"Романтика" и пыль пустых домов

В пыльной прихожей, на стене которой на гвоздях висели убитые авоськи и пожухшие куртки, Макс споткнулся о резиновый сапог. Отшвырнул с дороги, перешагнул проломленные половицы, замедлил шаг. Нельзя было доверять заброшенному дому. Как-то раз в одной из лачуг он наполовину провалился в подпол потому, что не проверил доски заранее. Подобные случаи отучили парня рьяно бросаться навстречу приключениям. Уж лучше действовать «с чувством, с толком, с расстановкой» - по любимому выражению деда. Макс мельком взглянул на закопчённую кухоньку со старинной двухконфорочной плитой, грязным покосившимся столом и многочисленными полками, пересекающими противоположную от окна стену. Помятые упаковки из-под «Нескафе» и «Майского чая» могли рассказать ему кое-что интересное. «Сроки годности – до ноября 2015 и до декабря 2016. Значит, сюда перестали ездить в 2015 году?». Макс задумался. Он не мог точно вспомнить, когда он с отцом и матерью последний раз был на дедовой даче. Кажется, весной 2017, когда дед загремел в больницу с опухолью в кишке, они втроём последний раз навестили зелёный домик, забрали документы, проверили, надёжно ли заперта дверь. Отец всё повторял, что нужно отогнать дедову «Волгу» в их городской гараж, но мать со скандалом отговорила его от этой затеи. Поначалу все верили, что дед сам вернётся за своей рухлядью, как только восстановится после операции, и говорили об этом за кухонным столом с напряжённой надеждой. Но через несколько дней новости оказались неутешительными. «…разрезали ему живот, посмотрели и зашили обратно. Хирург сказал, что опухоль неоперабельная». «Сколько ему остаётся?». «Три месяца». Только когда остатки кофе с сухим шуршанием посыпались на стол, Макс вынырнул в настоящее время. Он встряхнул головой, медленно возвращаясь и прислушиваясь к своим ощущениям. Боли не было, только колыхался внутри мутный осадок тоски. Снова потянуло закурить. За занавеской над печью не оказалось ничего интересного, кроме пары потемневших глиняных горшков. Печь когда-то обогревала кухню и большую жилую комнату, куда Максу не терпелось заглянуть. Он заставил себя притормозить и осмотреть лестницу, упирающуюся в чёрный квадрат второго этажа. В полуметре от лестницы виднелся спуск в погреб c откинутой крышкой. «Туда в последнюю очередь», - решил Макс. Половицы отчаянно заскрипели, когда он вошёл в комнату, служившую бывшим хозяевам гостиной, столовой и спальней одновременно. Приоткрытая створка окна, которую мотал взад-вперёд ленивый ветерок, издавала сухой треск рассохшегося дерева. За окном вот-вот польёт как из ведра, но грома ещё не было слышно, лишь тонкий запах озона доходил до ноздрей. Чтобы получше осмотреть тёмные углы, Макс включил наконец фонарь. Комната выглядела вполне прилично, за исключением уныло лежащего на боку расковырянного телевизора. Макс осмотрел круглый стол, на котором в беспорядке и пыли валялись ржавые инструменты, пуговицы, болты и гайки, пустые авторучки, какие-то блокноты, поцарапанные запонки – словом, всякая житейская ерунда, недостойная внимания мародёров. На диване рядом покоились пустые ящики из серванта. Такой же добротный и громоздкий сервант стоял и дома у дедушки. Там, за раздвижным стеклом, хранился семейный фарфор, так тщательно дедом оберегаемый, аляповатая фигурка жирафа с отколотым правым ухом, подставка для ножниц и пилок в виде страуса, пара лакированных сувенирных ракушек из Анапы и другие сокровища, которые маленькому Максу нравилось трогать, нюхать и изучать. Дед обыкновенно ворчал: «Не замай стекло, разобьёшь ещё». А однажды загадочно ухмыльнулся и поднёс к уху внука самую увесистую ракушку: «Ну что, слышишь шум моря?». И Макс услышал. Макс определённо услышал какой-то шум, но это не было шёпотом из прошлого. Он опустил фонарь и инстинктивно пригнулся, замер, начал вспоминать. Звук был такой, как если бы что-то тяжёлое прошуршало по полу чердака. И не просто прошуршало, а как следует проволоклось. Неужели в доме есть кто-то ещё? Макс застыл, прислушиваясь изо всех сил, но больше ничто не нарушало тишину, только скреблись за пузырящимися обоями мыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох. «Нет здесь людей. Наверное, какое-то животное обжило чердак». Макс выровнял дыхание и направил свет фонаря на сервант. Из пыльных недр поблескивали стаканы жёлтого стекла, тарелки с эмблемой «Общепит» и вазочка, в которой обнаружились деревянные бусины и наручные часы «Луч» без ремешка. За раздвижными нижними панелями тоже оказалась посуда, да ещё пара очень ржавых термосов времён советско-китайской дружбы. В глубине комнаты стоял резной платяной шкаф тёмного дерева. «Можно спрятаться, если что-то пойдёт не так». Макс ухмыльнулся: он любил видеоигры, где персонажам нужно было прятаться от монстров в шкафах, чтобы выжить. Внутри на плечиках на удивление аккуратно висели мужские костюмы, несколько женских платьев и халатов. На полке по соседству с милицейской фуражкой без кокарды ютилась небольшая коробка с ёлочными игрушками и мишурой. Внизу валялись забытые подтяжки, галстуки и ремешки. Когда Макс увидел альбом с фотографиями, его наполнило предвкушение. Чьи-то незнакомые лица, несколько поколений, разные годы съёмки. Иногда на встречавшихся ему фото были изображены бытовые сюжеты и деревенские пейзажи, но чаще – праздники: свадьбы, крестины, семейные застолья. Он уже давно перестал удивляться тому, что люди прошлого охотно фотографировали и похороны, - Макс объяснил себе это тем, что многочисленные родственники хозяев не так часто встречались, и вообще могли быть из разных городов, вот и оставляли себе хоть такую своеобразную память о мероприятии, на котором побывали. На похоронах деда было не так много народу. Попрощаться с покойным пришло только трое, не считая двоих зевающих работяг с лопатами. «Были бы хозяева этого дома рады видеть меня здесь?», - внезапно подумал Макс и от этой мысли ощутил холодок, взбирающийся по позвоночнику. С полки в красном углу на него строго смотрел Николай Чудотворец, - разумеется, не настоящая икона, а просто картонка с изображением святого. Парень отвёл взгляд и сразу наткнулся глазами на то, ради чего он сюда пришёл. Под некогда белой, а сейчас крайне неопрятной скатертью, свисавшей до самого пола, пряталась советская радиола! Макс одним движением смахнул в сторону накидку вместе с пушистым слоем пыли и прикоснулся к толстой деревянной крышке. Это была ламповая «Романтика-103»*, знаменитый советский комбайн радиоприёмника, магнитофона и проигрывателя. Устройство покоилось на широкой, явно самодельной тумбе, и Макс, подчинившись импульсу, присел на корточки и попытался сдвинуть перегородку. Дерево поддавалось с трудом, но ещё до того, как дверца наконец отъехала в сторону, он увидел несметное богатство: плотный ряд виниловых пластинок и несколько кассет на переднем плане. На мгновение Макс ощутил себя совершенно счастливым. Он зачем-то покрутил ручки настройки приёмника, потом встал, поднял крышку и с удовлетворением отметил, что игла проигрывателя, хоть и порядком стёрлась, но осталась на месте. Ему до зубовного скрежета захотелось музыки - разбавить эту гнетущую, пыльную тишину хоть «Временами года» Чайковского, хоть баритоном Рэя Чарльза**, хоть песней про соседа Эдиты Пьехи. Он бросил взгляд наверх, на покрытые паутиной плафоны, и вспомнил, что здесь электричества нет и быть не может. С досады Макс стал перебирать грампластинки. Вкус хозяев распространялся в основном на советскую эстраду, но в самом конце ряда внезапно обнаружились песни Дорис Дэй*** и пара пластинок неизвестных Максу болгарских исполнителей. Он хмыкнул и потянулся к потрёпанному яркому конверту. … - Так, а теперь возьми пластинку за края. Постарайся не залапать, это моя любимая! Надевай её осторожно на этот штырёк. Молодец! Но погоди расслабляться, самое главное впереди. Дед слегка приподнял звукосниматель и показал мальчику иглу. - Нужно опустить её так, чтобы пластинка не поцарапалась. Видишь ли, пластинки очень хрупкие. Макс во все глаза смотрел на чудесную машину. За свои шесть лет он впервые видел проигрыватель так близко, а из музыкальных устройств дома у родителей была только китайская магнитола, на которой мама слушала радио, когда готовила и гладила бельё. - Видишь эти бороздки? Они называются звуковой дорожкой, - продолжал дед. – Когда игла движется по дорожке, получается музыка. Макс кивнул и заёрзал в предвкушении. Дед тем временем нажал на какой-то рычажок, и диск, на котором лежала пластинка, плавно завертелся. - Давненько я её не слушал, - вздохнул мужчина. – Смотри, вся запылилась. Давай-ка ты её почистишь? И дед протянул Максу кругленькую штучку, обтянутую бархатной тканью. - Вот так. Проводишь от центра пластинки к краю. Помедленнее! Пыль не успевает собраться. Макс неумело, но старательно проделал процедуру. Дед положил ему руку на плечо. - А теперь… Мальчик наблюдал, как игла с шуршащим звуком приземляется на краешек пластинки. Пара секунд ожидания, и музыка громко заиграла из больших динамиков, развешанных под потолком в разных углах комнаты. Незнакомый ритм и перекликающийся хор голосов, поющих на каком-то нерусском языке сначала озадачили Макса. Но спустя пару минут его охватило чувство странного узнавания и бессмысленной радости, и ноги сами пустились отплясывать и выделывать коленца. Дед присел на стул тёмного дерева, отхлебнул остывшего чая и улыбаясь глядел на внука. - Мне тоже нравится, дружок. Эта музыка называется джаз. Сейчас играет оркестр Гленна Миллера****. - Оркестр чего? – переспросил Макс, подскакивая к деду. - Не чего, а кого. Был такой американский музыкант, давно, в тридцатые годы, он… …Макс сам не помнил, как достал пластинку неизвестного болгарского певца из конверта. Он очнулся от того, что по крыше застучал, усиливаясь, дождь, который ещё с утра периодически моросил. Из открытого окна пахнуло прохладой. Стекло заметало длинными росчерками капель, и на подоконник откуда-то сверху упал зелёный шматок мха. И тут Макс явственно услышал шаги. Они звучали гулко, но довольно отчётливо, не вполне перекрываемые шумом дождя. Сердце Макса подпрыгнуло. Он уронил пластинку, завертелся в поисках источника звука, потом уставился на потолок. Шаги протопали по дереву над его головой и направились к лестнице на первый этаж.