И до наших дней.

Дни пошли своим чередом: в будние пары, с пятницы по воскресенье - клубы, где-то между - заебистый сосед по комнате. Периодически Отабек замечает в университетских коридорах светлую макушку и/или спину в кофте с тиграми или леопардами. Алтын признаётся, что нарочно ищет обладателя пленительно зелёных глаз в толпе, чуть ли не следит за ним, очаровываясь взрывоопасным, вечно искрящимся и готовым разразиться ругательствами парнем. На фоне петербуржцев и уже переопылившихся приезжих, создающих впечатление мороженных рыб – вежливых, но отстранённых, – непременно серых, юноша стремительно выделялся всем своим существом. Наглый и беспринципный, по большей части молчащий и непременно огрызающийся, если кто-то пытался с ним заговорить. Как-то раз Алтын теряет Плисецкого из виду на неделю, а затем, издёргавшись, застаёт Юру в мужском туалете с Жан-Жаком - канадцем-второкурсником, переругивающимся на... наверное, квибекско-французском. Отабек вырывает из их разговора буквально пару фраз, все ещё не понимая ни сути диалога, ни причины перепалки. Алтын, не дав себя обнаружить (спасибо чудной планировке, которую все поносили), включает диктофон, но спустя пару минут, когда смешки канадца и возгласы Юры затихают, решает, что может сходить и на второй этаж, чтобы не попасть под горячую руку (или ногу – мелькает почему-то мысль) разговорившегося Плисецкого. Алтын понимает, что грубый голос на французском станет его личным раем и адом в одном флаконе, запоздало замечает взметнувшуюся ревность и намеревается перевести хотя бы записанную часть разговора. Это было в пятницу, а на выходных все силы вместе с режимом сна забирала работа, поэтому на подумать (подрочить) отводились пять минут после пробуждения, а грязно-французская ругань, отпечатавшаяся на подкорке, зелёными пятнами перед глазами определяла степень удовлетворения - всегда мало, всегда хочется больше, целиком, всю картину. Отабек выхватывает из потока речи знакомое «pètasse» [1] в Юрином исполнении и буквально вылавливает насмешливые «morue» [2] и «poufiasse» [3], мерзость которых возводится в немыслимую степень от осознания, кому были брошены эти слова. Двухминутная запись на смеси языков оказывается нерасшифровываемой для того, кто учит академический французский.

***

Юра быстро влился, отсортировав пары на «интересно», «надо» и «скукотень-насрать», пропуская лишь последний тип. Составив себе свой график, Плисецкий обратился к чужому расписанию, намереваясь посетить хотя бы несколько лекций программы смежных направлений или старших курсов, но в его «окна» читали только всякую чушь по типу бжд и академического письма, поэтому Юра решил в эти часы заниматься в библиотеке. Так и повелось: пары-библиотека-кафедра, где Плисецкий «вил веревки» из преподавателей, в основном, из Фельцмана, так выражавшегося. Домой возвращался уже затемно. Ужинал, смотрел фильмы или аниме, ложился спать. В студию к Лео ходил в основном по выходным, лишь изредка вырываясь из будней поздними вечерами. Иглесиа смотрел на Юру, вздыхал, сетовал, что такими темпами даже маленький гений долго не протянет. Помогал тянуться и «чистить» элементы, бурча на своём мексиканском испанском. Лео оказался прав: в середине октября Плисецкий выгорел и засел на несколько суток дома, оставшись с тишиной, пустотой и агрессией, на которую не было энергии. Юра впал в тотальную прострацию, не замечал пропущенных звонков, ора кота, холода сквозняка. В такие моменты спасал только осознанный эскапизм, и, протупив первые в сутки в пограничном состоянии между сном и явью, парень натаскал лёгких книжек, порылся в разделе «понравившееся» на фикбуке, заказал еды из мака с доставкой. В следующих двух сутках Плисецкий заблудился окончательно, периодически засыпая на несколько часов, просыпаясь в сумраке комнаты и погружаясь в очередную реальность, избегая собственной. В очередной раз заметив светлую серость за окном при пробуждении, Юра потянулся к телефону, решившись узнать дату и время. «10:18 Samedi 19 Octobre» [4]. Что ж, пора восставать из мертвых – подумал парень, вылезая из кокона одеял. Неуверенным шагом направился в душ, стягивая с себя на ходу пропахшую телом и потом футболку. Прохладная вода прогнала остатки сонливости, мятный запах геля для душа отрезвил. Теперь горячая – да, прекрасно, – Юра наслаждается контактом с водой, смывая с себя липкую апатию. Почему это не работает всегда? А то бы раз, и снова в строю, никакой прокрастинации, никакой прострации. Но нет. Организму нужен отдых, и он его получает любой ценой - не справляется уговорами, значит, возьмёт силой. Плисецкий стоит перед запотевшим зеркалом и кутается в большое полотенце, стараясь одновременно вытереть и волосы, и тело. Сознание будто бы возвращается после трехдневного отгула. Мысли ясные, последовательные. Юра рисует смайл на запотевшем зеркале, чистит зубы. Снимает постельное белье и включает стирку. «Здравствуй, серый мир, ты все ещё не победил». В воскресенье парень как обычно направился к Иглесиа, а тот утащил бесящегося Юру в клуб - развлечься, хотя сам Лео там подрабатывал и порой предлагал юному дарованию заглянуть за кулисы мира тусовок, составив компанию на сцене. Плисецкий каждый раз отвечал, что ходит в клубы лишь для того, чтобы отвлечься от вязкой серости города на болотах, и этот раз не был исключением. Отвлёкся. Настолько, что не сразу заметил давнего приятеля Джей-Джея, пристроившегося к нему сзади. – Coucou, ma chatte [5], – прозвучал пьяный голос над ухом. – Ta yeule [6]. И Леруа заткнулся. В поцелуе – пьяном, развязном, очевидно предполагавшем продолжение вечера. Но Юра смылся. Грациозно выскользнул в танце и смешался с подвижной толпой. На такое канадец совсем не рассчитывал, о чем решил сообщить при первой же встрече в универе, которая состоялась только через неделю. Потому что до пятницы Плисецкий решил устроить себе домашнее обучение, дабы не прыгать в омут с головой, о чем сообщил конечно же недовольному Фельцману. Юра не был дураком и добыл себе справку на семь дней отсутствия на парах, донёс все домашки (спасибо беседе группы за активность). Юра не был дураком и не слонялся по коридорам, где его с легкостью найдёт обиженный Джей-Джей, которого Плисецкий игнорировал всю неделю. Юра не был дураком, но все ещё оставался человеком с физиологическими потребностями, поэтому именно в туалете Леруа его и поймал. Плисецкий с удовольствием осознал, что их перепалку на повышенных тонах и собственном patois не поймут даже знающие французский, поэтому позволил себе проигнорировать звук открывшейся, а затем закрывшейся двери. Планировка в туалете была дурацкая: заходишь, и прямо перед тобой коридор с раковинами и зеркалом, в конце которого нужно повернуть налево, в помещение, где стоят кабинки и писсуары. Таким образом, зашедший не видел происходящего в кафельном закутке, как и оравшие друг на друга несостоявшиеся на этот раз любовники не видели вошедшего. Жан-Жак, судя по всему, вовсе не услышал тихого наблюдателя и решил вновь последовать не слишком деликатной просьбе первокурсника заткнуться, впечатавшись в его губы своими. Дверь снова открылась, а затем закрылась. Юра залепил пощечину обнаглевшему канадцу. Выскочивший из туалета Плисецкий увидел удаляющуюся знакомую фигуру в сером джемпере, классических темных джинсах и крутых кожаных ботинках, которые на удивление тихо ступали по старому паркету. – Merde [7], – рыкает Юра и разворачивается на пятках, едва не врезаясь в вышедшего следом Джей-Джея. Толкает того плечом, удаляется в противоположную от загадочного золотца, как уже привык его называть Юра, сторону.

***

1. pètasse (фр.) - сука (грубое) 2. morue (фр.) - грязная сучка 3. poufiasse (фр.) - дешёвая шлюха 4. Samedi 19 Octobre (фр.) - суббота 19 октября 5. Coucou, ma chatte (фр.) - приветик, моя кошечка 6. Ta yeule (кв.) - заткнись 7. Merde (фр.) - дерьмо