Наррация нашей любви

Сознание принципиально отказывалось принять и в последствии обдумать хотя бы что-то из услышанного, произошедшего и ставшего в итоге фактом. Он чувствует, как руки сковало волнение и страх, как царапины от падения на внутренней стороне ладони неприятно саднили, не знает, что дальше делать и как реагировать, пальцы будто окаменели, отчего такое действие, как — напечатать короткое сообщение, превращалось в трудную задачу. Дышит через раз, ожидая ответа от Вики. Вы 22:03 Нам срочно надо поговорить, ты же дома? Я приеду. Весьма спорную реакцию на это он получает лишь тогда, когда машина такси уже отъезжает от дома, в прочем, она ему была и не нужна, ведь этот диалог был ему настолько необходим, что состоялся бы любом случае. Парень набирает ответ Мире, ведь девушка писала и звонила уже не один раз. Вы 22:13 Извини, что не отвечал, я потом все объясню, не волнуйся, мы просто поговорили о той давней встрече с Никитой у шараги, глупо получилось, но это по сути не связано с ним. Он хмурится, еще раз перечитывая написанное и пытаясь понять, достаточно ли это правдоподобно звучало, но разум все еще отказывался совершать хоть какие-то потуги, чтобы проводить примитивные логические цепочки. Антон бесцеремонно проходит на середину коридора, преодолевая это расстояние двумя шагами и разворачиваясь к женщине, что сейчас медленно прикрывала за ним дверь, что-то сонно бормоча под нос. — Я так и не поняла, что ты от меня хочешь, — укоризненно прерывает она тишину, явно не радуясь тому, что в заслуженный выходной у нее отняли время, которое можно было потратить на сон. — Подтверждение тому, что моего ненастоящего отца убили, а настоящего зовут Андрей, — лицо Вики вмиг вытягивается, она совершает пару тщетных попыток что-то ответить, но в итоге лишь беззвучно, словно рыба, открывает рот. — И если не сложно, то объяснения тому, почему я этого не знал. — Какого, — выдавливает из себя женщина и слегка пятится назад, упираясь лопатками в дверь. — Тебе Оля рассказала? — Нет, сам Андрей, — он бегает глазами по уютно обставленному коридору, натыкаясь, то на весьма нелепую картину в деревянной раме, то на белые, похожие на те, что выдают в гостиницах, тапочки, то на красные островатые ногти женщины, думая о том, зачем затеял все это, уже зная всю правду, но безусловно не сомневаясь в подобном решение, ведь довольно многое уже слишком давно рвалось наружу. — Я жду объяснений. — От меня? Что я могу тебе сказать, если ты уже все знаешь? — она была все еще растерянна, несуразно скрещивая руки и качая головой, но явно быстро и профессионально переключилась на режим нападения, делая пару шагов вперед. — Что ты можешь мне сказать, блять? Может то, почему я все это время ничего не знал? Или то, почему убийство отца тебя так мало удивляет? — Я уже достаточно наволновалась, когда все это происходило, Антон, во-первых, когда до меня дошли угрозы в сторону Саши, я сразу попросила тебя поехать к нему, во-вторых, пыталась убедить Олю отбросить гордость и отдать флешку, но ничего из этого не помогло, и лишь когда он умер, она наплевала на эту ебаную флешку, отдав ее тебе, — женщина вспыхнула слишком быстро, не терпя возмущений в свою сторону, тон больше не имел сомнения, а сонливость бесследно покинула тело. — Это убийство, Вик, ты оставила это просто так! — Что ты, блять, хочешь услышать от меня? Я сделала все, что могла, Оля бы даже слушать не стала о суде, она ненавидит Андрея намного больше, чем желает справедливости, если желает вообще, в таком состоянии для нее вообще ничего не имело смысла или ты думаешь, что засудить такого человека будет легкой задачей? — Я думаю о том, что все, что я делал было зря! — он срывается на крик. Все это время он открыто издевался над своими чувствами, иронизировал их и обесценивал, и ради чего, чтобы не разочаровывать людей вокруг? Но чувствуя сейчас, как злость открыто вырывалась клочьями наружу, понимает, что наконец дал всему этому свободу. — Если мне прилетало по ебалу ради того, чтобы в итоге ничего не изменилось, а эта чертова флешка оказалась у Андрея только тогда, когда он уже убил отца, то это все было зря! — Да что ты говоришь?! Ты помогал матери, от нее бы не отстали до тех пор, пока бы она ее не отдала! — она агрессивно и прерывисто дышит, отчего отчетливо видно, как ноздри каждый раз раздуваются. — Да плевать я хотел на ее проблемы, это все меня не касается! — с каждым новым ответом голос становился все громче, он сейчас открыто соврал. Бесспорно, именно такое отношение ко всему он бы и хотел иметь, но разве совесть позволит? — А что вообще тогда тебя должно касаться? Или отмалчиваться в сторонке для тебя норма? — Как раз-таки для тебя это стало нормой, ведь все это время во всем этом дерьме участвую только я, ведь я сижу с матерью, я встречался с Никитой, я получал за вас! И при этом ни черта не понимал, за что именно, почему нельзя было мне рассказать? — Антон, это бы ничего не изменило, хватит драматизировать. — Да! Я знаю, что нихуя бы не изменилось, но ты могла хотя бы, блять, из какого-то банального сочувствия посвятить меня или я не заслуживаю знать, из-за чего вся моя жизнь превратилась в дерьмо? Почему я молча должен все принимать? — голос срывается, Вика лишь разочарованно и, кажется, брезгливо качает головой, отворачиваясь к зеркалу. Он больше не в силах себя сдерживать, все накопленное когда-то внутри сейчас беспрерывным потоком лилось наружу, определенно, это был скрытый уголок с надеждой, в котором он верил, что его наконец поймут или хотя бы услышат, так что дал себе право первый и последний раз прекратить сдерживать себя. — Можешь хотя бы мне в лицо посмотреть?! Я уже устал терпеть этот пиздец, Вика, почему, блять, просто почему я каждый раз должен участвовать в чем-то, чего совсем не понимаю? Ты думаешь, что это легко? Думаешь, я давно смирился с тем, что мой отец погиб, а собственная мать не считает за человека? — наверное, имей он возможность выразить или хотя бы испытать в то время гнев по отношению к этим людям, то сейчас все было бы куда проще, но разве мог он потерять эту возможность обратить на себя внимание матери, показать отсутствие изъянов в виде злобы, недоверчивости и страха, едва ли. Поэтому пришлось убить в себе ту часть, в которой они скрывались, чтобы приблизиться или хотя бы создать иллюзию того, что они друг другу кто-то, он искренне не понимал, что произошло, когда открылась правда на то, что этой связи не было никогда. — Мне банально обидно, что никто здесь не видит во мне хотя бы малейшей ценности, даже ты со своим фальшивым беспокойством, сначала строишь из себя саму невинность, а потом просишь о разной хуйне, не спрашивая о том, хочу ли этого я! — Что значит хочешь или не хочешь? Это твоя обязанность, и я никого из себя не строю, я говорю о том, что ты должен сделать, если в тебе остались отголоски совести, и если для тебя жизнь твоей матери — это хуйня, то стоит поискать проблему в себе, а не в нас, не думаешь? — Почему, стоит мне хоть раз выбрать себя, то ты сбрасываешь на меня все грехи сразу? — Последнее время ты только и делаешь, что выбираешь себя. — Конечно, и моя ошибка в том, что я не делал этого раньше, — хриплый голос больше не срывался на крик, кажется, все подходило к осознанию того, что все его надежды на этот диалог априори были пустыми, только вот агрессия из-за этого нарастала все больше, только теперь на себя. — Главная ошибка была в том, что тебя родили, Антон, ведь ты стал живым напоминанием ее самого страшного кошмара. И это целиком и полностью ошибка Саши, ведь он не мог иметь детей, а узнав про изнасилование и беременность, уговорил оставить тебя из-за своих ебаных принципов, даже имя подобрал сразу же, — она сжимает челюсти, прожигая его взглядом. — Теперь ты понимаешь, что все это заслуживал? Или эта правда для тебя слишком неприятная? — он застывает с еле заметной и глупой улыбкой на лице, растерявшись на пару секунд, непонимающе хлопает глазами, не знает, что делать и говорить. Вроде как, этот диалог подошел к логическому концу, так что не один вопрос больше не требовался. Но они крутились в его голове сотнями, настолько банальные и дефектные, что он точно не один не озвучит. Почему я, почему так, зачем, за что и сколько еще это будет длиться? Хотя в целом, если никому здесь это не важно, то он тоже постарается не придавать ситуации значение, снова боится своей реакции и снова перенимает ее у других. К счастью, он больше не волнуется из-за того, что ожидания могут не оправдаться, выдыхает наконец весь воздух, опуская напряженные и слегка дрожащие все это время плечи. Только теперь он не может понять, почему кровь все еще бешено пульсирует в висках, а грудная клетка наполняется ноющей болью, видимо, от неожиданности такого завершения. Он ведь знал, прекрасно знал, что ее мнение именно таково, ведь это далеко не откровение, не новость, это не страшный секрет, что не должен был сорваться с уст, нужно было лишь немого злости, пару оборотов и правда показывалась во всей красе. Нет, это не тайна, это давно пылящийся в разуме банальный факт, но это все так же больно. Злило лишь то, что он не терял надежды до самого конца. Оно того не стоит. Не ведись на это. Ошибочность своего выбора, а именно — приехать сюда, настолько его раздражала, что этот гнев бурлил внутри, покидая края и заполняя все вокруг. На что, черт возьми, он надеялся, если это заведомо один и тот же финал, укоренившийся, давно затвердевший и не подлежащий даже минимальным изменениям. Взгляды, мнения и приоритеты человека, для которого сейчас этот диалог до раздражения постыл, имеет в своем арсенале лишь несколько фигур и этот набор никогда не потерпит правки. — Ну и иди нахуй тогда вместе с матерью и со своими ебучими просьбами помощи. — он направляется к двери, не замечая округлившиеся от непонимания глаза Вики, ожидаемого раскаяния не последовало, так что ее надежды тоже сейчас разбились в дребезги. Он быстро преодолевает ступени, вылетая на улицу и вдыхая полной грудью, ведь воздух внутри бетонных стен казался сейчас особенно тяжелым, а маршрут строится прямым ходом к разноцветной неоновой вывеске круглосуточного алкомаркета. Пустота все сильнее разрасталась, в целом, наверное, первое время так и должно быть, все же он отпустил то, что занимало долгое время одно из важнейших мест в его сердце. Нет, конечно, еще долго не избавиться от всех вытекающих привычек, по типу эмпатии к подлецам, но устойчивого места внутри это точно больше не имело. Как будто та самая любимая, хотя такая она скорее из-за того, что единственная, чашка, вдруг неисправимо разбивается на маленькие осколки, точнее, ты это наконец замечаешь. И если заметить — это одно, то принять плачевный факт совершенно другое. Так что справившись с первым, он профессионально игнорировал второе, пока надежда шептала: так чашка даже красивее, теперь я могу наглядно узнать, сколько там содержимого — то, что там лишь пару капель яда, было и так очевидно, но в этом случае снова требовалось принятие, — некоторые и вовсе пьют с ладоней или, может, собрать осколки вместе и попросить их снова стать чашкой и, наконец, так практичнее, мало ли для чего могут пригодится эти острые осколки. Весьма абсурдно осознавать, что все, на что способны куски стекла — это впиться в твои маленькие, вечно пытающиеся собрать неподлежащее исцелению, пальчики, только тогда, когда на пол капают багровые капельки закономерного, но неожиданного для затуманенного разума, разочарования. Легко потерять себя, если вовремя не переосмыслить ситуацию. Или же узнать в итоге, что те самые места, такие как — Атлантида, Нетландия, Земноморье, Поссилтум, Шир, Лапута, что ты с надеждой искал на картах, оказались выдумкой и не более, так что это не ты недостаточно стараешься, бегая глазками по бумаге и цепляясь за каждое название — что уж там, в ход шли и такие вещи, как лупа или на случай секретных материалов даже ультрафиолет, — но нет, тебе просто-напросто наврали, чтобы отвлекся лишний раз и не задавал докучающих вопросов. Он чувствует жужжание телефона в кармане, так что достает тот, видя новые сообщения от Миры, но сразу про них забывает, заходя в диалог с Арсением, что написал ему еще пол часа назад, читая и сразу болезненно улыбаясь. Попов 23:23 Кто-то мне говорил, что в 11 приедет. Если вы там выпили, и ты не можешь передвигать конечностями, то я могу заехать) Вы 23:56 Слушай, прости, пожалуйста, но я сегодня у Миры останусь. Он не хотел сейчас ехать к Арсению, а точнее, не хотел показываться ему на глаза в таком состоянии, вид был слишком потрепанный, голова уже заметно захмелевшая, а из желаний только одно — немного забыться. Конечно, он сейчас желал утонуть в его теплых объятьях, но не смотря на их отсутствие, вовсе не чувствовал себя одиноко, наоборот, одна лишь мысль об этом человеке дарила спокойствие, так что он переживет это наедине с самим собой, а чтобы вытолкнуть все лишнее, хотя, точнее говоря, заткнуть на время, на помощь приходят такие суррогаты, как алкоголь и никотин. Он все еще не мог себя пересилить, думая, что нет нужды впутывать того, кого никогда не хочется лишний раз расстраивать такими мелочами. Вторая банка крепкого коктейля опустошается, а третья с характерным шипением открывается, когда на его телефон начинает кто-то звонить, а увидев на экране фотографию мужчины, Антону все же не хватает смелости ответить, так что, когда вызов прерывается, он заходит в диалог. Попов 23:58 Ладно, но у тебя все хорошо? Обычно, когда ты извиняешься, это значит, что что-то не так. *пересланное сообщение от Мира 00:03* Здравствуйте, извините, что так поздно пишу, но Антон же у Вас? Он просто мне не отвечает, я волнуюсь. Попов 00:05 Так, и где ты ходишь? Еще и на звонки не отвечаешь. Волна вполне заслуженных угрызений совести не заставляет себя долго ждать, прихватив вместе с собой жгучий стыд, он перепроверяет свое сообщение по несколько раз, прежде чем отправить, чтобы опечатки не выдали в нем нетрезвость. Вы 00:12 Мне надо было заехать к тете, все хорошо, не волнуйся, уже поздно, думаю, я у нее останусь. Попов 00:12 Антон, не нужны мне твои хорошо, ответь на звонок. Я не отстану. — Да неужели, я смог до тебя дозвониться, — парень мычит в знак согласия, прикусывая и без того вымученные ранее губы. — Так что случилось такого, что тебе снова соврать пришлось? — мужчина с облегчением выдыхает, явно сбавив обороты нарастающего до этого волнения, все же парень хотя бы ответил ему, пока Антон наоборот, набирает побольше воздуха, стараясь сконцентрироваться на четкости своей речи. — Извини, — он замолкает, сразу понимая, что произношение его выдаст, не то чтобы это было до ужаса очевидно, просто Арсений слишком хорошо знал его привычное состояние. — Так, ладно, ты же не думаешь, что мне этого хватит? — недоверчиво протягивает он. — Ничего не случилось, надо было заехать к тете и все, — парень жмурит глаза, ведь предвиденный ответ уже крутился в голове. — Ты пьяный, — толи в виде вопроса, толи в виде признанного факта произносит мужчина, снова шумно выдыхая, только на этот раз с разочарованием. — Антон, давай честно, где ты и что случилось? — У тети, — он выбрасывает недопитую банку в мусорку, хотелось спать, забыть услышанное ранее и не врать Арсению, но ничего из этого сейчас не осуществится. — У нее прямо по квартире машины гоняют и ветер дует? — он начинал раздражаться, нетерпеливо сопя в трубку, настолько неприкрытая ложь попадала по самым уязвимым местам. — С кем ты? — Один. — Я приеду, скажи уже наконец, где ты сейчас, я же не успокоюсь. — Не надо, Арс, я сам сейчас приеду, не волнуйся, пожалуйста, все правда хорошо, — он оправдывается еще некоторое время, пока не доходит до автобусной остановки и пока мужчина окончательно не согласится остаться дома. Время пролетало мимо него, впрочем, как и все остальное. Машины носились по дороге с рычащим звуком, водители все сильнее нажимали на газ, обгоняя грузовые автомобили и автобусы, сверкая красными и оранжевыми фарами. Снегопад закончился, он этого не заметил, как снежинки одна за другой уменьшали свое количество, пока не прекратили свой ход. Он был не настолько пьян, чтобы не осознавать, но настолько пьян, чтобы игнорировать, поэтому это все просто протекало сквозь него. Кончено алкоголь не играл здесь настолько значимой роли, насколько человек, что сейчас ждал его дома — не спал, сидел и смотрел на часы, писал сообщения. Парень так сильно ценил это, что сейчас наворачивались слезы. Необходимо ли ему это было? Конечно, но дело не в этом, просто с каждым разом парень все больше убеждался, что этого не достоин. Но он не хочет разочаровывать его и делать напрасными все его усилия. Он был уже в автобусе, не особо понимал, как оказался там, вроде только что стоял на остановке, а ветер заставлял еле держаться на ногах его и без того неустойчивое и захмелевшее тело, хотя ватные ноги помнят, как споткнулись пару раз на пути к свободным сиденьям. Ехать еще долго, но Антон знал, что не заметит этого времени, потому что все растворялось вместе с окружающими его силуэтами людей. Старался четко осознавать все вокруг, лишь бы мужчина не увидел этот затуманенный взгляд, но каждый раз впадал в себя. Его обязательно остановят и удержат на поверхности, парень был уверен, только сомневался в том, заслуживает ли такого отношения. Кажется, уже прошла половина пути, он этого все же не заметил и не мог, как бы не хотел. Слезы все сильнее накапливались в глазах, а как только он прикрыл тяжелые веки, то полились по щекам, теперь он точно не сможет их контролировать — парень каждый раз удивлялся тому, как эмоции, связанные с мужчиной или вызванные им, отличаются от всех других, ведь взять над ними контроль было практически невозможно, — но главное убрать подобную слабость перед тем, как случится встреча с Арсением, мужчина не должен этого видеть. Тогда сразу же распознает его ложь, которая произносилась каждый чертов раз. Он же любил говорить ему о своей любви, глядя прямо в глаза, с восхищением, еле слышным придыханием, чтобы после каждого слова замирало сердце, а по окончанию начинало биться как бешенное, а вот Арсению такие пути было сложно рассматривать, но зато он показывал свою любовь всеми возможными способами, так, что все было предельно понятно и без слов. Выражая ее легкими прикосновениями к руке, объятьями, после которых тепло заполняло все тело, да так, что можно было вмиг забыть кто ты и где находишься, чувственными и нежными поцелуями, от которых миллионы сумасшедших мурашек начинают бегать по коже, чутким наблюдением за мелочами, пониманием и стремлением понять, и, конечно, заботой, которой оба хотели наделить друг друга до краев, пусть даже она и была не всегда необходима, но разве можно подобные шансы проигнорировать, едва ли. Антон всегда думал, что полное доверие, что образуется без всяких сомнений и внутренних споров, ему не удастся человеку когда-либо подарить, что это постыдно и, более того, бессмысленно. Он так считал даже тогда, когда на своем пути встретил полное исключение всех своих устоев, только теперь проблема приняла другие обороты, ведь как найти в себе силы, чтобы человеку, желание видеть постоянную улыбку которого заполняло тебя целиком, вылить имеющиеся внутри проблемы. Даже если те являлись не кишащими в голове тараканами, а вполне себе серьезными внешними раздражителями, что уверенно становились константами в жизни. Безумно сложно, ведь так и хочется перебороть все это в одиночку, не портить, оставить идеальным и лишенным подобных моментов. Конечно, весьма абсурдно и самонадеянно считать, что благополучие в паре и счастье второй половины зависит исключительно от его способности скрывать свои недостатки. Хотя изъяны Арсения — так мужчина их провозглашал во время разговоров — он иногда не мог и в упор увидеть, так что такие вещи, как нетерпеливость к некоторым вещам, жажда внимания от парня или же обычная вредность, даже если и были когда-то замечены, то все равно не принимались Антоном как минусы. Он еще несколько минут стоял рядом с дверью подъезда, припрыгивая на месте в надежде, что так он быстрее отрезвеет, но после очередного звонка все же пришлось направиться домой. Слишком рано, ему бы не помешали еще хотя бы пару минут на холоде, ведь парень отчетливо осознавал, что тело до сих пор находится в неконтролируемом для него расслаблении, в прочем, как и разум. — Аллилуйя! — с явно наигранной радостью восклицает мужчина, закрывая за Антоном дверь, было предельно ясно, что он в настолько отвратительном настроении, что даже привычная в подобных ситуациях непринужденность давалась ему с трудом. Когда парень стягивает верхнюю одежду, Арсений встает прямо перед ним, обхватывая лицо руками и устанавливая зрительный контакт, замечает на щеках уже засохшие дорожки слез. — Антон, — он глубоко вдыхает, тщательно обдумывая каждое слово, ведь прекрасно помнит, что послужило причиной напиться у парня в прошлый раз. — Арс, я сначала в душ схожу, а потом все расскажу, — он накрывает ладонь мужчины своей, чтобы убрать ее, от чего Арсений непонимающе хмурится, перехватывая чужую руку в районе кисти и поворачивая к себе внутренней стороной ладони. — Это ты когда успел? — в голосе больше нельзя было уловить какое-либо негодование, лишь волнение. Антон ничего не отвечал, сам не понимая, почему, казалось, что рот просто-напросто заклеили, пока сердце все быстрее начинало биться в груди, а паранойя удобно устроилась на его плече, проговаривая в ухо своим режущем слух голоском все новые беспочвенные причины бояться: тебя раскроют, у тебя куча изъянов и проблем, ты мерзкий лжец. Арсений отчетливо увидел появившуюся растерянность в выражении лица, так что не стал пока продолжать этот диалог. — Пойдем в ванну. — Я упал на льду и ободрал руки, — наконец выдавливает он из себя, усаживаясь на край ванны. — Так, допустим, а почему врал, что остался у Миры? — смачивая вату в перекиси, спрашивает мужчина, встав лицом к раковине. — Чтобы ты не надумал лишнего, — он понимал, что подобная отговорка отвратительна, но в захмелевший разум все еще не приходило ничего достойнее, а теплая температура в квартире только усугубляла ситуацию. — Я не надумаю лишнего, если ты просто расскажешь мне все на чистоту, разве нет? — уже с недовольством продолжает он, на что Антон неуклюже встает, подходя к мужчине и разворачивая к себе. — Арс, правда в том, что все у меня отлично, с чего ты взял, что у меня обязательно должны быть проблемы? — на его лице появляется заигрывающая ухмылка, парень тянется к шее напротив, оставляя пару нежных и хаотичных поцелуев на бархатной коже и приподнимая край футболки, забирается холодными ладонями под нее, поглаживая пальцами торс. — Может, не будешь тогда убегать от ответа? — голос был все мрачнее, он уводит в сторону взгляд, понимая, что его пытаются банально отвлечь, так же, как и ранее, когда он заводил разговоры о работе Антона, о его состоянии или о том, что он должен быть бережнее к себе. — Я не убегаю, просто ты придаешь этому слишком большее значение, со мной ничего не случилось, — тараторит он отточено, попутно оставляя поцелуи на ключицах, прикусывая кожу, а затем поднимая голову чуть выше и проводя языком по мочке уха, не останавливаясь, практически не дыша. Ведь ты становишься куда приятнее, когда заставляешь желать, а не жалеть, разве нет? Он считал именно так, подобные слова набатом стучали в голове. — Все, хватит, — холодно отрезает он, но не увидев на свои слова должной реакции, хватает парня за руку, когда тот начинает спускаться все ниже. — Антон! — юноша неприятно корчится, но уже через секунду возвращает былое выражение лица, царапины стали саднить сильнее. Понимая причину подобной реакции, Арсений резко отдергивает руку, растерянно моргая. — Неприятно, — еле слышно шипит он, рассматривая плитку под ногами. — А врать каждый раз тебе приятно? — вырывается у него, от чего Антон тут же переводит взгляд на мужчину, тело за считанные секунды принимает на себя сначала ступор, а потом волну прожигающих иголок до самых кончиков пальцев. Арсений сжимает и разжимает кулаки, а затем впивается ладонями в края раковины, не отводя от парня разочарованного взгляда. — Я не заслуживаю знать? — говорит он почти шепотом, а затем качая головой, возвращает голосу былой тон. — Ты так отвлечься пытаешься? Я просто не понимаю, почему нельзя обсудить? — Антон молчит, чувствуя, что желчь все сильнее подступает к горлу, а наблюдая на себе сейчас этот полный отчаяния взгляд, все внутри до тошноты сворачивается в узел от ненависти к себе. Он пытается что-то сказать в ответ, но сразу тяжело сглатывает. — Мне этого мало, понимаешь? Я хочу быть намного ближе, Антон, даже если это сейчас звучит эгоистично, но я хочу быть для тебя ближе всех остальных. — он постоянно выпрямляет пальцы, затем снова впиваясь ими в раковину. — Ты постоянно спрашиваешь у меня обо всем на свете, и я всегда честно рассказываю, если что-то не так, и не важно мелочь это или серьезная проблема, стоит тебе только узнать, так ты уже оказываешься на пол пути к ее решению. Если я не в настроении, что ты делаешь? Да все, что только можно! Ты сходишь в магазин, купишь все, что я люблю, скачаешь фильм, почитаешь мне и не успокоишься, пока все не станет хорошо! Так почему мне ты не позволяешь увидеть хотя бы часть тех сложностей, что переживаешь? — парень видит, как голубые глаза стали поблескивать, все сильнее наполняясь слезами, из-за чего начинает все сильнее кусать щеки изнутри, вовсе теряя контроль. — Я чувствую, будто нуждаюсь в тебе куда больше, чем ты во мне. — он выдыхает, зная, что если не остановит этот поток сейчас, то потом расклеится окончательно. Парень приоткрывает рот, но не может выдать ни звука, слегка качая головой. Он делает человеку больно, пытаясь отгородить от боли, до чего абсурдно. — Не хочу сейчас это продолжать, — Арсений наконец отводит взгляд, устремляя его в потолок, поджимая подрагивающую нижнюю губу и разворачиваясь обратно к раковине, берет со дна брошенную туда ранее ватку, а затем выдыхая, кидает обратно, направляясь к выходу из ванны. — Значит, мне уйти? — Антон сам не понимает, что сейчас говорит, еле выдавливая из себя слова хриплым голосом, он не хотел этого, более того, он бы просто не смог сейчас уйти. Мужчина останавливается на пару секунд. — Значит, ты идешь в душ и спать, завтра поговорим, — безучастно отвечает он, выходя в коридор. По возвращению парень понял, что Арсений расположился в другой комнате, ведь их общая гордо пустовала специально для него. Желание пойти сейчас к нему до трясучки заполняло все мысли, но он либо боялся сейчас вызвать новый прилив не самых лучших эмоций в его сторону, либо здесь играл такой примитивный самозапрет, аргументируемый тем, что Антон сейчас мало того, что не заслуживает тут находиться, так подходить к мужчине тем более. Сложно было понять, что из этого являлось причиной. Он все еще путался в себе, пытаясь в этом лабиринте повесить табличку на каждую из комнат, но, кажется, заходя иногда в одну из них, понимал, что совсем ошибся с определением, поэтому табличку приходилось сменить. Все эти чувства, что притупились, а потом с приходом мужчины разгорелись на возможный максимум, поднимаясь десятибалльным штормом, сейчас заставляли изучать себя с нуля. Антон переползает к стенке кровати, обхватывая поджатые колени одной рукой, а другой проводя пальцами по кривым буквам татуировки, что уже давно зажила. Она точно никогда не станет в честь Арсена Венгера, по крайней мере, эту глупую шутку он никогда даже не рассматривал, как вариант исправить ошибку. Длинные пальцы сжимают небольшой серебряный клинок, он рассматривает подвеску, что слегка поблескивает из-за пробивавшегося в окно лунного света. Грудная клетка снова предательски сжималась до колющей боли, он зарывается в одеяло, прокручивая в голове каждое слово и эмоцию Арсения несчетное количество раз, постоянно жмурит глаза, максимально сжимая веки. Словно это был какой-то мультфильм, и прямо сейчас из его ушей повалит пар, выметаясь из головы вместе со всеми липкими мыслями, а там не далеко и до скребущих на душе кошек, правда, для их выселения придется вскрывать грудную клетку. Такого исхода он крайне не хотел, ведь в ней хранилось сердце, а в сердце Арсений. Все это было чертовски сложно, ведь осознание того, что даже ради любимого человека он не мог все свои устои утрамбовать и плотно заасфальтировать, чтобы потом наконец перешагнуть, не давало покоя. Он резко дергается, принимая затем на себя полное оцепенение, когда до ушей доносится звук повернутой дверной ручки. Кажется, после того, как парень пришел в комнату прошло не менее часа. Тихие шаги — мужчина явно пробирался на цыпочках — приближаются к окну, а затем слышно шуршание ткани и легкий лязг железных колец на карнизе, видимо, Арсений решил зашторить окна, что бы завтрашнее морозное утро не запустило в комнату режущие лучи солнца, а затем вновь послышались шаги по направлению к двери. — Арс, — еле слышно говорит он, но в стоявшей тишине это контрастирует и не остается незамеченным, так что мужчина останавливается. — Я не сплю, — тело все еще не двигалось, зато сердце отбивало сейчас бешенный ритм. — Можешь не уходить, пожалуйста? — когда он чувствует, как кровать сзади проседает, то наконец переворачивается на спину, отодвигаясь подальше от края в надежде на то, что Арсений решит лечь рядом. — Прости, я просто отвратительно себя веду. — он не хотел говорить что-то подобное, а тем более просить прощения, ведь после всего случившегося, по его мнению, нужно было как минимум взорвать, или пару звезд на небе, или целую планету, очень жаль, что парень не понимал того, что мужчине требовалось что-то намного проще, но при этом куда значимее. — Я, наверное, понимаю, почему ты так поступаешь, но и ты пойми, что это делает только хуже, — наконец отвечает он, усаживаясь с ногами на кровать. — Я знаю, каждый раз хочу сделать, как лучше, а в итоге все выходит хуже некуда, — парень потирает лицо рукой, волнение не дает возможности привести дыхание в норму, каким же несмышленым и неспособным он сейчас себя видел. — Может, как лучше будет, если мы попробуем сделать это вместе, — Антон хмурит брови, до чего простые, но нужные слова, они ведь и правда оба изо всех сил старались вытянуть эти отношения выше, но по раздельности и если говорить прямо, то втайне друг от друга. Так, будто первый толкал камень проблем с одной стороны, а второй надрывался с противоположной, к счастью, никто не успел своими стараниям задавить другого. Арсений все же ложится рядом, поворачиваясь к парню и разглядывая очерченный профиль со сведенными к переносице бровями и слегка поджатой нижней губой. — Это же во мне что-то не так, но ты просто боишься сказать? — Что?! — парня словно прошибает резким разрядом, от чего он приподнимается, устремляя непонимающий и несколько возмущенный взгляд на мужчину. — Как тебе такое в голову вообще могло прийти? — он разворачивается на бок и придвигается ближе, опираясь на локоть и смотря сверху вниз на часто моргавшего сейчас Арсения. — Я просто очень боюсь все испортить, у нас не так много общего времени, как хотелось бы, а если оно еще и будет тратиться на всю херню, что иногда у меня происходит… — парень сглатывает, тут же продолжая, чтобы его слова не растолковали неверно. — То есть, я доверяю тебе, но я просто не хочу, понимаешь? Мне сложно вообще попадаться тебе на глаза, если я пропустил пару или накосячил где-то, хочу в конце дня рассказывать только то, от чего тебе будет приятно. — он замолкает, резко выдыхая и уже жалея обо всем озвученном только что бреде, который, кажется, больше походил на сборную солянку из накопившихся эмоций. — Так, ладно, — протягивает мужчина, пытаясь переварить ту самую солянку еще некоторое время. — Во-первых, для меня самое приятное в конце дня — это ты, во-вторых, — Антон едко усмехается, отводя взгляд. — Слушай, я серьезно, — он привстает, находясь теперь на одном уровне с парнем и кладя ладонь ему на шею, поглаживает кожу большим пальцем, чтобы тот наконец повернулся назад. — Ты стараешься, очень много стараешься, я все это вижу, но не делай ты этого всего, я бы не стал любить тебя меньше. Да, это все не зря, но мои чувства от этого не зависят, понимаешь? — парень молчит еще какое-то время, затем пару раз кивая, придвигается ближе и обнимает мужчину. — Я тоже слишком часто о чем-то молчу, потому что боюсь, — он поглаживает запутавшиеся кудри, перебирая их пальцами и выводя другой рукой узоры вдоль позвоночника, вызывает у Антона приятные мурашки по телу, резко выдыхает, собирая волю в кулак и настраиваясь на слова, которые давно не давали покоя. Парень прижимается сильнее, медленно и еле ощутимо проводя носом по шее мужчины, чтобы теперь уже он перестал волноваться. — Мне просто очень больно на все это смотреть и при этом молчать, больно тебя целовать и чувствовать ранки на губах, — он слегка отстраняется, чтобы оставить на губах напротив легкий поцелуй, и замечает, как парень вмиг напрягся, настороженно пытаясь уловить в глазах Арсения хоть что-то, что поможет предугадать дальнейшее развитие диалога. — Смотреть, как ты нервно выкручиваешь кольца каждый раз, — он мягко касается чужой руки, переплетая пальцы. — Как ты куришь на балконе и закрываешь лицо руками на некоторое время, — мужчина делает паузу, набирая побольше воздуха. — И шрамы твои тоже очень больно видеть. — Антон в одночасье каменеет, превращаясь в неподвижную статую, казалось, вместе с ним прекратили свою работу и все органы, а кровь застыла ледяным слоем по всему телу, он сжимает руку Арсения, впиваясь взглядом в одну точку. Он знал, все это время. — Извини, я так хочу поговорить, но боюсь, что тогда будет больно тебе, — он слегка касается его подбородка, приподнимая голову и, словно опасаясь последующей реакции, растерянно хмурит брови. — Антон, — парень наконец моргает пару раз, приходя в себя и устремляя вперед вопросительный взгляд, значение которого мужчина сразу понимает. — Ты очень сильно ворочаешься ночью, и я увидел их неделю назад. — Это было давно и это уж точно не повторится, — перебивает он, и стараясь сделать тон убедительнее, все же неосознанно тараторит все последующие слова. — Правда, сейчас уже нет смысла об этом говорить, я не пытаюсь тебя успокоить или похоронить поскорее эту тему, просто сейчас это уже ничего не значит для меня. — Точно? Мы уже достаточно всего проигнорировали, — парень в ответ отрывисто кивает. — Я все тебе расскажу сейчас. И он рассказывает, кажется, весь последующий час обо всем, что до этого тщательно притаптывалось, а затем запиралось внутри. Про отца, Андрея, про отношения с теми людьми, которых сегодня он обещал себе раз и навсегда похоронить в разуме под завалами тех неоправданных стараний и надежд, про Миру, что теперь, как оказалось, являлась его сводной сестрой — в этом он ей, наверное, никогда не признается — и, конечно, не забывая про главного героя всей это слезной драмы Ольгу. Арсению пришлось долго помогать в принятии всего пролетевшего недавно, усмиряя его негодование, устраняя непонимание, вытирая свои и его слезы от переполнявших эмоций и слушая о том, как злость в его ответах смешалась с непреодолимым потоком поддержки. Мужчина запинается на одном из слов, вызывая у парня легкий смешок и прищур блестящих, несколько покрасневших глаз. — Как же я люблю тебя, ты не представляешь, — мягким шепотом произносит он и поджимает губы, чтобы сдержать очередной наплыв эмоций. — Представляю, ведь люблю тебя не меньше, — мужчина поворачивается назад, наклоняясь, и дотягивается до лампы, включая в комнате тусклый и теплый свет, ведь окончание этого разговора явно не планировалось даже на ближайший час. — Теперь я жду твоих откровений, — он усаживается поудобнее, выпрямляя затекшие конечности и облокачиваясь на спинку кровати, принимает в свои объятия Арсения. — Даже не знаю, чего я еще тебе не рассказывал, — сделав паузу, он все же принимается пересказывать историю своих двух лет до переезда, которую Антон хоть и знал, но сейчас все равно слышал будто впервые, ведь теперь это была не просто последовательность событий и действий, на этот раз мужчина рассказывал то, что ощущал в те моменты. И в целом, раньше парень узнавал обо всем лишь вскользь, в отличие от рассказов, включающих в себя веселую молодость с Сергеем. Воспринимать все с подобной стороны было нелегко, ведь за эти короткие два года Арсений по-настоящему перевернул жизнь с ног на голову и обратно. Устроившись преподавателем в институте, мужчина себе же во вред пресек на корню все желания родителей, ведь, по их мнению, долгое и усердной обучение за границей заслуживало куда более прекрасных плодов. Конечно, он давно был в праве решать сам, но разве у человека, стремящегося доказать родным свою значимость, хоть когда-то наступает возраст, когда их мнение перестает стирать в порошок твое собственное? Едва ли. А потом и вовсе наступает полный разлом на до и после, когда твой бескомпромиссный отец заезжает наконец спустя столько времени оглядеть твою, уже ставшую постоянной, работу. Только вот вместо похвалы своего сына от его коллег и счастливо приходящих на его лекции студентов, он видит, как тот, стоя на парковке, приветствует долгим поцелуем своего фотографа Алексея, что уже почти месяц учавствует не только в оформлении профиля его Инстаграмма, но и в делах более личных. И тут тебе не будет ни скандала, ни разборок, Сергей просто уехал домой, а вот когда сын решил навесить семью, тогда и произошел главный поток откровений, которые мужчина помнит до сих пор и вряд ли забудет, что ж — корни пущены, а удобрением для всего будущего сада стало расставание с тем, кто держал его под объективом камеры, в итоге появился очаровательный росток от желания убежать — переезд. Казалось бы, должно быть тяжело, ведь чтобы рассказать то, что до этого момента никому не озвучивалось — не считая Сережу, что после переезда радушно принял его, хотя и друг знал лишь детали, — нужно иметь в запасе как минимум мешок смелости, но нет, мужчина с каждой высказанной эмоцией лишь с большей легкостью выдыхал пережитки прошлого. — А еще в детстве я боялся темноты, — тихо добавляет он, усмехаясь, а затем озадачено хмуря брови, рассказывает о том, что в моменты сильной эмоциональной боли его пальцы на руках будто принимают на себя перетянутые до предела жгуты, и Антон слегка дергается от сложившейся в голове картинки. — И ты их разжимаешь и сжимаешь в кулак? — Да, так быстрее проходит, — отвечает он, не задумываясь, а затем непонятливо изгибает бровь, поднимая взгляд на парня. — А ты откуда знаешь? — Арс, я больше не совру тебе, — перебивает он мужчину, на что тот почти сразу сменяет округленные от удивления глаза на нежный прищур с мягкой улыбкой, целуя напряженные губы и переключая тему, чтобы человек напротив наконец перестал волноваться. — А еще могу рассказать, как на новой работе встретил говнюка студента, который мой приход огласил смачным матом, а вместо комплимента сказал о том, что таких только валить и трахать, а потом краснел при любой нашей встрече, был хорош в моем предмете, посвятил мне первый в моей жизни стих, — протягивает он последние слова, задумавшись над продолжением, и вспомнив самый важный факт, лукаво ухмыляется, продолжая. — А еще он плохо умел зачеркивать строчки. — Что? — парень выжидающе улыбается, с интересом разглядывая хитрый прищур Арсения, в его голубых глазах сейчас отражался маленький огонек лампы. — Как там было? Я знаю, что влюблен в Вас, ведь у меня на Вас стоит? — Я романтик, я знаю. — он горделиво задирает подбородок, вызывая у мужчины смех. Ночь так и проходит, приняв в свои крепкие объятия долгожданную ими искренность, легкий полумрак, шум проезжающих за окном машин и непрекращающиеся разговоры двоих людей, что с точностью до мелочей разбирали все, что когда-то было приверженцем притворства, конечно, с перерывами на медленные поцелуи.