернулась от окна, прошлась вдоль доски, зацепила взглядом Нила, но тут же отвела глаза. — Тогда в чём проблема, Сет? Я не понимаю. Ощущение, словно я делаю всё для этих отношений, но эффекта «ноль», — она развела руку перед собой. Нил перевернул страницу, не запомнив ни слова с предыдущей. Бумага под пальцами была шершавой. Приятной. Что-что, но печать у книги качественная. — И? Думаешь, мне легко? Я признаю. Ты много работаешь. Учишься и тренируешься. Устаёшь. Но кто этого не делает? Пауза. В коридоре кто-то с грохотом стремительно пробегает. Элисон прижимает пальцы к переносице. — Я не обесцениваю твои проблемы. Я говорю, что большинство из них ты создаёшь себе сам. Она говорила всё быстрее, всё злее, словно не могла больше сдерживаться: — Нет, Сет. Это именно так. Ты создаёшь проблему. Она растёт. Ты ноешь, что не можешь её решить, откладываешь. А она с каждым разом всё больше. Ты начинаешь пить, чтобы её избежать. И вот. Ты в дерьме. Она снова подошла к окну. В её движениях было что-то лихорадочное — резкость человека, задыхавшегося от собственных чувств, которые растоптали. — Сет! Боже! — Воскликнула она. — Ты просто не хочешь меня слышать. Я устала от этого. Я пытаюсь тебе помочь, нахожу тебе психиатра, поддерживаю. Готова оказать финансовую помощь. Вытащить тебя из этого дерьма, в конце-то концов! Но ты начинаешь затирать какую-то чушь о том, что я жалею тебя. Но какая ещё, чёрт побери, «жалость»?! Нил бросил короткий взгляд в ее сторону. Она молчала, выслушивая, потом зло, почти возмущённо бросила: — Есть! Здесь есть огромная связь! Ведь из-за всего этого ты отказываешься ко мне ехать. И мы видимся реже. Я не могу постоянно приезжать к тебе! У меня тоже есть тренировки, учёба и, о господи, представь себе, работа! — Она фыркнула. — Даже с богатенькими мамочкой и папочкой приходится работать, прикинь. Она выдохнула, приложив ладонь ко лбу. Нил отложил книгу, уже не пытаясь читать. Перевёл взгляд на окно. Снаружи было пасмурно, но, если верить прогнозу, дождя днём не будет. Ночью — возможно. Завтра с пробежкой будет сложно. А ещё, возможно, Эндрю не будет кидать на него недовольный взгляд из-за пропущенного обеда, но всё равно заставит поесть после занятий. И теперь ему нужно придумать причину для отказа, на тот случай, если ему все также будет тошнить. Если в первый раз он спросил, то второй — не будет. Он не преклонен, когда дело касается еды. Усталый голос Элисон выдернул его из мыслей: — Сет. Я кладу трубку. Так разговор ни к чему не приведёт. Ты не в себе. Ты как будто под чем-то. В твоих словах практически нет смысла. Вот где точно нет никакой связи с темой разговора. Пауза. Тишина. Тишина, в которой слышно, как за окном срывается крик птицы. Потом — резко: — Нет! Я хочу, чтобы ты успокоился. А потом перезвонил! Что-то сказанное Сетом подтвердило её мимолётную мысль. Ее голос сорвался в ярость. Но Нил ощущал в нём и отчаяние: — Блять, Сет. Ты реально под чем-то?!Тебе не хватает уже существующих проблем, и ты решил ещё с наркотой связаться? Так продолжаться больше не может. — Нет. Не может. Я не буду встречаться с тем, кто убегает от реальности с помощью наркоты. С алкоголем я ещё могу смириться. С меня хватит. Мы расстаёмся. Последние слова были сказаны с ледяной ясностью. — Да. Именно так и расстаёмся. — Нет. В этот раз окончательно. Я так больше не могу, — слова шли вслепую, она не искала точности — только бы выкинуть из себя это, вытолкнуть. Как яд. — Я пыталась. Хотела как лучше. Но ты всё просто прохерил, — голос был ровным, но напряжённым. Глухой удар. Телефон полетел в сумку — без церемоний. Элисон стояла в центре класса, словно после бури. Её плечи вздрагивали. — Ни слова, — бросила она резко. — Я так и понял, — спокойно ответил Нил. Воздух в помещении стал плотнее. Он не знал, как правильно сидеть — прямо или скрюченно. Ни один вариант не подходил. Внезапно снова зазвонил телефон. Монотонно, как пульс. Один звонок. Второй. Потом снова. Элисон смотрела на сумку с тем видом, с каким смотрят на ожившее мертвецкое прошлое. — Да, блять! Я хочу его прикончить! Как он вообще смеет! — Она вытащила телефон, в ярости заблокировала номер, как будто этот жест мог перерезать невидимую связь между ними. — Он просто вляпывается во всякое дерьмо, а потом берёт и обесценивает мои проблемы! И только потому, что я, видите ли, «богатая сучка». — В голосе слышалось почти бешенство. — Но когда я пытаюсь ему помочь, он включает свою чертову гордость и затирает про то, что я считаю его «жалким»! Элисон остановилась, тяжело дыша. Взгляд метался по классу, как будто она искала что-то, чем можно было бы ударить. Но ничего подходящего не находилось. — Выговорилась? — спросил он спустя пару секунд. — Нет! — рявкнула она. — Нехорошо. — Это не просто нехорошо. Это полный пиздец! — Она гневными резкими движениями перевернула соседний стул к нему и села. — Шлюхан ебучий. Небось, нашёл себе новую «богатую сучку». И ужасно наивную. О господи… — Элисон обхватывает голову рукой. — Я не хочу о нём думать. От этого мне только хуже. Она остановилась. Смотрела на Нила с каким-то странным выражением. Потом вдруг сказала: — Подними мне настроение. — Я, прости, не клоун. — Иди ты, — пробурчала она. Скрестила руки, откинулась на спинку стула, поставила ногу на ногу и с вызовом посмотрела на него. — От тебя вообще никакого толку. Нил пожал плечами. Пауза. В голове у неё что-то щёлкнуло. Глаза заблестели. — Хотя… — Она хитро улыбнулась. — Погоди-ка. Я знаю, как ты можешь мне помочь. У тебя после обеда есть занятия? — Нет, — ответил он с сомнением. — Прекрасно. Ты пойдёшь со мной на тренировку. Я договорюсь с тренером. — Что? Нет. — У тебя не спрашивали. — Элисон. Нет. — Да, Нил. Да-таки да. Ники может тебя уговорить — а я, твоя лучшая подруга, нет? Нил устало прикрыл глаза, смиряясь с судьбой. Он хотел сказать "нет" снова, но знание, что спорить бесполезно, уже поселилось внутри. — Боже. Ладно. — Так и надо было с самого начала. После обеда жди меня у шкафчиков. Не приду в течение десяти минут. Иди сам на стадион. Она резко встала, проводя ладонью по волосам. Вид у неё был всё ещё разъярённый, но взгляд — чуть легче. Нил вздохнул и посмотрел на книгу. На ту же страницу, где и застрял. Всё ещё не зная, о чём она. Когда Элисон уже подошла к двери и взялась за ручку, он, не глядя на неё, равнодушно сказал: — Ты же знаешь. Если ты всё-таки решишь снова с ним сойтись, то я не промолчу. И напомню об этом разговоре. Элисон помедлила, посмотрела на него через плечо: — Я буду очень зла на тебя. — Ты всегда зла на меня, — фыркнул он. — И правильно делаю. Ты ужасно одеваешься. — Я приму это за комплимент, — Нил усмехнулся, не глядя на неё. Это была не игра — скорее, попытка дать ей за что-то зацепиться. Молчание. Элисон стояла там же, Нил продолжал смотреть на книгу. — Буду зла, — повторила она. — Сначала. Но потом буду благодарна. Смешок. — К тому же, я красивая, богатая и умная. Определённо найду кого-то получше. Затем открыла дверь и ушла. Нил вздохнул. Элисон и Сет были как на каруселях без выключателя — всех тошнило, но никто не решался сойти. Качели этих отношений утомляли и их самих, и их окружение. За то время, что он знает Элисон, они успели пять раз расстаться и столько же раз сойтись. — Это уже шестой и, надеюсь, последний, — пробормотал он в пустоту класса, перелистывая книгу к началу главы. Чтобы начать её заново. И, теперь точно, внимательно её прочитать.

***

«Остановите меня, пока я на краю,

А лучше — наоборот — подтолкните вперёд.»

Sounduk — После...

Нилу не пришлось ждать и минуты: Элисон уже была у шкафчиков. — Опаздываешь. — До конца обеда ещё три минуты, — фыркнул он. — Ещё лучше. Пошли скорее. — В тебя Кевин вселился? Что за внезапная страсть к тренировкам? — Это меньшее из зол. Кевин хотя бы имеет вкус. Элисон взяла Нила за локоть, но когда он попытался мягко отстраниться, она отпустила его, схватила за рукав и уверенным шагом направилась в сторону стадиона, увлекая его за собой. Он тяжело вздохнул и последовал за ней. В последнее время экси в его жизни стало намного больше. Естественно. Ведь его друзья — это команда по экси. Их тренировки, обсуждения стратегий и дружеские подбадривания стали его рутиной, и он уже не мог представить себе день без игры. Нил ускорил шаг и огляделся. Тучи разошлись. Лёгкий прохладный ветерок скользил по земле, нежно касаясь травы и играя с волосами. Срывал лепестки с деревьев, создавая в воздухе лёгкий цветочный аромат, который смешивался с запахом травы и влажной земли. Небо было чистым, ярко-голубым, с редкими облаками, плывущими по нему, словно белые корабли. Вокруг было оживлённо. Кто-то с азартом гонял мяч. Их смех и радостные крики разносились по округе, привлекая внимание прохожих. Каждый забитый гол вызывал взрыв эмоций и новые попытки забить ещё раз. Они наслаждались моментом, забыв обо всех заботах и проблемах. Другие спешили из школы, чтобы провести время с друзьями на прогулке. Обсуждали планы на день, смеялись и шутили, наслаждаясь обществом друг друга. Кто-то из них нёс учебники, чтобы успеть сделать уроки дома, а кто-то был полностью свободен и готов к приключениям. Нил чувствовал себя странно отрешённым от этого мира. Как сторонний наблюдатель из серого мира, желающий коснуться яркости чужой жизни. Когда они вошли, он ощутил запах хлорки от недавно вымытого пола и услышал тихий гул вентилятора. Элисон остановилась и отпустила его, достала ключи из карманов джинсов и открыла дверь в главную комнату. Она была полупустой, лишь два диванчика, пара кресел лежали полукругом перед экраном. На стенах были фотографии и заметки, с правой стороны стояла стеклянная полка с наградами. Элисон хлопнула дверью и пошла дальше. — По сути, тебя не должны пускать к тренировкам как постороннего. Но сердце нашего тренера слишком слабое по отношению к мелким, побитым жизнью и семьёй беспризорникам, как ты. Ну или как мы все, — заметила она, ведя его в сторону раздевалок. — И он же выглядит как чёрствый пень. Говорит как уставший от всего дерьма придирчивый старик, — пробурчала она, закатив глаза. Но, несмотря на слова, в её голосе было только тепло и уважение. Все, кто знаком с «Лисами», знают, как они любят своего тренера. Как и то, что и Ваймак никогда не даст своих «детишек» никому в обиду. Нил почувствовал, как что-то, подобно игле, вонзилось в сердце. Он стиснул зубы и отвёл взгляд с Элисон. Это был укол зависти. Им есть на кого положиться, надеяться. У них есть тот, который их защитит. Он прикусил щеку изнутри. У него нет права завидовать своим друзьям после всего, что они ему сделали. К тому же, он вряд ли бы смог кому-либо довериться. Особенно — с похожей на отцовскую комплекцией. — Даже не знаю. Это либо непростительная неосторожность с его стороны. Либо глупая идеалистичность, — ответил Нил, не глядя на неё. Он рассеянно рассматривал таблички на дверях, однако брошенный Элисон недовольный взгляд почувствовал. — Я прощаю тебя только потому, что ты мой друг. Кто-то другой уже валялся бы полу за такие слова, — предупредила она, скрестив руки. Нил промолчал, равнодушно пожав плечами. Он знает. Когда они дошли до раздевалок, Элисон последовала за ним в мужскую. Он удивился, но виду не подал. Но открыв дверь и не найдя там никого, удивление сдержать не вышло. — А где остальные? — спросил он, оглядываясь по сторонам. Вокруг витал едва уловимый запах спортивного инвентаря, моющих средств и ароматизированного очистителя воздуха. — Ещё не пришли, — ответила Элисон, закрывая за собой дверь. — Мы здесь раньше всех. — К чему такая спешка? — спросил Нил, чувствуя, как холод раздевалки пробирается под его футболку. — Хотела тебе кое-что предложить, — странно напряжённо сказала Элисон, подходя к шкафчикам без номеров. Она вытащила оттуда что-то ярко-оранжевое и... клюшку. — Держи, — протянула она их ему. Нил почувствовал, как по всему телу пробежали мурашки, а спина покрылась потом. Он сглотнул, чувствуя, как руки начинали дрожать, а в животе связался тугой узел тревоги. — Элисон, нет, — вымолвил он, задыхаясь от ужаса и отчаяния, глядя на протянутую клюшку и форму без номера и фамилии. Его пальцы судорожно сжались в кулак, ногти впились в ладони. Элисон не убрала руки. Только подняла бровь и твёрдо сказала: — Ты будешь сегодня с нами тренироваться. Тренер дал добро. — Нет. Я не могу. Он мотнул головой и отступил на шаг назад, словно его толкали в пропасть. Его сердце колотилось, как барабан, а в ушах шумела кровь. — Нил. Иногда нужно просто принять протянутую руку. Даже если на первый взгляд кажется, что она вытянута для удара. Она выдохнула, и её плечи чуть опустились. Говорила уже мягче, но в её голосе всё ещё слышался стальной оттенок: — Я понимаю и не понимаю тебя. У нас одинаковые ситуации. И в то же время совершенно разные. — Я думал, ты не собираешься меня осуждать, — глухо заметил Нил, надеясь, что голос не дрожит. — Не собираюсь, — пожала она плечами. — Как и не собиралась давить на тебя. Но я уже не могу выносить твой щенячий тоскливый взгляд на нас, на стадион, на игру. Он отвёл взгляд, его горло сжалось. Пальцы всё ещё подрагивали, а ноги стали ватными. — Я не могу. Не могу. Мне просто... запрещено. Элисон вздохнула, её грудь тяжело поднималась и опускалась. Поставила форму и клюшку на скамейку, села рядом. Нога на ногу. Руки скрещены. Она посмотрела на него снизу вверх. — Мы с Сетом начали встречаться два года назад. Это все знают. Но как — нет. Я уже говорила, что мои родители были против моей любви к экси. И про прессу, и про грязные секреты. В любом случае, это можно найти в поисковике, — она пожала плечами, её движения были резкими, но в них чувствовалась усталость. Люди знали, почему Элисон Рейнольдс взбунтовалась против семьи. Знали про экси, про её характер. Но не знали, что это была не единственная причина. Сбежать от золотой клетки, ослабить их контроль над собой. Её истинная причина — свобода от амбиций семьи, которые хотели сделать её «идеальной». — Ты знаешь: для спортсмена важно наращивать мышцы, поддерживать вес. Но чтобы быть идеальной, мне нужно было избежать этого. Это был ультиматум для неё. За желание играть пришлось заплатить свободой от их желаний. Либо её тело и лицо будут в их распоряжении, либо она отказывается от экси. — Я хотела свободы, но выбрала экси. Потому что, когда была между выбором, я поняла. Игра и была моей свободой. Это мой шанс выбраться. Элисон усмехнулась. Горько. — Но выбрав играть, не имея достаточного опыта, с прессой на одном плече и известными родителями — на другом, я поставила под удар свою команду, — она провела ладонью по светлым волосам и чуть ссутулилась. С ней пришла популярность, с популярностью — и давление. На неё, на команду. — К тому же, я старалась не набирать вес. Всё привело к булимии. Но когда я поняла, что у края — я уже падала, — её губы скривились. Почти в усмешке, почти в отвращении. Молчание. — Я думала — разобьюсь, но меня словили. Сет с самого начала был тем ещё придурком. Больше всех агитировал против меня. Но он же меня и спас. Вернее, от семьи спас меня тренер, — она перевела взгляд на форму рядом. Слова были почти шёпотом. Но от этого казались важнее: — От самой себя — он. В тот день, когда она открыла глаза в больничной палате, хотя изначально была на тренировке, Элисон и поняла, что край пересечён. Она ломается. И стоило этой мысли прийти в голову, всё остальное перестало иметь значения. Ваймак, через прессу и общественное мнение усмиривший чету Рейнольдс, свобода, такая желанная и долгожданная, игра, дарящая ощущение контроля над собственной жизнью. — И когда я почти упала. Погрязла, Сет... наорал на меня, — Элисон фыркнула. — Сказал, что я, сволочь такая, забила хер на то, из-за чего готова была отказаться от многомиллиардного семейного бизнеса и жизни принцессы. И раз я начала всё это дерьмо, то я и должна довести всё. Она усмехнулась. Взгляд стал почти светлым. — Он наехал на меня. Я наехала в ответ. Жизнь снова заиграла красками. А вскоре мы начали встречаться. Элисон замолчала, её плечи расслабились, а взгляд стал мягче. Она смотрела на Нила, словно пыталась донести что-то важное. — Иногда, чтобы получить желанное, нужно потерять всё. Почти сломаться. Но, оказывается, может быть и так, что найдётся тот, который протянет руку и укажет лучший путь. — Я... — он прикусил щеку изнутри. — Я не говорю тебе бросить всё и рвануть. Ведь не знаю, чего это может тебе стоить. Но... Просто попробуй. Элисон встала, подошла и снова протянула клюшку. Нил медленно, с трудом, вытянул руку, ожидая обжигающей боли за такую вольность. Пальцы дрожали, а сердце бешено колотилось в груди. Он закрыл глаза, вспоминая те восемь лет, когда он не держал клюшку. Восемь лет без игры, без свистящего мяча, без звука удара, который отдавался в его венах. Восемь лет без ощущения той самой магии, что делала его живым. Он открыл глаза и посмотрел на рукоятку, ожидая, что она что-то подскажет ему. Тёмное дерево, твёрдое, как сталь, но гибкое в умелых руках. Прохладное на ощупь, оно всегда дарило ему уверенность. Нил осторожно коснулся пальцами шершавой поверхности, чувствуя, как воспоминания возвращаются. Это была не просто клюшка — это была часть его мечты, часть его души. Часть его настоящего. Он сделал глубокий вдох и крепче сжал рукоятку. Восемь лет — это много. Он не чувствовал, что готов. Готов снова выйти на поле, снова почувствовать ветер в лицо и услышать рёв толпы. Не готов сражаться за каждый мяч, за каждый удар, за каждую победу. Ужас дышал ему в затылок, сжимая в своих удушающих объятиях. Но он здесь — снова держит в руках клюшку, снова надевает экипировку, снова стоит на корте. Он не готов, но чувство предвкушения и азарта разгораются внутри него, как огонь. Возможно, потом он пожалеет, но сейчас здесь только он и игра.

***

«Я продолжаю искать запасные пути,

Хоть знаю, что мне все равно по ним не идти.

Презираю в себе малодушие и страх

Понимаю, что мне не убить просто так,

То что бьется внутри, заставляя дышать.»

Двойник — Светотень.

Форма была ему немного великовата, а экипировка плотно прилегала к коже. Но, к своему удивлению, он не испытывал того же дискомфорта от прикосновения, что и утром. Неприятный зуд никуда не делся, но немного приутих. Он сделал глубокий вдох, проверил в последний раз подвижность тела, и, взяв клюшку и шлем, вышел из раздевалки. Элисон уже в своей форме с седьмым номером стояла перед ним с довольной улыбкой. Дэн была права, называя её коварной женщиной. — Знаешь как делать разминку? — спросила она с ухмылкой. — За кого ты меня принимаешь? — фыркнул он, отложив клюшку. — Ты прекрасно знаешь, за кого. Давай тогда, малой. Задай сегодня всем жару. — От меня не стоит многого ожидать, — предупредил Нил. — И тебе, и другим. — Как скажешь, — она пожала плечами. Разминка прошла на автомате. Нил двигался осторожно, но уверенно, тело вспоминало. Сначала он прислушивался к каждому движению, к каждому изгибу мышц, к тянущей боли после долгого перерыва. Но постепенно это отступило — уступило место памяти тела, почти инстинкту. К тому времени, когда подошли отсталые, они с Элисон уже закончили, и Нил вспоминал, как ощущается в руках клюшка, оттачивая броски. Дверь в раздевалку хлопнула, и первым ввалился Ники — громкий, как всегда. — Да чтоб меня молния! — воскликнул он, замерев посреди помещения. Его глаза распахнулись, будто он увидел призрака. — Это что, сон? Или я наконец переутомился на фоне экзаменов? — Ага, скоро сдохнешь, — буркнул Аарон Ники, заходя следом. И тоже замер, заметив Нила. Затем прищурился и скрестил руки на груди. — Что он тут забыл? — бросил он в сторону брата, вошедшего за ним. — Ты наверняка знал, что он тут будет. — Я не Ванга, — лениво протянул Эндрю, прислоняясь к дверному косяку. На его лице была все та же пустота и равнодушие, но в глазах — ленивая полуухмылка, а за ней промелькнуло что-то едва уловимое. Почти мягкое. Вслед за ними вошёл Кевин — и остановился так резко, будто в него врезался мяч. Глаза расширились, брови взметнулись вверх. — Ты… — он медленно подошёл, будто боялся, что Нил исчезнет. — Ты здесь. Голос был сдержанным, но за ним слышалась волна эмоций. Гнев. Надежда. Разочарование. Облегчение. — Только не начинай, — пробормотал Нил, не глядя на него. — Это не возвращение. Просто попытка. Один раз. Кевин нахмурился и посмотрел на него обиженным взглядом. — Я звал тебя, — сказал он. Голос твёрдый, даже злой. — Я звал тебя раз за разом, а ты делал вид, что тебя это не касается. И теперь ты просто возвращаешься. Как будто ничего не было. Нил выдержал его взгляд. — Ты не звал, Кевин. Ты требовал. Приказывал, — ответил он. — Я никогда не делал вид, что это меня не касается. Это ты. Ты так делал, хотя прекрасно знал, почему я не играю. Кевин стиснул челюсть. — Ты можешь... — Не могу, — перебил резко Нил. — Чтобы там ты ни хотел сказать, но я не могу. Мы уже говорили об этом. — Нил! — воскликнул он. — Кевин, — предупреждающе бросил Эндрю, который все это время за ними наблюдал. Кевин замолчал и заставил себя отойти от Нила и начать разминку. В следующее мгновение стадион заполнил восторженный свист — это была Дэн. — Да вы издеваетесь! — Она хлопнула в ладоши, глаза сияли. — Вот это да. Кто бы мог подумать! — Я могла, — вставила Элисон с самодовольной улыбкой. — Просто была осторожна с прогнозами. Не хотела сглазить. — Сглазила бы ты, если бы не сунула мне клюшку в лицо, — пробормотал Нил, но это уже звучало скорее как рефлекс, чем реальное недовольство. — Я всего на разок. Мэтт, запоздало заметив Нила, на секунду замер, потом — шаг, ещё шаг, и он заключил его в крепкие, почти задушливые объятия. Нил охнул. — Прости, просто... это... — Он быстро отпустил его и сделал шаг назад, широко улыбаясь. — Мы рады тебе. Хоть и на "разок". Нил кивнул. Эндрю всё ещё стоял у двери, лениво наблюдая за происходящим, руки скрещены. Его взгляд встретился с взглядом Нила — и там не было ни давления, ни ожидания. Только молчаливое присутствие. Он двинулся, когда зашла Рене, и направился в сторону, где остальные начали разминку . Увидев Нила, Рене на мгновение удивилась, но тут же скрыла это и мягко улыбнулась. Нил неловко улыбнулся в ответ и перевёл взгляд обратно к приближающемуся Эндрю. — Порядок? — тихо спросил тот, проходя мимо. Голос был без эмоций, но Нил услышал в нём всё, что нужно. Он слабо кивнул, выдыхая: — Думаю, да. И этого было достаточно. Ни обещаний. Ни громких слов. Только попытка. Он не вернулся в игру. Он просто сделал шаг навстречу. Один шаг. И был принят.

***

Примерно через две минуты после разминки на корт вышел тренер Ваймак. В одной руке у него была чашка с кофе, в другой — планшет с бумагами, и, увидев собравшихся, он лишь кивнул, не удивившись появлению Нила. — Так, засранцы, заканчивайте с разминкой и приступайте к бегу, — его грохочущий голос пронёсся по корту. Лисы ответили вразнобой и начали подниматься, но делали это неохотно, перешёптываясь между собой. Ваймак окинул их строгим взглядом, и разговоры стихли. — Веснински, подойди, — позвал он уже спокойно. Нил сначала замешкался и не был уверен, стоит ли подходить, но всё же осторожно двинулся вперёд. — Да, сэр... — ответил в замешательстве, не зная, как обращаться. — Тренер? Нахмурился: — Учитель? Ваймак взглянул на него с лёгкой насмешкой, вскинув брови. — Можешь звать меня тренером, пока ты здесь, — махнул он рукой с планшетом. — Это не так важно. Я позвал тебя не для этого. Скажи лучше: на какой позиции ты будешь играть? — Не уверен, что именно Элисон вам рассказала, — тихо ответил Нил, — но я не играл восемь лет. — Рейнольдс уже сообщила. И я не об этом спрашивал. — Защитник или нападающий, — ответил Нил с сомнением. Ваймак прищурился, подумал пару секунд и сухо произнёс: — Будешь нападающим вместо Смоллз. Она потянула ногу на прошлой неделе. И это единственная причина, из-за которой я согласился с идеей Рейнольдс. — Прошу прощения, но вас уже сдали, — не сдержался Нил. Возможно, Элисон позже его за это задушит. — Не сомневаюсь, — хмыкнул Ваймак. — Поэтому сегодня она будет тренироваться больше всех. А теперь исчезни с моих глаз и присоединись к остальным. Никаких поблажек не будет. От тебя я ожидаю не меньшего, чем от остальных. — Да, тренер, — ответил он и, развернувшись, направился к остальным. Нил бежал в размеренном темпе, не желая растрачивать силу, даже не начав. Справа пронеслась Дэн, кивнув ему с улыбкой. За ней Элисон, которая тихо, чтобы тренер её не услышал, его поддела: — У тебя лицо, как будто ты на допросе, а не на тренировке. — Привыкай, — ответил Нил, — это моё обычное лицо. Она хмыкнула и скрылась вперёд, а он остался позади в своём ритме. Впереди Кевин — напряжённый, как натянутая струна. Он шёл чуть быстрее, будто хотел доказать, что быстрее, сильнее, нужнее. Может, и хотел. Может, себе. Может, ему. Но Нил не торопился догонять — Кевин всё ещё был зол. Эндрю бежал медленно, замыкая строй. Или просто выбирая быть позади. Рядом — Рене, которая увлечённо что-то рассказывала. Выражение лица Эндрю не выдавало его заинтересованности в происходящем, однако редкие уточняющие вопросы свидетельствовали об обратном. — Не переусердствуй, — бросил он, когда пробегал рядом. Нил кивнул. — Не собирался. — Ты никогда не собираешься. А потом всё летит к чёрту. Он не ответил и просто побежал дальше. Пусть это прозвучало как упрёк — но на самом деле в голосе Эндрю не было ни злости, ни презрения. Только наблюдение. Нил хмыкнул, смотря ему в спину. Эндрю может сколько хочет плеваться ядом, но он, Нил, уверен — стоит ему хотя немного «переусердствовать», тот будет первым, кто придёт вытаскивать его из дерьма. При этой мысли в груди потеплело, и Нил слабо улыбнулся.

***

"Твой самый жуткий страх - неверный шаг на тонкий лёд

Твой самый жуткий страх - внутри тебя, он просто ждёт"

Страх — Lumen

После нескольких кругов прозвучал свисток: — Так, все собрались и забрали свои клюшки, — скомандовал тренер. И, подождав, пока они подойдут, он продолжил: — Делимся на две команды: Хэммик, Веснински и Рене в команде Дэн, оба Миньярда — в команду Кевина. Остальные — на скамейку запасных, будете заменять. Разделение прошло быстро: Аарон жаловался, что их меньше, Ники радовался, что он в команде с Нилом, а Элисон уже предвкушала предстоящее шоу. Дэн, сияя, тут же окликнула Нила и протянула ему руку для пожатия. — Добро пожаловать в ад, — с ухмылкой сказала она. — Я собираюсь использовать тебя на полную. — Ты всегда была безжалостной, — заметил он, пожимая ей руку. Он занял свою позицию. На корте пахло знакомо: резиной, потом, металлом — всем, что осталось в памяти даже спустя восемь лет. Но самое отчётливое — это звук шагов, голосов, эха, ловко отражающихся от стен. Всё было на своих местах, будто никто и не уходил. Но он уходил. И вернуться оказалось куда сложнее, чем уйти. Он вздохнул и посмотрел на противоположные ворота. Эндрю лениво расположился возле них, ещё когда их начали распределять. Он не надел шлем и просто стоял, облокотившись на плексиглас с краю ворот, будто это не тренировка, а утро на кухне. Они встретились взглядами, и Нил быстро отвёл глаза. Ему казалось, что тот читает его насквозь. Даже на расстоянии. Мяч получила команда Кевина. Прозвучал свисток, и игра началась. Первые несколько минут были как в тумане: мышцы не слушались, реакции запаздывали. Мяч прошёл мимо него дважды, прежде чем он вообще смог поймать его в поле зрения. Кто-то крикнул ему что-то резкое — может, Кевин, может, Аарон. Но он не расслышал. Не успевал. Всё тело горело от напряжения. Он будто плыл в воде против течения, а все остальные мчались по воздуху. Все быстрее. Гибче. Но потом, среди шума шагов, ударов, криков, он словил мяч. Неудачный блок, и сила удара прошлась по запястью. От острого боли на миг спёрло дыхание, но не подал виду. Нил ощутил лёгкое головокружение, держа клюшку в руках. Не от боли — тошнотворное, а скорее от острого осознания, насколько много он забыл. Его пальцы знали хват, мышцы помнили движения — но связь между телом и игрой была разорвана. Или, может, просто заржавела. Он пытался влиться, держаться на уровне. Но передача — не слишком точная, принятие — с заминкой, рывок — и грудь сдавило от нехватки воздуха. Не так, как на утренней пробежке: там он бежал, позволяя ритму стирать тревоги, усталости — заземлять. Здесь каждая секунда напоминала, что он не там, где был. Что он чужой даже в собственной коже. Он не жаловался. Не позволял себе. Просто снова и снова ловил мяч, пасовал, отрабатывал разворот. Зубами сдерживал раздражение, когда тело отказывалось слушаться. А потом — ещё раз. А Эндрю — всё так же стоял: клюшка в одной руке, другая — без дела. Его поза была воплощением равнодушия, и только холодные глаза лениво следили за игрой. Мяч не приближался к его воротам, но он не покидал свою позицию. К тому же, если мяч всё же летел в его сторону, он не делал ничего, чтобы его остановить, даже если Кевин был очень недоволен. Кевин ворчал, бурчал, злился, кричал — одним словом вел себя как обычный Кевин, но ещё более недовольный. А неудачи Нила и безразличие Эндрю только сильнее выводили его из себя. Но тут Дэн оказалась у линии защиты, и Аарон быстро подбежал, чтобы заблокировать её. Однако она ловко бросила мяч, и он отскочил от стены. Нил, занявший нужную позицию, успел его подхватить, и в следующее мгновение его клюшка метнулась вперёд, и он сделал бросок вперёд. Когда мяч наконец достиг его зоны, и Дэн с Нилом вырвались вперёд, Эндрю медленно распрямился. И поймал мяч. Нил почти безупречно выполнил бросок. Развернулся, ударил — точно, резко, как раньше. Однако Эндрю, который до этого пропускал все удары, ловко перехватил его в последний момент. Он как будто ждал именно этого. Не произнёс ни слова, только посмотрел на него своими пустыми карими глазами. Нил задержал взгляд на нём и заметил, как в них заплясали едва заметные искры насмешки. Он раздражённо выдохнул. Он не возвращался в экси. Не играл, как раньше. Он не был «тем» Натаниэлем, но... Он всё ещё был собой. И он не сможет проигнорировать этот вызов, брошенный белобрысым гремлином на воротах. Будет играть до тех пор, пока не сможет хотя бы раз попасть в эти ворота. Даже если Кевин будет ворчать над ухом. ... Таков был его план, но спустя полтора часа понял, что это невозможно для него такого. Эндрю действительно настоящий гений. И будь у него чуть больше желания играть, ему равных не было. Но тому было всё равно на экси. Поэтому его больше раздражало, что Эндрю целенаправленно останавливал только его броски, чем то, что он не мог забить в ворота. Эндрю наслаждался не игрой, а эмоциями других, которые он вызывал своими действиями. Нил выдохся, но в крови бурлил адреналин. Он был зол, раздражён и даже немного расстроен, однако при этом получал удовольствие от каждого броска, движения и взмаха клюшки. Всё было почти идеально. Он почти смеялся — где-то внутри. — Смотри, как у него глаза горят, — сказал сбоку восхищённый Ники. Нил вздрогнул. — Впервые за день лицо расслабилось. С утра будто похороны были, — добавила Элисон. — Ты вообще-то не лучше выглядишь. Опять с Сэтом расстались? — Я не знаю такого куска дерьма, Ники. Ники что-то не ответил, но Нил уже не слышал. Он поубавил темп. Он действительно так выглядит? В животе завязался тугой узел. Он не должен был так играть. Не должен был наслаждаться. Это было опасно. «Ты должен… Ты не имеешь права…» — прозвучал в памяти голос матери. Тренировка продолжалась, он всё также бросал мячи в ворота, Эндрю всё также их ловил. Но движения стали скованными, а тело — тяжёлым. Он сжал клюшку крепче, скользнул взглядом по ногам, по защите, по пальцам — и увидел другого себя. Мальчика в синей форме с нашивкой младшей лиги, которому тогда, в детстве, всё это казалось настоящим. И тут раздался голос Кевина: — Веснински! Хватит витать в облаках! Нил резко выпрямился, развернулся, отозвался холодно, по инерции — фамилия подействовала, как красная тряпка: — Лучше следи за своей командой. И бросил взгляд на самым наглым образом прохлаждающимся Эндрю. — Ты мог бы ему сказать нормально играть, раз твои броски его так интересуют, — процедил Кевин. — Столько времени с ним играешь, но не знаешь, что ему невозможно «сказать»? — выгнул он бровь. — Кевин, ты умеешь только приказывать, но слова «попросить» и «договориться» в твоем словаре отсутствуют. — Нат...! Кевин чуть не совершил непростительную ошибку, но вмешался Ваймак. — Эй! Вместо ртов работайте ногами! — рявкнул он. — Заканчивайте и двигайте свои ленивые задницы сюда! Нил не стал заморачиваться и двинулся к тренеру. — Хватит с вас хаотичной беготни. Хэммик! — позвал Ваймак Ники, жадно пьющего воду. — Да, тренер? — отозвался тот, передав бутылку Аарону. — Я уже говорил тебе: хватит махать клюшкой, как битой в сторону Кевина. — Но, тренер, — жалобно протянул Ники. Получив строгий взгляд, он тихо фыркнул и нехотя согласился: — Да, тренер. — Миньярд! — Что, тренер? — спросил Аарон. — Не ты, другой. К тебе нет претензий. Только играй чуть воодушевлённее, а не как умирающий лебедь, — сказал тренер и посмотрел на молчащего Эндрю. Тот лениво поднял бровь, когда Ваймак продолжил сверлить его взглядом. — Да? — все-таки открыл свой рот Эндрю. Его равнодушный ответ не впечатлил Ваймака: — У тебя слова платные? — ... Тренер, — добивал Эндрю, пожав плечами. Из Ваймака вырвался долгий раздражённый выдох. — Не знаю, что это значит и знать не хочу. Но мы не можем звать Нат... — Нила, — перебил Ники. — Извините, тренер, но он хочет, чтобы его звали так. — Неужели? — Ваймак вопросительно посмотрел на Нила. — Да, — ответил он неуверенно. Кроме друзей он никого не просил называть его этим именем. Тем более преподавателей и тренеров. — Хорошо, — согласился Ваймак без вопросов, что его удивило. — Так вот. Мы не можем каждый раз звать Нила, чтобы ты защитил ворота хотя бы от одного мячика. — Это вообще-то его работа, тренер! — запротестовал раздражённый Кевин. — Не помню, чтобы я подписывал трудовой договор, — заметил Эндрю с усмешкой. — Кевин вообще-то прав, — вмешалась Дэн, которой уже надоело, что её броски игнорировались. — Хватит! — прервал их Ваймак. — Ещё одно слово и вы все пробежите дополнительные круги. Эндрю, ты меня понял. И я надеюсь, это, — указал между ним и Нилом, — не проблема. — Нет никакого «это», — бросил Эндрю, холодно посмотрев на него. Нил с недоумением посмотрел сначала на одного, затем на другого. Нахмурившись, он обратил свой взгляд на остальных, которые, казалось, не заметили этого момента. Только довольная Элисон с прищуром смотрела на Эндрю, а Рене с мягкой всезнающей улыбкой отвела взгляд. — Тем более. Дальше. Веснински. — Да, тренер? Тот смотрит на Нила внимательно, даже чуть с интересом. — Парень, а ты не плох, — говорит он. — И не скажешь, что не играл восемь лет. Побольше тренировок, дополнительной физической нагрузки и корректировки движений под умелым взглядом и можно было взять команду. Нил опускает взгляд. Всё внутри него дрожит, а сердце так глупо и счастливо стучит: «неужели, неужели, неужели. Правда?». Он надеется, что его слышит только он. Кевин усмехается: — Он и не играл. А вы преувеличиваете. Сейчас он будто клюшку впервые в жизни держит. А навыки хуже, чем были. — Прости, что не оправдал твои ожидания. Ты сам только что сказал: я и не играл. — ядовито отзывается Нил. — А мог! — Нет. — Нет? — тут в голосе Кевина прозвучало что-то почти жалостливое, почти злое. — Мог. И можешь, но не хочешь. Ты просто не воспринимаешь экси всерьёз, иначе нашёл бы способ обойти запрет. Нашёл бы решение. И после короткой паузы добавляет: — Как нашёл со своим именем. Тут-то ты смог найти решение. Ты просто трус, Натаниэль, не так ли? Слова отзываются как плеть. «Натаниэль». Имя, которое нельзя было произносить здесь. Имя, которое мать выговаривала холодно, отчуждённо, как приговор. В глазах темнеет. Он не успел осознать, как перекинул клюшку из правой руки в левую и замахнулся кулаком. Почти на автомате. Почти как в детстве — когда они не могли решить всё словами. Он замахивается, целясь Кевину в бок, но тот рефлекторно перехватывает удар и... сжимает его правую руку. Слишком сильно. Слишком больно. И тогда — «Вспышка». «— Ты прекратишь, — говорит мать, сжимая его пальцы, — иначе... ты знаешь, чем это закончится. Страх. Боль. Слёзы, которые нельзя остановить.» Нил задыхается. Оцепеневает. Глаза расширяются, дыхание сбивается. Всё в груди сжалось, сердце забилось в панике. Он выдёргивает руку, отшатнувшись от Кевина, будто тот только что обжёг его. Он вырвался — не глядя, не думая, просто — назад, прочь, вне. — Не трогай меня, — выдыхает он почти беззвучно. Клюшка упала из рук, послышался чей-то возглас. Но он уже не слышал абсолютно ни-че-го. Ни злую Дэн, ни обеспокоенного Мэтта, ни вопроса Ваймака. Воспоминания о прошлом всколыхнулись в мыслях, вызывая дрожь. Пальцы правой руки дёрнулись, и он схватил их другой, чувствуя шероховатость и фантомную боль. В голове звенит голос матери. Вдох. Выдох. — Извините, — бросил он тихо, перед тем как резкими и ломанными движениями выйти из корта, из стадиона, из школы. Он не помнит, как переодевался, не помнит, как выходил, не помнит, как его звали друзья. С каждым разом шаг всё быстрее и быстрее, пока не превращается в бег. Он бежит. Бежит, пока усталость не выжгла из него воспоминания и мысли, а настоящая боль от переутомления не перекрыла фантомную. Бежит, пока не падает, споткнувшись. И не поднимается. Кажется, он сделал круг, возможно, не один. Кажется, он где-то у школы. Кажется, возле их места. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Ещё пару метров, и он будет там: в спокойствии, в тишине, в безопасности. Он медленно поднимает, еле-еле движется, ковыляется. Но доходит. Прохладный ветер проходит по его мокрой от пота спине, по коже рук, вызывает мурашки. Он снова падает. В тень, в высокую траву, почти у края. Совсем обессиленный, но с пустой головой и спокойным сердцем. Он не знает, сколько времени прошло, когда он слышит слабый шорох. Шаги. Знакомые. Эндрю. Тот закидывает его же ветровку на него и садится рядом. Щелчок. Вдох. Запах дыма. Нил вдыхает поглубже. Не было слов, не было вопросов, не было упрёков. Только знакомая тишина, безопасная, приятная. Почти убаюкивающая. — Я устал. Так чертовски устал. Пытаться ей угодить. Пытаться её не разочаровать. Пытаться быть хоть чем-то. Устал слушать ее, просыпаться по утрам, устал жить. Я делаю всё, что могу, чтобы иметь возможность хоть что-то в своей жизни контролировать, но она... — глоток, — она даже в мои мысли забирается. Контролирует. Моё тело — её холст синяков, моя жизнь — её шанс прожить новую, чужую. За меня. Знаю, что для неё я — разочарование. Знаю, что и для отца. Но я устал. Молчание. Спустя долгие минуты тишины он снова заговорил: — Я опять расклеился перед тобой. — Замолчи. — Спасибо. — Я не буду повторять дважды. — Думаю, я должен тебе правду. За твою правду. — Плохо думаешь. Мне не нужны твои откровения, если они вынужденные. — Это не так. — Допустим. Эндрю сделал последнюю затяжку и потушил бычок. Выдохнув дым, он продолжил: — Тогда скажи, эти синяки тоже она оставила? — Какие синяки? — Нил сначала не понял, но взгляд Эндрю, брошенный на его предплечье, всё прояснил. — А. Ты об этом. Мы вчера немного... поругались. Из-за пустяка. — Охотно верю, — съязвил Эндрю. Протянул руку к его лбу, но замер, вопросительно глядя ему в глаза. Получив утвердительный кивок, он отвел волосы с правой стороны и увидел синяк на самом краю лба, почти у виска. — И это тоже из-за того, что вы «немного» поругались? Нил отвёл взгляд и сжал раненое предплечье. — Ладно. Причина действительно пустяковая. Но она раздула её до уровня мировой катастрофы. — И что же такого хулиганского ты сделал? — Эндрю убрал руку и зажёг новую сигарету. — Проснулся в четыре утра, прочитал сообщения и даже ответил на некоторые. Рука, которая была поднесена к губам, чтобы сделать затяжку, застыла в воздухе. Эндрю медленно повернулся к нему, моргнул и коротко бросил: — О как. И эта реакция, такая глупая и простая, стала пусковым крючком. Из него вылез смешок, потом — второй. И через секунду он уже тихо смеялся: — Да, это до абсурдного ненормально и настолько же тупо, что уже смешно. Эндрю щёлкнул его по лбу: — Тебе смешно с того, что твоя «мамочка» выместила на тебе свою злость и избила? — А тебе не смешно? — Ржу не могу, — сказал Эндрю монотонным безэмоциональным голосом. — Твоя мамаша с катушек съехала. И у неё явно лишние пару рук. — Давай, ты не будешь пытаться оторвать кому-то руки. — Ничего не обещаю. Нил хмыкнул. Он чертовски устал. Физически, морально. От этого дерьма, от боли и от своей слабости. Но присутствие Эндрю действовало для него как якорь. Как что-то, что не даст ему окончательно скатиться. Упасть. «Но когда я поняла, что у края — я уже падала. Я думала — разобьюсь, но меня словили.» Он не знает, это ли имела в виду Элисон. Не знает, достиг ли он своего края. Но знает, что есть тот, который молча его поймает. Поймает, уколет своим ядом, а потом поставит на ноги и скажет идти дальше. Смело и уверенно. А сам будет шагать следом, следя, чтобы он снова не оказался у края. Даже если Эндрю этого не говорит. Нил выдохнул, посмотрел на голубое небо и медленно плывущие облака, как в последний раз перед погружением в бездну. Закрыл глаза и произнёс: — С Кевином мы знакомы давно. Ты это уже знаешь. Как и то, что мы вместе играли в экси. Но... мне пришлось забыть об игре.

***

«Надежда — мой компас земной

А удача — награда за смелость»

Manizha — Надежда.

Игра появилась в его жизни неожиданно. Они только переехали в новый город из-за работы отца. Натаниэлю пришлось перевестись в новую школу, но жалеть ему было не о чем. У него не было ни друзей, ни привязанностей. Отец всегда говорил, что то и другое — это слабость, и не успеешь заметить, как в спине окажется нож. Он не мог не согласиться — непослушание всегда наказывалось. Мама, всегда следящая за своей репутацией, решила познакомиться с соседями и показать себя с лучшей стороны. Построить свой образ в их глазах прежде, чем они сами это сделают. И одной из их соседей оказалась легенда мира спорта — Кейли Дэй. Первая женщина-чемпионка в экси. Ироничным было то, что мама, презирающая таких женщин — свободных и достигающих своих целей, — старалась выделиться своей «идеальной» семьёй именно перед Кейли. Она редко брала с собой детей, но однажды Натаниэлю пришлось пойти с ней. — Что?! Как это ты впервые слышишь про экси? — воскликнул мальчик, расширив свои зеленые глаза. Это был единственный ребенок Кейли — Кевин Дэй. В первые минуты встречи они не поладили. Один был слишком замкнут, другой — слишком хмур. Им не о чем было говорить. Но стоило ему спросить, что это за палка с сеткой лежит у двери, глаза Кевина загорелись. Натаниэль пожал плечами: — Я не разбираюсь в спорте. — Это так оставлять нельзя, — заключил Кевин и побежал в зал, где сидели их матери. Натаниэль, больше испуганный, чем удивленный, попытался его остановить, но было уже поздно. Тот ворвался в зал и слишком громко крикнул: — Мам! Натаниэль сжался от такой громкости и застыл в проходе, не смея зайти. Тем временем Кевин подошел к спокойно пьющей чай Кейли и оперился на подлокотник кресла: — Можно Натаниэль будет со мной играть? Он не знает, что такое экси! Я должен его научить. Кейли удивленно бросала взгляд то на воодушевленного сына, то на застывшего в дверях Натаниэля. Фыркнув, она отложила кружку и посмотрела на сына: — Кев, милый, ты спросил самого малыша Ниэля? — Он не против. — Это не согласие. — Но и не «нет». — Иногда ты такой коварный, — покачала головой Кейли и повернулась к Мэри. — Я-то согласна, но что об этом думает Мэри? — Я и сама плоха в спорте, — увернулась она от ответа, нахмуренно смотря на Натаниэля. И махнула рукой, чтобы тот зашел. — Ничего, я всё объясню. Я как-никак профессиональный спортсмен и звезда экси, — сказала Кейли преувеличенно высокомерным тоном и тут же засмеялась. Мэри только улыбнулась и сделала глоток чая. — Давайте, пусть детишки побегают и побесятся. На то ведь они и детишки. Не так ли? — добавила Кейли, перестав смеяться. — Возможно, — туманно ответила Мэри. — Ну и? Ваше решение? — Вы не оставляете мне выбора. Хорошо, я согласна, — вздохнула она и тоже отложила кружку. — Чудесно! Кев, Ниэль, собирайтесь. Мы идем на стадион. — Да! Слышал, Натаниэль? Я смогу научить тебя играть, — обрадовался Кевин, повернувшись к неловко стоящему поодаль Натаниэлю. — Ага, — ответил тот рассеянно, подглядывая краем глаза за матерью.

***

Стадион был большим, а для кого-то маленького, как он, ещё больше. А когда включили прожектора на корте, у него спёрло дыхание. Он не мог оторвать взгляд от него. Всё было таким незнакомым и в то же время таким манящим. — Нравится? Нравится же ведь! — возбуждение Кевина переливалось через край. — Ага, — выдохнул Натаниэль. — Пошли! Я дам тебе форму, экипировку и клюшку. Кевин потянул его в сторону раздевалок и, оставив его там, несколько раз ходил туда-сюда. Наконец, он зашёл в подсобку и вернулся с коробкой, которая была доверху наполнена вещами. Форма оказалась чуть больше, в то время как экипировка подошла как влитая. — Это моя прошлогодняя экипировка. Мама была права, когда сказала, что она подойдёт. Жаль, форма не подошла. Но ничего удивительного, ведь она совершенно новая — моя запасная. А я больше тебя. — Ты и старше, — заметил Натаниэль. — Да ну? Сколько тебе лет? — Восемь. — Всего лишь год разницы. Подумаешь, — фыркнул он. Натаниэль обратил внимание на его схожесть с Кейли. Кевин о чём-то задумался и через секунду заметил: — Раз я в третьем, получается, у нас классы будут разные. — Нет. Мы будем в одном классе. Я пошёл на год раньше. — Это потому что ты очень умный? — Нет. Просто... Мама так захотела. — Понятно. Но сейчас это неважно. Держи клюшку. Натаниэль осторожно коснулся деревянной рукоятки и почувствовал приятную прохладу. Он взял клюшку в руки, ощутил её вес и длину. Помахал. Кевин направился к выходу из раздевалки, в самый центр стадиона, где был корт и скамейки для зрителей. Натаниэль последовал за ним. — Я не буду объяснять, что это за игра. Ты всё равно не поймёшь, раз не разбираешься в спорте. Правила расскажу по ходу игры, — бросил Кевин, повернувшись к нему. — Как непрофессионально, — с усмешкой заметила Кейли, случайно услышав слова сына. Они с Мэри стояли у входа, где через открытую дверь был виден корт. — Тогда ты и расскажи, «профессионал», — пожал плечами Кевин. — Ну молодёжь, никакой помощи, — засмеялась она. — Ниэль, подойди. Я объясню тебе что да как. Кейли присела на корточки рядом с ним, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Но не слишком близко — ровно на том расстоянии, где он мог бы чувствовать себя спокойно. Улыбнулась — не так, как улыбаются взрослые, когда делают вид, что у них есть время, а по-настоящему, с лёгкой искоркой в глазах. Натаниэль бросил взгляд на маму. Та тоже улыбалась. Смотрела доброжелательно, как всегда перед чужими. Но его плечи остались напряжёнными. Он знал: когда они уйдут, улыбка исчезнет. Как всегда. Её улыбка была фальшивой. — Ладно, малыш, слушай внимательно. Экси — это такая быстрая, шумная и немного безумная игра. Представь себе лакросс... но с суровостью хоккея. — Я не смотрел ни хоккей, ни лакросс. — Тогда представь, что у тебя есть клюшка. Вот такая. — Она кивнула на ту, что он держал. — И есть маленький мячик, который нужно бросить в ворота соперника. Но это не просто: на поле одновременно по шесть человек с каждой стороны, и у всех — клюшки. — Похоже на драку. — Почти. — Кейли усмехнулась. — Только здесь за это ещё и очки дают. Натаниэль нахмурился. — То есть можно бить? — Можно защищаться. А ещё — блокировать, перехватывать, уклоняться и, если повезёт, забивать. Это командная игра. Кто-то стоит в защите, кто-то в нападении, а кто-то вратарь, стеной стоящий у ворот. — Я не умею быть стеной. — Он, сцепив пальцы на клюшке, краем глаза посмотрел в сторону своей матери. Женщина стояла чуть в стороне, прямая спина, сложенные руки — улыбка, слишком ровная, чтобы быть настоящей. Как витрина, которую протерли к приходу гостей. — Никто сразу не умеет. Даже я когда-то впервые вышла на корт. Запнулась, упала, разбила колено — и всё равно влюбилась в экси. Потому что на корте всё по-настоящему: бег, шум, свет, азарт. Это место, где ты можешь быть кем хочешь. Где нет времени притворяться. Либо ты действуешь, либо стоишь. А стоять — значит проигрывать. — Ох, у Кейли всегда были... яркие выражения. Но, конечно, ты профессионал, как тут спорить, — засмеялась Мэри, прикрыв рот рукой. Но от скрытой фальшивости этого смеха у него побежали мурашки. — О, Мэри, не льсти мне, — засмеялась Кейли в ответ, не заметив этой фальши. Но её смех был искренним, звонким и живым. Натаниэль посмотрел на неё странным, молчаливым вниманием, в котором прятались настороженность и удивление. Кейли, говоря об игре, смягчилась, глаза заблестели: — Экси — это не просто спорт. Это возможность. Если ты захочешь, я помогу тебе научиться. Не ради побед, не ради очков. Просто потому что игра может стать чем-то важным. Как для Кевина. Или для меня. Он снова взглянул на мать. Потом — на Кейли. Долго. Словно пытался понять: можно ли ей верить. Можно ли тут сказать «да» и не получить потом за это что-то худшее. — А если я не буду хорошим? — А кто вообще с первого раза хорош? — хмыкнула она. — Кевин вообще в детстве закатывал истерики, если мяч летал не в ту сторону. А теперь — самоуверенный маленький засранец. Хотя истерики он и сейчас закатывает. Натаниэль чуть дрогнул. Кажется, это был почти смех. Едва заметный. Он стёр рукой улыбку. Кейли встала и протянула ему руку, не настаивая. — Что скажешь, Ниэль? Попробуем? Натаниэль не ответил. Снова бросил быстрый взгляд на мать. Та чуть приподняла бровь, будто говоря: «Отвечай, тебя спрашивают». Потом — на корт за дверью, на свет прожекторов, на клюшку в руках. На Кейли. И едва заметно кивнул. — Прекрасно. На какой позиции будешь играть? — спросила она. — Не знаю... А на какой играет Кевин? — Я нападающий! Как мама! — тут же вмешался Кевин, едва услышав своё имя. Кейли покачала головой и потрепала его по голове, не обращая внимания на претензии. Помучив сына, она добавила: — Если не знаешь, можешь все испробовать. Только на ворота тебя не поставим — для этого нужна особая экипировка. Но начнём мы с разминки и простых упражнений. И научим правильно держать клюшки. — Мам, всё! Ты уже объяснила. Дальше мы сами будем играть, — возмутился Кевин. — Хорошо-хорошо, — засмеялась Кейли. — Да уж, какой ты у меня энергичный. Идите, только будьте аккуратны. Она подтолкнула их к выходу и закрыла дверь. Кевин в ответ что-то пробурчал и потянул Натаниэля. — Подожди, — остановился тот, — мне надо кое-что спросить у мамы. — Это не может подождать? — Нет. — Ладно, тогда я пошёл первый. Не задерживайся. Кевин побежал вперёд, но Натаниэль задержался у дверей. Его смущало выражение лица матери, когда Кейли объясняла правила: в нём не было одобрения, но не было и недовольства. Что-то неуловимое, странное. Всё внутри него переворачивалось от неудобства и незнания её настроения, потому он хотел сам узнать, можно ли ему играть. Просто на всякий случай. Он потянулся к дверной ручке — и замер, услышав голос матери: — Кевин очень живой ребёнок, — заметила она. Натаниэль услышал в её тоне едва уловимое недовольство. — И не говори. Весь в меня пошёл. Только ворчит он как своей отец. Даже свои чувства они выражают одинаково — сквозь раздражение, — усмехнулась Кейли, но потом усмешка окрасилась грустью. — Жаль, что я постоянно в разъездах и редко их вижу. Но что поделать, такова жизнь спортсмена. — Слышала, вы и моделью работаете для спортивных журналов, — голос мамы был ровным, спокойным. — А эта новость довольно быстро разлетелась, — тут же развеселилась Кейли. — Да, теперь я и моделью работаю. Скоро буду в рекламе сниматься. — А можно ли мне это слышать? — с сомнением спросила мама. — Не волнуйтесь, завтра вечером об этом официально объявят, — с той самой раздражающей мать легкомысленностью ответила Кейли. После такого всегда стоит ожидать укола. И он не прогадал: — Тогда вы совсем перестанете бывать дома. Но вы ведь мать. И жена. У вас есть обязанности. Но Кейли не стала молчать или переводить тему, как остальные. Она ответила прямо, строго и жёстко: — А ещё я профессиональный спортсмен. К этой цели я долго шла и не собираюсь сворачивать у самого финиша. Я люблю своего мужа и сына, но понимаю, что экси люблю больше. И это уже решённый вопрос. Натаниэль отпустил ручку и развернулся, чтобы оставить их, не желая подслушивать и тем более влезать в ссору взрослых. Но услышал следующие слова Кейли, он замер: — Разве не для того, чтобы утешить Кевина и отвлечь его от нашего развода, вы пришли с сыном? Вы тоже считаете, что я должна закончить свою карьеру. Но всё только начинается. — Прошу прощения. — Но Натаниэль не слышал в голосе мамы сожаления, только равнодушие и подавленное раздражение. — Я не хотела грубить. Просто у меня совершенно другие приоритеты. А теперь простите, я отойду в уборную, провожать не нужно, я уже знаю, где она. — Конечно, — кивнула Кейли. И, когда мама ушла, а её шаги стихли, в тишине пустого коридора добавила: — Да, так и есть. Другие приоритеты. Но совсем не такие, какие вы говорите. Натаниэль не понял её слова и собирался уйти, пока его не поймали, но неожиданно дверь открылась, и он, обернувшись, поймал её взгляд. Она сначала удивилась, но сразу же улыбнулась: — Ох, Ниэль. — Простите, — он испуганно отпустил взгляд и сжал клюшку. — Я не хотел. Просто… Кевин ушёл вперёд, а я хотел спросить у мамы… кое-что. — Ничего страшного, — ответила Кейли с улыбкой. — Ты не специально. Полагаю, ты всё слышал. — Да, простите, — он удивлённо на неё посмотрел. Она совсем не злилась. — Ну хватит извиняться. Это я должна тут извиниться. Он помолчал, отведя взгляд. Потом спросил: — Так вы правда разводитесь? Поэтому Кевин был таким грустным, когда мы только встретились? — О, такой маленький, но уже знаешь, что такое развод. Кевин старше тебя, но мне пришлось объяснять ему, что это. — Разве это плохо? Вы не стали от него ничего скрывать. Кейли смотрела на него, не отвечая. А потом выдохнула и сказала: — Какой ты смышлёный. — Нет, не плохо. Но это сложно и больно. Но я не стала ничего скрывать. Ведь он тоже часть семьи, пускай и маленькая. Она мгновение помолчала. — И от тебя не буду. Скажу прямо: я очень надеюсь, что ты сможешь стать его утешением. Сможешь помочь. И не зря. У тебя уже неплохо получается, хотя вы знакомы всего ничего. Она провела рукой по волосам и вдруг сказала почти шёпотом: — Как бы ни было неправильно возлагать такие надежды на другого такого же ребёнка, я рада, что Кевин счастлив. Хотя бы на этот короткий миг. Мне не жаль, что я выбрала карьеру, но жаль, что оказалась не самой лучшей матерью. Спасибо тебе. И прости. Она замолчала и посмотрела в его глаза. Натаниэль не совсем понимал, что в этом неправильного. Если для неё хватает того, что он играет с Кевином, он может играть, пока мама не возражает. Кейли встряхнулась и взяла себя в руки: — Ох, загружаю ребёнка взрослой чепухой. Пойдём, Ниэль. Провожу тебя на корт, пока твоя мама в уборной. Кевин, наверное, уже сходит с ума. Только не рассказывай ему, что мы тут болтали. Он ревнивый. — Хорошо, — чуть помедлив, он неуверенно спросил. — Но почему вы называете меня Ниэлем? — Имя слишком длинное. Тем более для такого милого ребёнка. Да и я люблю укорачивать имена и смотреть, что из этого выйдет. Впервые Натаниэль услышал своё имя совсем иначе: вместо «Натаниэль» — коротко «Ниэль». От Кейли это прозвучало весело, неформально, без строгости «Натаниэля». Натаниэль коротко улыбнулся и последовал за ней.

***

Они направились прямо на корт, где Кевин уже с нетерпением и раздражением ждал их. Кейли направилась на скамейки запасных, Натаниэль обернулся к ней и увидел, как она смотрела на сына. И в этот момент на её лице была тёплая улыбка, а в глазах — облегчение. В груди защемило, и он вздохнул. Заметив его взгляд, она махнула ему рукой и показала палец вверх. Он смущённо отвёл взгляд и подошёл к Кевину. Он неловко мялся возле шумного и бойкого Кевина, сжимая в руках клюшку, не понимая, что чувствует. — Вы так долго! Я уже думал вернуться за тобой, — возмутился тот, скрестив руки. — Ты решил свой вопрос? — Не совсем. — И что ты там так долго делал? — начал Кевин, но не дал ответить. — Ладно. Мне это неважно. Ты знаешь, как разминаться? Натаниэль покачал головой. — Тогда повторяй за мной. Сперва отложи клюшку, она нам пока не нужна. Кевин выпрямился, по-взрослому нахмурился, словно собирался дать мастер-класс. — Смотри. Сначала нужно разогреть руки, плечи, спину и ноги — чтоб потом не заболело. Иначе мама будет ворчать, если что-нибудь потянешь. Подними руки вот так... да, и покрути. Круговые движения. Медленно. Натаниэль послушно повторял каждое движение, пока Кевин оценивающим взглядом следил за ним. Разминка давалась ему неловко — он чувствовал каждое вытяжение мышц, его тело не привыкло к таким движениям. Но Кевин смотрел строго, даже серьёзнее, чем нужно, и это как-то успокаивало. — Теперь плечами. Раз, два, три... Эй, не сутулься! — Прости, — пробормотал Натаниэль. — Да ничего. Просто... надо прямо. Ты низкий, тебе не видно издалека, но надо держаться уверенно, — важно сказал Кевин, закончив разминку. — Теперь немного пробежимся. За мной! Он сорвался с места, и Натаниэль, на миг замешкавшись, бросился следом. В тишине шаги отдавались гулким эхом, а пол скрипел под кроссовками. Воздух был свежим, пах чем-то прохладным и приятным. Натаниэль вдруг поймал себя на том, что почти улыбается. Тело просыпалось. Было странно чувствовать его так — без страха, без боли. Они вернулись к клюшкам запыхавшиеся. Кевин вытирал лоб рукавом и, переведя дух, спросил: — Ну как? — Хорошо. Ты... правда много умеешь. Кевин приосанился. — А ты думал! Я с пяти лет на экси. Правда, сначала просто бегал и кричал, пока мама не сказала, что если не начну слушать тренера, меня больше не возьмут. Он ухмыльнулся, и Натаниэль тоже невольно усмехнулся. Кевин схватил мяч и клюшку. — Теперь учись правильно держать. Вот так, — он продемонстрировал хват, — одна рука вверху, другая ниже. Ты левша или правша? — Я... думаю, правша. — Тогда левая — ниже. Смотри. Натаниэль попробовал, пальцы сразу начали скользить, но Кевин остановил его. — Не спеши. Привыкай. Клюшка — как продолжение руки. Она должна слушаться тебя. Вот, так уже лучше. Потом начались удары по мячу. Сначала простые — бросок вперёд, пас, приём. Кевин показывал и ждал, пока Натаниэль повторит. У него выходило плохо, мяч всё время летал мимо, клюшка дрожала в руках, но Кевин не смеялся. Только хмурился и говорил: — Почти. Попробуй ещё. И не сжимай так сильно, ты не на войну собрался. Это просто игра. Ну, почти. Минуты тянулись. Натаниэль то срывался, то попадал точно. Руки постепенно запоминали движения, страх растворялся. Когда он впервые поймал мяч после подачи Кевина, тот даже подпрыгнул от радости. — Вот! Вот это было круто! — воскликнул он. — Видишь? У тебя талант! Натаниэль покраснел, опустив взгляд, но Кевин уже несся вперёд, выкрикивая: — Сейчас будем играть по-настоящему! Я в нападении, ты — в защите. Посмотрим, как ты держишься против будущего чемпиона! Он засмеялся и занял позицию, словно это была настоящая битва, а не тренировочный бой один на один. Натаниэль встал напротив, сердце билось чуть быстрее — от напряжения и чего-то нового, тёплого. Он не был уверен, что сможет, но знал точно — попробует. Потому что Кевин улыбался. Потому что Кейли махала ему рукой. Потому что на несколько драгоценных минут мир казался легче. И мяч полетел между ними. А Натаниэль с удивлением смотрел, как глаза Кевина горят, как он любит эту игру. Как он жил ею и желанием. Смотрел и чувствовал — его сердце щемило, как и тогда, при взгляде Кейли на Кевина. Он не знал, что это за чувство. Но оно ему не нравилось. Было слишком больно и горько. Впервые он познал зависть.

***

Возвращение Мэри он заметил где-то к середине игры: она сидела рядом с Кейли. Натаниэль начал всё чаще бросать взгляды в их сторону, чувствуя на себе её пристальный взгляд. Это начало сбивать его с ритма, и к концу он заметно сбавил темп. Кейли, заметив это, резко встала и рявкнула так, что Мэри вздрогнула рядом с ней: — Кевин! Он резко остановился, обернулся: — Что?! — Заканчиваем тренировку! — Что?! Да мы только начали! — возмутился он. — Ты — может, и нет, а вот Ниэль устал. Он впервые столько двигался. — Но... — Он обернулся к Натаниэлю. Тот, согнувшись, тяжело дышал, опершись руками о колени. Кевин проглотил протест и буркнул: — Ладно. Заканчиваем. Пошли, я помогу тебе. Но учти: в следующий раз пощады не жди. — Ага, — выдавил Натаниэль, не будучи уверенным, что этот «следующий раз» вообще когда-нибудь наступит. Каково же было его удивление снова оказаться на том же корте уже в следующую пятницу — теперь и с другими детьми. Натаниэль опустил взгляд на клюшку и глубоко вдохнул, прежде чем переступить порог открытой двери раздевалки. На корте уже собралась группа детей в синей форме: кто-то растягивался, кто-то бодро щёлкал клюшками, а некоторые просто разговаривали. Во второй раз в жизни он оказался на этом огромном поле, и уже не один. Внутри всё ёкнуло: смешалось волнение, небольшой страх и, вместе с тем, лёгкое предвкушение. Кейли с мамой стояла на трибунах у самого корта, улыбаясь, и махнула ему рукой: — Ниэль, сюда! Приходи скорей, — её голос звучал спокойно, но в нём сквозила твёрдость. Он направился к ней осторожным шагом, чувствуя, как взгляд окружающих краем глаза скользит по нему: «Кто это?» — спрашивали глаза сверстников. Натаниэль, сжав клюшку чуть крепче, не отвечал на их молчаливые вопросы. Однако рядом стоял Кевин: тот скрестил руки и кивнул: — Идём со мной, — прошептал он. — Я познакомлю тебя с остальными. Натаниэль последовал за ним к кругу, где ребята ждали команды тренера. Тот стоял, скрестив руки, и наблюдал за ними, проверял, все ли на месте. — Хорошо, в строй — заговорил он. — Новенький рыжий, последний в строю. Натаниэль моргнул и, немного смущённо, занял место в конце линии — он оказался самым низким. Его серые кроссовки стояли мысом ровно по линии, а под ногами — паркет. Тот же, что помнил его первое появление здесь на прошлой неделе. — Для новеньких представлюсь. Я — Эрнандес, тренер младшей лиги и «Соколов». То есть вас. Теперь ваша очередь, новенькие. Начинаем с начала строя. Натаниэль наблюдал, как несколько детей делали шаг вперёд, называли имя, возраст, класс, желаемую позицию и возвращались в строй. И когда дошла очередь до него, он, как и все, сделал шаг вперёд, но, увидев маму на трибунах, занервничал: — В-восемь лет. Нет. То есть. Натаниэль Веснински, восемь лет, третий класс, защита или нападение — он смущённо отпустил голову, чувствуя, как краснеет от стыда. Резко сделал шаг назад и вернулся в строй. — Восемь и в третьем? — заметил тренер. — Рановато же тебя отправили. Для защиты чуть маловат, но если ты шустрый и гибкий — идеально подойдёшь для нападения. Натаниэль промолчал, надеясь, что мама не заметила его ошибки. — Сегодня у нас новые упражнения, — продолжил тренер. — Разминка на скорость реакции. Два человека в центре круга: один бросает мяч, другой — блокирует. У каждого по пять минут. Затем меняемся. Кто делает меньше ошибок — получает бонусное очко на точно-метко. Натаниэль кивнул и посмотрел на мальчика, ставшего напротив: высокий, чуть выше его ростом, с номером четырнадцать. Глаза мальчика чуть жадно блеснули при виде новичка: — Готов? — тихо спросил он, и в его голосе не было ни капли злобы, скорее задор и интерес. — Готов, — выдавил Натаниэль, вспоминая каждое движение, которое показывал ему Кевин: «Держи клюшку расслаблено, но не свободно… левой рукой чуть ниже». Он перенёс взгляд на прожекторы над головой, вспомнил, как они тогда сверкали, и его ладонь почти инстинктивно потеплела от прежнего волнения. Секунды растянулись в ожидании. Мальчик медленно взмахнул клюшкой, заряжая пас к Натаниэлю. Мяч отскочил от сетки и ринулся к нему с небольшой скоростью. Нил инстинктивно поставил корпус и поднял клюшку, стараясь поймать в сетку — там, где гарантирован контроль. Первым касанием он научился проверять силу удара: клюшка слегка дёрнулась, мяч ударился в край и отскочил. — Так, неплохо, — пробормотал мальчик и кивнул. — Ещё. Он бросил второй мяч с чуть большей скоростью. Теперь Натаниэль заранее спрогнозировал траекторию: лёгкое смещение корпуса, перенос веса, и мяч был пойман уже ярче, прямо в сетку, за ним раздался одобрительный возглас тренера: — Веснински, у тебя реакция на уровне. Продолжай! В груди Натаниэля что-то подпрыгнуло: впервые не было мысли «ты должен», «ты недостаточно хорош». Были только звук удара мяча о клюшку, собственное дыхание и восторг тихой уверенности, что он может сделать это ещё раз. Когда Эрнандес скомандовал «Смена!», Натаниэль слегка отступил и присоединился к общей линии, разминая плечи. Девочка, стоявшая рядом, улыбнулась ему: — Круто получилось. — Ты хорошо держишься! — добавил её друг. Натаниэль скользнул взглядом по ребятам и перевёл его к Кевину, который стоял в начале шеренги, натянутый, как тетива лука — готовый к действию. Мальчик подмигнул ему: «Всё в порядке». Это было всё, что нужно. — А теперь… — громко раздался голос Эрнандес. — Игра на удержание мяча! Половина круга — нападающие, половина — защитники. Первая команда, кто больше раз удержит мяч и попадёт в ворота — победитель. Шум поднялся снова, ребята рассредоточились по кругу. Натаниэль встал рядом с Кевином: тот тихо шепнул ему план: — Ты будешь давить слева, я прикрываю центр. Смотри на каждый мой шаг. Мы справимся. — Ладно, — кивнул он, и в его голосе впервые звучало что-то большее, чем настороженность. Мяч оказался у них, и одновременно раздался свисток. Он мчался вправо, мальчик с четырнадцатым номером сразу же бросался в прорыв, а Натаниэль устремился вперёд к центральной линии и, чуть согнув ноги, сделал шаг вперёд, как учил Кевин: «Не заруливай назад, смотри вперёд». Противник попытался проскользнуть мимо и блокировать, но Натаниэль успел махнуть клюшкой в бок: мяч отрикошетил от стены и полетел прямо в центр, где его поймал Кевин. — Молодец! — раздался резкий окрик тренера. — Круто! — подтянулся четырнадцатый номер. Но это не имело столько же значения, как подскочившая на трибунах мама с воодушевлением и улыбкой, смотрящая на него. Сердце в груди Натаниэля замерло, а потом — как будто распахнулось: впервые он увидел радость матери за него. И ровно в тот момент, когда мяч проскочил из его клюшки в сторону ворот соперника, в тот момент, когда мама впервые радостно крикнула его имя, он ощутил, что здесь, среди людей, среди шума и света, он наконец может стать свободным. Может стать причиной гордости матери. Достойным её похвал и любви. Он знал, что мама может передумать. Что это всё может закончиться в любой день. Но сейчас он был здесь. И он выбирал шагнуть вперёд. Пусть даже только сейчас. Пусть даже только один раз. В надежде, что она посмотрит на него с любовью. А за стеной на скамейке Кейли улыбалась, скрестив руки на груди, и в её взгляде блестело тихое удовлетворение, будто она знала: для малыша Ниэля это может стать началом чего-то гораздо большего. На корте же всё ещё кипела игра: ребята бежали, бросали, блокировали — и Натаниэль, встав в самый центр, сделал глубокий вдох. Он поднял клюшку и, не торопясь, шагнул вперёд навстречу мячам. И этого было достаточно.

***

Кевин Дэй не был его другом, скорее утешением. Тем самым утешением ребёнка, лишённого всякой свободы, но всё равно отчаянно тянущего к ней руки. Но и он не был другом для Кевина. Ведь они оба искали утешение друг в друге. И пока родители Кевина разводились по обоюдному согласию, параллельно заботясь о состоянии сына, его родители отравляли друг друга и окружающих, постоянно ссорясь, но сохраняя на публике лицо «идеальной семьи». Но время, проведённое на корте, лепило пластырем каждую рану и трещину. Так продолжалось до конца младшей школы. А летом перед средней весь его мир рухнул обратно в бездну.

***

— Я думал, что моя жизнь изменилась. Что мама может мной гордиться. Что я наконец-то чего-то стою. Думал, что теперь всё хорошо. — Но она решила, что даже слишком хорошо. И вернула тебя с небес на землю. — Да, ты прав. Я долго летел вниз и больно упал. — Выключай своего депрессивного поэта. — Мне уже хочется забрать свою благодарность обратно. — Да когда хочешь. Мне она вообще нафиг не сдалась. — Ты такой мудак. Я могу продолжить? — Ты меня спрашиваешь? — Действительно. Тогда не перебивай, пока я разрываю себе сердце. Молчание. — Ну и чего молчишь? — Атмосферу нагнетаю, блин. — Вздох. — Всё началось довольно безобидно, по крайней мере для по меркам моей семьи. Она начала часто ворчать из-за моих тренировок. Перестала приходить на матчи. И стала презирать экси. Я раньше не понимал, с чем это связано, но благодаря дяде и его рассказам о прошлом у меня есть догадка. — И какая же? — Она завидовала. Не мне. Возможности. Тому, что в отличие от неё я мог заниматься и наслаждаться тем, что люблю. Возможно, вспоминая, как у неё отняли мечту, она стала злиться на меня, потому что я стремлюсь к своей. И она решила эту возможность у меня забрать.

***

«Поднялись ростки, что выросло — то выросло, окучим

Для любви надо быть не собой — нужно быть лучшим»

Екатерина Яшниковая — Хорошая.

Он вернулся домой позже обычного — с победой на лице и мокрыми вьющимися волосами. За плечами — матч, за пазухой — похвала от тренера, а на сердце — странная легкость, будто сегодня ему всё было по плечу. Он даже позволил себе немного выбежать вперёд, даже оттолкнуть защитника — впервые, смело, как Кевин. И это сработало. Гол. Чистый, точный бросок прямо в ворота. Рёв команды, рукопожатия, хриплое «молодец» от тренера Эрнандеса. Он почти бежал домой, как тогда, в детстве, с рисунками и пятёрками. Только теперь — с другим «трофеем». Он даже не высушил волосы до конца после душа — сразу же прибежал домой. Мама сидела на диване, спина ровная, ноги скрещены, руки сцеплены на коленях. Выглядела безупречно. На столе — чайник, поднос с печеньем и, как ни странно, его домашняя клюшка — подарок Кейли на первую победу. Он замер в дверях. — Натаниэль, — произнесла она ровно. — Иди сюда. Голос не был злым. Он был пустым. Это настораживало сильнее, чем крик. — Я… Привет, мам, — он почти хотел сказать про гол, но вовремя осёкся. Он почувствовал: запах опасности витает в воздухе. Как перед грозой. — Мы сегодня выиграли. Я забил… — Прекрати, — тихо, но резко. Он замолк. Прислонился к закрытой двери спиной. Его пальцы всё ещё сжимали ремешок спортивной сумки. — Я говорила тебе: ты можешь тренироваться, пока это не мешает учёбе, дому, нашему положению. Я не запрещала тебе. До сих пор. Но теперь — хватит. Он не сразу понял. — Что? — Он нахмурился. — Почему? Я же… Я делаю уроки, я не опаздываю, я убираюсь, я… — Ты начал меняться, — прервала она, и в голосе зазвенело что-то неприятное. — Стал грубым. Своевольным. У тебя нет времени ни на семью, ни на приличное поведение. И ты стал слишком много общаться с Деями. С Кейли. Имя ударило по нервам. Он выпрямился. — А что с ней? — Эта женщина разрушает свою семью ради игры. Ты хочешь быть как она? Он замер. — Я просто хочу играть, — выдавил он. — Вот именно. Ты хочешь. Ты ничего не спрашивал. Ты просто решил, что можешь. Но пока ты живёшь в этом доме, твои желания — не первостепенны. Игра — это не будущее. Это грязь. Ты в ней вымажешься, и всё, над чем я работала, станет пустым звуком. — Я… Я не собирался становиться грязным, — он говорил, запинаясь. — Я просто хотел… Хотел, чтобы ты мной гордилась. Чтобы ты хотя бы один раз… — Гордиться? — Она засмеялась. Негромко. Тихо. Но этот смех был как нож по сердцу. — Тобой? Для этого надо перестать быть разочарованием. Он выронил сумку. — Всё. С завтрашнего дня ты больше не ходишь на тренировки. Я уже всё сказала тренеру. Ты исключён. — Почему?! — выкрикнул он. Голос сорвался. Он шагнул вперёд. — Ты смеешь кричать?! — Её голос стал холодным как лёд. Она встала, подошла к столику и взяла клюшку. Поднесла к нему и резко… ударила в плечо. Резкий хлопок. Он узнал ощущение, как от тренировки, когда Кевин нечаянно задел его в игре. Только это было сильнее. Намного сильнее. Натаниэль вскрикнул от боли и упал. Он сжался, схватился за плечо и посмотрел на маму. — Всё кончено. Больше — ни игры, ни Кейли, ни Кевина. Только школа. Только дом. Только то, что ты должен делать. Он лежал на полу, дрожа от боли и страха, будто облитый ледяной водой. Только одна мысль отчаянно, стуча по черепу, рвалась наружу: «Я не верю. Это не конец. Не может быть. Она не может всё это отнять. Это было моим. Моим…» Но голос внутри был другим. Старым, знакомым: «Ты не должен. Ты не достоин. Ты — только отражение. Только разочарование. И никогда не будешь собой».

***

Но сколько было в матери вспыльчивости, столько же в нем было и упрямства. Он тайно продолжал ходить на тренировки, хоть и не участвовал в соревнованиях. Ведь даже просто быть на корте, среди таких же игроков, под светом прожекторов было для него спасением. Шансом сбежать от реальности, где он всего лишь жалкое ничтожество. Мама ловила его два раза. И каждый раз порция яда и боли была вылита на него, а на теле расцветали синяки. Третий раз стал конечной его путешествия в мире экси. Вернувшись домой после школы и тренировки, он получил странное сообщение от матери: Mum: «Вечером поговорим. Меня ты не слушаешь, посмотрим, что скажешь перед отцом» Натаниэль судорожно вздохнул, догадываясь, с чем это связано. Руки задрожали, в животе связался узел от страха. Он знал, что это конец. Отец всегда был строг, но редко поднимал руку, скорее давил психологически и редко вмешивался в их односторонние конфликты с матерью. Однако сейчас Натаниэль чувствовал, что возможно и такое. Но больше, чем удар отца, волновало то, что в его присутствии мама теряла грани допустимого. Словно с нее срывали цепи. Вечером, когда солнце зашло за горизонт, дом погрузился в полумрак. Натаниэль сидел в своей комнате, слушая, как шаги матери раздаются по коридору. Дверь открылась без стука, и она вошла, её лицо было мрачным и холодным. — Где ты был? — спросила она, не садясь, а продолжая стоять у двери. Натаниэль молчал, не зная, что сказать. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от напряжения. — Ты снова ходил на тренировки, — продолжила мама, её голос был тихим, но в нём звучала угроза. — Я... Я не мог иначе, — наконец прошептал Натаниэль, глядя в пол. Мама подошла ближе, его взгляд стал ещё более жестким. — А я что тебе говорила? — спросила она. Натаниэль глотнул, чувствуя, как страх внутри него растет. Он промолчал. — Что я тебе говорила? — повторила мама, повышая голос. — Чтобы даже думать не смел, — ответил Натаниэль, поднимая голову и встречаясь взглядом с ней. И через секунду почувствовал жгучую боль. Она ударила его по лицу. Натаниэль упал, чувствуя боль и разочарование. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с эмоциями. — Вставай, — сказала она. Когда он не сдвинулся с места, она рявкнула: — Вставай, сказала я! Натаниэль встал, но его тут же схватили за локоть и выволокли на кухню. Там был отец, который спокойно ужинал. Он не поднял и взгляда на них, продолжая есть. — Ты с первого слова не понимаешь. Даже животное сразу поняло бы. А ты нет? — Мам... — Не понимаешь?! — прервала она. — Понимаю. — Тогда почему я должна тебе повторять сотню раз? Ты уже забыл наш прошлый разговор? — Нет, — ответил он. — Нет? Не похоже, что «нет»! — Мам, мне нравится играть. Экси не мешает моим оценкам и... и всему остальному. — Ты еще пререкаешься со мной! Стал слишком смелым? Повзрослел и теперь можешь мне что-то говорить? Это всё твоя игра! Ты стал своевольным. Не ставишь ни во что мое слово. И еще говоришь, что не мешает? — Но я хочу играть! — отчаянно возразил он. — Ты не уймешься, значит. Иди принеси свою клюшку. Я знаю, что ты ее нашел. Живо сюда принеси. Натаниэль замялся, но не стал заставлять ее повторять и неуверенно вышел из кухни, направляясь за клюшкой. Взял ее и замер, сжимая рукоять. Он не понимал, почему то, что делает его таким счастливым, должно быть отнято. Когда он вернулся, мама вырвала из его рук клюшку и попыталась его разбить. — Мам! Нет! — запротестовал он, чувствуя, как в груди заныло от ее действий. Это был подарок, трофей, напоминание о первой его победе. И мама хотела его сломать. — Думаешь, можешь делать, что хочешь? Думаешь, я не знаю? — она остановилась и гневно на него посмотрела. Натаниэль не ответил. Он знал — неважно, что он скажет. — Я тебя спрашиваю! — голос резанул воздух, и прежде чем он успел даже вдохнуть, клюшка ударила по плечу — резко, вслепую, как будто она просто хотела выплеснуть злость этим ударом. Натаниэль вздрогнул, инстинктивно прикрываясь руками, но второй удар пришёлся по предплечью. Он не закричал. Только тяжело выдохнул — будто воздух выдавило из груди. Третий удар — в бедро. Острая боль паутинками расползлась по всей ноге, и он упал. Зажмурился, стиснув зубы. А клюшка четвёртым ударом врезалась в спину — и весь воздух вышибло из лёгких. Он согнулся, сжавшись, стараясь не плакать. Нельзя плакать. Только хуже будет. Стало очень тихо, только тяжелое дыхание матери и стук приборов отца. И в этой тишине он не знал, что делать с руками, с лицом, с телом. Он просто согнувшись сидел, сжимая плечо. Глаза смотрели в одну точку на полу. Молча. Мама всё ещё сжимала клюшку. На секунду казалось, что она хочет сказать что-то — оправдаться, накричать еще, выдохнуть что-то злое. Но не сказала. Лишь спросила: — Ты всё понял? — уронила клюшку где-то рядом со столом. Возле отца. Отошла на пару шагов, убрала оставленную Стефаном посуду, помыла ее. — Я спрашиваю: ты всё понял? — повторила она, сжимая полотенце, которым вытирала тарелку. Натаниэль молчал. Он не двигался, лишь взглядом следил за ее движениями. Стук приборов прекратился, и он почувствовал взгляд отца. Но всё равно не произнес ни слова. Иногда его упрямство было в молчании. — Ты меня понял? — голос матери стал громче, злее. И не голос вовсе, рёв зверя. Она перестала быть человеком. Ведь люди не могут издавать такой звук. И кто из них животное? «Оба. Если всё-таки она моя мать, а я ее сын, то оба получаемся животными», — подумал он, наблюдая, как она резким движением кидает полотенце и подходит к нему. Она взяла его волосы и потянула наверх: — Вставай! Живо вставай! Он схватился за голову там, где она тянет, и встал, левое бедро стрельнуло болью, поэтому он перенёс вес на правое. — Ты не понимаешь. Ты по-человечески не понимаешь. Я с тобой по-хорошему, а ты не понимаешь! Она отпустила волосы и схватила правую руку. — Что могу сделать, если ты не понимаешь. Если тебе сломать руку, тогда очень хорошо запомнишь этот урок. Натаниэль вздрогнул. Как для любого спортсмена, ему важно иметь здоровое тело. Особенно важна ведущая рука. — Нет, — выдохнул он и попытался вырвать руку. Она соскользнула из её влажных рук, и он уже успел обрадоваться, но мама схватила его за пальцы и сжала. Обжигающая боль заставила его еще сильнее вырываться, и тогда она согнула пальцы. Он вскрикнул и грубо вырвался, согнулся, прижав руку к груди. Он посмотрел на отца. Но тот лишь с равнодушием смотрел на происходящее. Натаниэль почувствовал, как в ушах начинает звенеть, а в глазах — расплываться. Он перевёл взгляд на мать и... На него смотрел одичавший зверь. Его дыхание участилось, а тело задрожало. — Ты посмел меня оттолкнуть? Свою мать! Ты, жалкое ничтожество, смеешь меня толкать? — она взяла его за пострадавшее плечо и стряхнула, он прикусил губу, чтобы не вскрикнуть от боли, и выдохнул. — Раньше ты бы такое не сделал. Все изменилось, когда ты пошел в этот сброд. Это всё твой экси. И ты говоришь, что мешает! Она вытолкнула его, и он ударился в кухню. — Ты будешь больше играть? Молчание. — Будешь играть? И снова молчание. Она сжала зубы, подошла к кухне, включила плиту. Схватила его за правую руку и поднесла к огню. — Будешь играть? Ты будешь больше играть? Будешь?! — Мама, нет! Перестань! Не надо! — он чувствовал жар огня, касающейся его пальцев. — Я спрашиваю: будешь?! — она подносила руку всё ближе к огню, пока он сопротивлялся. — Мама! — он извивался как мог, но чужое тело прижимало его к кухне, бросил взгляд на отца и увидел то же равнодушие. А потом... Огонь коснулся его пальцев, ему показалось, что он сошёл с ума. От боли, от происходящего. Он вскрикнул, забился в конвульсиях и заплакал: — Нет! Нет! Не буду! Мама! Это больно! Мама! Я не буду больше играть! Мама! Что было потом он помнит лишь фрагментами, где в каждой его преследовала обжигающая боль. Помнит, как отец встал и разбил его клюшку, наступив. Помнит, как плача смотрел на свои обожжённые пальцы. Помнит, что неделями не говорил ни с кем. Помнит, как наносил мазь на все синяки, ссадины, отёки и ожоги. Но не помнит разговора с Кевином, где он должен был сказать, что всё закончилось. Не помнит, как пролетело лето. Как переехала семья Кевина после развода. Пустота внутри него была звенящей. Сожалела ли она хотя бы чуточку о том, что сделала? Чувствовала вину, видя, как от сына остаётся лишь оболочка? Какое у нее было выражение лица, когда он перед ней выл от боли, плакал и кричал? Треснуло хотя бы на миг равнодушие отца? Это уже не имеет значения.

***

"Гораздо раньше знал, читал, предчувствовал, предвосхищал тебя, твои шаги

Какой тропой, какой строкою шел? Какою тайной красотой дышал?"

На краю улыбки — Торба-на-Круче

— Всё продолжилось бы также, если бы не дядя Стюарт, который решил забрать меня к себе на лето. Думаю, это были лучшие моменты из того времени. Нил хмыкнул, замолчал, посмотрел на Эндрю, наблюдающим пустым взглядом за миром внизу, и через мгновение заговорил снова: — Дядя рассказал, что она не хотела этой свадьбы. И из-за желания родителей отправить её в медицинский университет ей пришлось забыть о своей мечте стать дизайнером. Пытаясь звучать равнодушно, он ровным голосом добавил: — Это звучит как оправдание её действий, но поэтому она и пытается забрать у меня мою. — Это и есть оправдание, — сказал, как отрезал. — Я не хочу её оправдать, но... — Не надо, — перебил его Эндрю. — Если ты не мазохист, то не будешь продолжать эту мысль. Не убеждай меня в том, что твоя голова действительно пустая. — Ты злишься? — спросил Нил. — Пусть сначала воспитают из себя людей, — безразлично сказал Эндрю вместо ответа, продолжая смотреть пустым взглядом на здания внизу. Его пальцы слегка дрожали, но в следующую секунду он сжал их с такой силой, что они побелели. — А потом думают о том, как родить кого-то и воспитывать его. Нил был согласен с Эндрю. Он часто был с ним согласен — многие их мысли и мнения совпадали. Тем временем Эндрю продолжил: — В погоне за «должен» и «так надо» они забывают, что есть ответ «нет», так и получается — дети рожают детей. Для них их чадо — игрушка, живая кукла, в которую в детстве они не успели наиграться. Играя и воспитывая эту куклу, они забывают про свою роль, про свою фальшивую игру, все огрехи которой они закрывают одним: «я твоя мать, я лучше знаю». Они перестают быть людьми, становятся чем-то неясным под названием «мы твои родители». В таких семьях дети перестают быть людьми. Они изначально ими не были. Он неотрывно смотрел вниз, сжимая кулаки, а сигарета в пальцах уже дотлела до фильтра. Эндрю бросил её и резкими движениями подрагивающих пальцев достал другую и зажёг. Нил больше не мог за этим наблюдать: — Эндрю, может спустимся? — Нет, — ответил Эндрю холодным, безэмоциональным голосом. Таким, каким он ещё никогда не слышал рядом от него рядом с ним. Это упрямство перед ним, самим собой и высотой натолкнуло его на одну мысль. Эндрю пытается перекрыть бурлящий внутри него гнев страхом. Сколько же злости в нем должно быть, что для её контроля он отдаётся другому сильнейшему чувству. Больше спуститься он не предлагал.

***

— Проблемы с именем у тебя с детства, — голос Эндрю прервал тишину неожиданно. Нил не понял подвоха, потому удивлённо посмотрел на него: — С чего ты решил? — Ниэль? Серьёзно? У тебя никакой фантазии. Нил фыркнул и пожал плечами: — Меня всё устраивает. — Больше похоже на то, что ты всеми силами цепляешься за прошлое. И за того мелкого себя экси-наркомана из детства. Нил замер. Он смотрел вниз, не смея поднимать взгляд на Эндрю. Понимая, что если он встретится с ним глазами, то выложит всё свое нутро одним взглядом. Чувствовал, как Эндрю на него смотрел, и ощущал себя нагим перед ним. — Это было слишком прямолинейно. — Не вижу смысла ходить вокруг да около. Ты и сам прекрасно знаешь. Просто не хочешь принимать. — Не будь так жесток. Я минутами ранее свою душу раскрыл перед тобой. — Если бы ты был таким нежным и ранимым, то не сидел сейчас здесь. Нил тяжело вздохнул, принимая поражение. — Ты прав, я цепляюсь за прошлое. Дозволен? — Нет. — Теперь уже я тебя толкну вниз. — Ты знаешь исход этого действия. Мы полетим вместе. — Мы в любом случае полетим вместе, — Нил закатил глаза. — Не будь таким драматичным, Абрам. — Мы ещё не выяснили, кто из нас более драматичен, чтобы... Погоди. Что ты сказал? — Ты всё прекрасно слышал. — Повтори. — Я не повторяюсь. — Эндрю, блядь. Нил увидел едва заметную улыбку Эндрю и проглотил свои возмущения, он с шумом упал спиной в траву и пробубнил: — Ты не можешь назвать меня каким-то случайным именем и замолчать. Не будь как бабули, путающие имена своих внуков из-за того, что слишком долго их не видели. — Абрам. Это было не выполнение его просьбы повторить, а предубеждение, что ещё одно слово и его действительно вытолкнут вниз. Имя прозвучало холодно, хлестко и так эмоционально, что Нил замер. А потом засмеялся. Негромко, но искренне и свободно. — Ты ужасен. Где ты достал это имя? — Не имеет значения. Нил достал телефон и начал печатать в интернете значение имени. Эндрю, заметив это, спросил: — Что ты делаешь? — Проверяю, не назвал ли ты меня в честь какого-то мерзкого старикана или чьей-то жалкой ящерицы. Эндрю посмотрел на него не впечатлённым взглядом, сделал затяжку, наклонился к Нилу и выдохнул дым прямо в лицо. — Твою мать, Эндрю, — кашлянул тот, махая рукой перед собой. — Что за детские игры. И ты говоришь, что я драматичен. Эндрю, как ни в чем не бывало, вернулся на своё место и продолжил курить, пока сердце Нила стучало как ненормальное и чуть не вылезло из него через глотку. Нил чувствовал, как красные пятна внутреннего жара расцветают на его лице, отвернулся от Эндрю на другую сторону и упрямо продолжил искать значение имени. Несмотря на капризы Эндрю и своего сердца. — «Возвышенный отец»? Ты надо мной издеваешься? Почему ты выбрал имя библейского персонажа? — Я не смотрел на значение. Пришло в голову — сказал. — Признай, ты просто хотел иронии. Эндрю лишь слабо пожал плечами, не отрицая и не соглашаясь. Нил раздражённо вздохнул: — Ладно, плевать. Называй как хочешь, — сдался он слишком быстро. — Но я всё равно буду и «Нилом». — Не важно, какое у тебя имя. Ты — это ты. Нил удивлённо привстал на локтях и посмотрел на него. — Так что, Абрам, намотай сопли на кулак, спускайся и успокой эту бешеную тревожную стаю, — продолжил Эндрю. — Твои няньки-охраники действуют мне на нервы. Когда Нил вскочил в поисках телефона, он встал, схватил его рукав, сложил в руки то, что он искал, и предупредил: — Хоть одно упоминание твоей вины в этом, и ты пойдёшь к ним один. Никто не будет спасать тебя от их голодного интереса. Тот замер, похлопал глазами и согласился. — Тогда пошли, — Эндрю потянул его за собой, всё держа за тот же рукав. Он не стал спорить и позволил себя вести. На небе солнце готовилось отпуститься за горизонт, пока ветер продолжал гонять облака. Трава и цветы под ногами поддатливо расходились по сторонам при каждом осторожном шаге. Глядя на бледные пальцы, сомкнутые на ткани толстовки, Нил подумал: «Кажется, он мне нравится». И его желание поцеловать Эндрю приобретало смысл.

***

К воротам школы они подходили молча. Эндрю всё ещё держал Нила за рукав — крепко, будто, если отпустит, то он сбежит. Но Нил не вырывался. Не хотел. В груди было пусто — не больно, не тревожно, просто… спокойно. Как будто всё, что можно было почувствовать, он уже пережил. Как будто внутри него погасли огни, оставив только тёплые угли. Рядом с Эндрю всегда было так. Шторм улёгся, пожар потушен, ливень утих. Лишь осталось в спокойствии проверить обломки минувшей катастрофы. Когда они вышли из-за поворота, впереди показались знакомые силуэты: Дэн, Элисон, Мэтт, Рене, Ники и Аарон — все ждали у ворот, переговариваясь между собой. Кевина рядом не было. Возможно, он ушёл первым. Возможно — просто держался в стороне. Они заметили их почти одновременно. Первой вскинула голову Рене, её лицо просветлело. За ней — Мэтт, чьё напряжение сразу ушло с плеч. Дэн выдохнула, будто сдерживала дыхание всё это время. Элисон что-то пробурчала — скорее всего, «живой, и ладно». Никто не бросился к нему с расспросами, никто не начал паниковать. Они просто... стояли. Ждали. Нил замедлил шаг. Он чувствовал, как его ноги словно налились свинцом. Плечи опустились. Голова чуть поникла. Вина перед ними начала зарождаться, но — взгляд на Эндрю, и он вспомнил его угрозу. Выдохнул. — Успокоился? — спросил тот, не глядя на него, но почувствовав взгляд. Словно мог читать его мысли. Нил кивнул. Просто кивнул. Не потому, что не мог говорить, а потому, что слов не нужно было. — Тогда пойдём. Им хватит и такого тебя. Он отпустил его рукав. И Нил пошёл вперёд. Он приближался медленно. И казалось, что каждый шаг тяжелеет. Ники не выдержал. — Я думал, мы тебя уже не найдём, — бросил он торопливо. — Или что ты опять ушёл в закат со всеми своими экзистенциальными заморочками. Серьёзно, ты когда-нибудь объяснишь, как у тебя хватает энергии столько страдать? — Не сегодня, Ники, — отозвался Эндрю без тени эмоций. — Не сегодня, да... — смягчился тот, отступая на шаг. Аарон скрестил руки на груди и просто сказал: — Рад, что не умер. Хотя и в реанимации был бы не сюрприз. — Аарон, — одёрнула его Дэн, но без злости. И сама шагнула ближе. Осторожно, чуть наклонив голову: — Всё нормально? Нил не сразу ответил. Сначала — вдохнул. Глубоко. Воздух был тёплым, вечерним. Таким, каким должен быть после слишком долгого дня. — Все в порядке, — только и сказал он. Но тут уже почувствовал тычок в бок от Эндрю и тяжелый вздох от Дэн. — Я же говорила, — усмехнулась Элисон и протянула руки. — Гоните деньги, неудачники. Нил удивлённо смотрел, как Дэн и Мэтт с несчастными лицами положили в её ладонь купюры. — Как вы умудряетесь из всего делать повод для ставок? — спросил он. Элисон пожала плечами и спрятала деньги в кошелёк: — Я ставила на то, что ты в любом случае скажешь, что в порядке. Они — на то, что ты будешь чуть честен, раз Эндрю с тобой. — Как вообще можно было ставить на то, что Нил ответит иначе, — засмеялся Ники, за что получил локтем под дых от Дэн. — А теперь честно. Как ты? Скажешь, что в порядке — неделю будешь ходить с Элисон по магазинам. — Как можно ходить по магазинам каждый день? — спросил он с сомнением. — Ты во мне сомневаешься? — Элисон прищурилась. — Ни в коем случае. — И так. Как ты? — спросила снова Дэн. — Я в п... — Нил запнулся, сделал вдох. — Я устал. — Тогда домой, — твёрдо сказала она. — Все. Пошли. Никто не спорил. Элисон схватила Ники за капюшон, Аарон закатил глаза, но всё равно пошёл первым. Мэтт медленно шагал рядом с Рене и Дэн, кидая взгляды через плечо. А он с Эндрю бесшумно следовал за ними. И никто не лез с вопросами. Возможно, Эндрю их предупредил, возможно, Рене посодействовала, а возможно, они сами решили не напирать. Но, чтобы это ни было, он был благодарен. Он сейчас слишком устал.