И до наших дней.

После разборок с Джей-Джеем легче не стало – они оба прекрасно понимали, что это не последний раз их бурного взаимодействия, как минимум потому, что так проще: когда знакомы, когда не надо думать о языке, когда можно без прелюдий – и так все ясно. Хотя Юра с появлением загадочного золотца стал в разы более привередлив: подавай ему азиата, непременно молчаливого и непременно подкачанного. Так или иначе, Плисецкий со своими потребностями справлялся вполне успешно, поэтому странная недовлюбленность не сказалась на учебном процессе. В конце ноября запланирована конференция с представителями французских вузов, и Юра, не намереваясь ударить в грязь лицом, активно работает над своим проектом, вернее сказать, заканчивает его и трахается с оформлением всего, что только можно было, в том числе, злоебучих источников по ГОСТу. Занеся ещё пару предметов в список «скучно-похуй», Плисецкий освобождает себе время для своей масштабной, но, на удивление всем преподавателям, наблюдающим за ним, индивидуальной работы. Адаптированные тексты «Собора Парижской богоматери», «Человека, который смеётся» и «Отверженных» лежат на нескольких облачных хранилищах, скопированы на все возможные носители. За день до конференции Плисецкий решает пропустить все имевшиеся пары, но все же приходит на кафедру, к Фельцману – привычка, чувство безопасности, уверенности в завтрашнем дне – в прямом и переносном смыслах. Входит без стука, с полубезумной улыбкой. – Здрасьте, Яков Борисыч. – Здрастье, – преподаватель оборачивается на знакомый голос и впадает в ступор. – Плисецкий, что б тебя, что за вид?! – А что не так?.. - Юрий очевидно веселится. – У нас ведь свободная форма. – Отослать бы твоему деду, как ты наряжаешься, – Фельцман, уже отойдя от первого шока, рассматривает Плисецкого: кожаная юбка-мини и свободная светлая рубашка, волосы уложены в каре, на губах блеск – образ типичной студентки-блондинки укомплектован. На краю сознания мелькает мысль «так вот кто у меня на лексикологии сидел в углу», но не задерживается. Юра в это время пересекает небольшой кабинет, запрыгивает на широкий подоконник. – Ты меня до инфаркта доведёшь, горе луковое. – Плисецкий снова молчит, открывает окно, выуживает из маленькой сумочки электронную сигарету – Фельцман, уже прекративший предпринимать попытки бороться со своевольным юношей, отмечает, что в женском образе тот в разы молчаливее. В дверь постучали и сразу сунулись: – Яков Борисович, можно? – Юра узнал своё золотце и напялил маску непринужденности – пусть Фельцман сам объясняется, почему у него тут переодетый Плисецкий на подоконнике курит, мельком оглядывает вошедшего, чуть ухмыляется. Судя по всему, растерянный (или расстроенный?) студент не замечает его присутствия, перебрасывается парой фраз с Яковом и уже явно собирается уходить. Однако все же цепляется взглядом... и залипает – да, смотри на меня, смотри – Юра затягивается, медленно выдыхает дым, не разрывая зрительного контакта. В этих глазах жгучая соленая карамель. В этих глазах восхищение. В этих глазах страсть, такая, что между ног теплеет. В этих глазах внеземное притяжение. – А вы не офигели, простите за мой французский, оба два? – казах выглядит так, будто его зверским образом вытряхнули из транса, вздрагивает, что-то бормочет и буквально выбегает из кабинета. Юра убирает электронку в сумку и достаёт из неё же флешку, протягивает преподавателю: – Тут презентация для моего выступления завтра, – пауза, – посмотрите? – Куда тебя девать, – Фельцман включает презентацию на ноутбуке, сам просматривает, лишь пару раз выходя из режима слайд-шоу и внося несущественные правки. – Все нормально, иди уже, черт рогатый. Выспись только сегодня. – Bien sur [1], –Плисецкий, все же слишком тихий, спускается в гардероб, забирает слишком легкое для ноябрьского Питера пальто, выходит на улицу. Передергивает плечами от холода, наматывает клетчатый шарф вокруг шеи. – Домой. 1. Bien sur (фр.) – конечно

***

Отабек шел к научному руководителю как на плаху, пытаясь подобрать нужные слова, но выходило из рук вон плохо: «извините, что проебался, Яков Борисыч, никакого выступления я не подготовил, но очень хочу послушать светил науки, можно?» Парень грустно усмехнулся, подойдя к высокой двери с табличкой на уровне глаз «Кафедра романской филологии». Размышления прервал тяжелый голос Фельцмана, донесшийся из-за разделявшей их небольшой толщины крашеного дерева: – Ты меня до инфаркта доведёшь, горе луковое, – ответа не последовало, по крайней мере, больше ничего не было слышно, кроме скрипа открывшегося окна. Алтын подождал ещё немного, выдохнул, постучал, заглянул. – Яков Борисович, можно? – О, ещё один. Не хватает мне уже нервов на вас, – Фельцман выглядит уставшим, говорит как-то на выдохе, но не теряет твердость голоса. – Тебе чего? На конференцию надумал? – Да, – Отабек опускает глаза, – послушать просто, – поднимает взгляд обратно. – Моя история с переводами латыни никуда не годится. – Ну да, конечно. Подопытных мало? – преподаватель был на удивление спокоен. – Приходи за полчасика, поможешь с техникой. – Спасибо, Яков Борисович, –Отабек наконец выдыхает и обещает себе не подвести Фельцмана в следующий раз. Студент уже собирается прощаться, размышляя о том, во сколько придётся вставать завтра, чтобы приехать к половине восьмого, когда его взгляд цепляется за тонкую фигурку на широком подоконнике – и как я ее не заметил раньше, – удивляется парень: хрупкая на вид, заметно высокая блондинка сидит, подобрав под себя одну ногу и свесив вторую, в удивительно приличной для столь короткой длины юбки позе. Чёрные капроновые колготки, чёрная юбка, чёрные грубые ботинки на платформе... стоп-стоп-стоп. Где-то он их уже видел. В сочетании со светлыми волосами и пронзительно зелёными глазами. Светлая рубашка, очевидно на пару размеров больше самой девушки, чуть съехала с плеча, обнажая тонкую, точеную ключицу и край молочного кружева белья. Отабек узнал. Конечно же, как можно не узнать эту ауру – та самая загадка, случившаяся с ним в театре. Парень основательно залипает. Опять. Сидящая у окна явно наслаждается зрелищем, искривляет накрашенные розовым блеском губы в усмешке и, не отводя взгляд, затягивается электронкой, hqd, что ли – Алтын не разбирается в этом, но отчётливо чувствует запах ледяной мяты. Справа покашливает Фельцман – А вы не офигели, простите за мой французский, оба два? – бушующий океан в этом привычном голосе заставляет вспомнить о существовании мира за пределами этой мятной свежести, пробормотать что-то вроде «извините-спасибо-до завтра-извините», покинуть кабинет. У Отабека перед глазами сумасшедшая зелень, острые коленки стройных ног под тёмным капроном и молочное кружево на прозрачной коже. У Отабека стучит пульс в ушах, зрачки на всю радужку, коленки трясутся и ладошки покалывает в желании (жажде) прикоснуться. Мото-сезон давно закончился, кататься по сырому стылому Петербургу – дело не слишком приятное, да и небезопасное от слова совсем. Чтобы хоть как-то проветрить голову, Алтын решает прогуляться пешком, включив трешовый плейлист - с тяжелым металлом, воплями и чернухой. Спустя четыре часа Отабек все же приходит домой. Заваривает доширак, жарит сосиски и думает, что стоит зайти купить хотя бы курицы. Выбор рубашки – дело важное, особенно когда понимаешь, что весь день будешь отсвечивать везде и сразу. Отабек останавливается на белой – самой классической классике, – гладит с вечера, вешает на спинку стула.