Чувств твоих отражение

Соседа по палате выписали в какой-то день. В «какой-то день» потому что Сергей совершенно не следил за календарём. Он спал едва ли не постоянно, перерывы на бодрствования были каждый раз мучительными и бессмысленными. Сергей послушно пил лекарства, заталкивал в себя безвкусную еду и делал всё, чего от него хотели, совершенно не понимая, чего хочет сам. Он снова ощущал себя маленьким, сломанным и потерянным, как когда-то, перешагнув порог «Радуги» с пониманием, что как прежде уже ничего не будет. Тогда он мучительно долго шёл к тому, чтобы собрать себя по кускам, научиться снова любить жизнь и о чём-то мечтать. Стать кем-то другим, кто приспособится к новой реальности, кто справится с ней. Стать «парнем с планами». Уверенность, что он-то всего добьётся, в отличие от большинства здесь, стала тогда новой путеводной звездой. И вот, казалось бы, на его мечте о поступлении в МГУ не стоял крест, но она больше не горела так ярко и заманчиво, что хотелось бы к ней тянуться. Его снова всего переломало. И желание жить — такое яркое и отчаянное даже в том кошмарном подвале — почему-то после перегорело, как лампочка. Это так нечестно. И перед собой прежним, и перед Олегом. Он ведь пришёл! Вытащил его, рискуя своей жизнью! А Сергей каждое утро не хотел просыпаться, хотя раньше наоборот спешил сбежать от кошмаров. Но теперь самые страшные кошмары тянули к нему щупальца прямиком из памяти, а не во снах. В воспоминаниях застыли дети и подростки на прекрасно нарисованных, но совершенно ужасных картинах. Звучал предсмертный крик одноклассницы: Сергей не смотрел, но не слышать не мог. Пронзал ужасный холод в момент, когда жизнь Олега вдруг повисла на волоске. Сергей слабо уловил его присутствие незадолго до этого, но думал бредит, сам себе придумал. В конце концов, они не в сказке, Олег — не доблестный рыцарь, чтобы спасать его от чудовищ, да и Сергей никакая не принцесса. А потом скрипнула ступенька в подвал, Коршун пошёл проверить, а Сергея пронзило ужасающим предчувствием: Олег здесь, правда здесь, и умрёт тоже здесь, потому что чёртов псих его убьёт, как совсем недавно убил Юлю. И это внезапное осознание новой надвигающейся беды сокрушило его: он хотел закричать, попытаться предупредить, но резко провалился в густую, удушающую темноту собственного сознания. И это было худшее место на земле, даже хуже того проклятого подвала — совершенно ужасающая пустота и невозможность сделать хоть что-то. Абсолютная беспомощность. Если бы Олег не позвал его обратно, что бы с ним было? Если бы Олег там погиб, он бы кончился, это точно. Как ни иронично, Сергей и так чуть не отдал концы — из-за пневмонии. Он загремел в больницу сразу после ментовки: заподозрили, что Коршун с его любезной мамой ему наркотики в чай подмешали, потому и отрубился. В больнице его заставили сдать анализы, а там он и слёг с температурой сорок. Сосед по палате, теперь уже бывший, потом сказал, что он бредил, просил медсестру и врача его не забирать, звал Олега, жаловался, что куда-то падает и ему страшно. Затем вообще решил, что его заперли в дурке, вырываться пытался. Сергей всего этого не помнил, но мозг у него оплавился конкретно, это факт. Никогда ещё он не болел так сильно. В голове полнейшая каша была до сих пор. Он знал, что облажался, не смог дать нормальные показания в ментовке: едва заставил себя говорить, путался в словах и не смог защитить Олега, только и того что сбивчиво бормотал: «он ни в чём не виноват, он защищался». Детский сад на выгуле. Они должны были всё обсудить ещё в машине, согласовать показания, обозначить линию «обороны», но никто из них не смог собраться и вряд ли могло быть по-другому. А в участке их сразу разделили, чтобы насесть на каждого поодиночке. Олегу наверняка досталось больше всех. Сергея передали с рук в руки, как вещь, директору «Радуги», когда в участок влетела Аня. Бледная, с перекошенным от волнения лицом. Она тут же начала с кем-то из ментов ругаться, кричала что-то про адвоката и про то, что она законный представитель. Сергей, когда его тащили к выходу чуть ли не силком, оборачивался, надеялся увидеть Олега хоть на секунду, но вместо этого и Аня исчезла из виду. Стало очень пусто внутри, будто всю душу вырвали. А потом Сергей разболелся и выпал из жизни вообще. Остались только таблетки, капельницы и аномально долгий сон. Все чувства притупились, сошли на нет, как будто он и не живой вовсе, но Сергей помнил: нужно выздороветь, помочь Олегу, а там… там он разберётся. В конце концов, он не впервые вот так — ломанный-переломанный. Один раз уже сумел собрать себя из обломков, пусть уже и не без трещин, сумеет ещё раз. Но от этих мыслей наоборот становилось тоскливо-тоскливо. Почему опять он? Почему худшее дерьмо случилось снова с ним? Чем он заслужил? Не имело смысла задаваться этими вопросами, но жалости к себе — всё равно через край. Сидя на кровати, он уткнулся подбородком в колени, подтянутые к туловищу, и крепко зажмурился, как будто это помогло бы сдержать всю боль, что внутри. Нельзя думать, что выход в окно — это выход, нельзя-нельзя-нельзя. Дверь открылась, и в палату заглянула санитарка: — Эй, а ну не вешать нос, к тебе тут такая красавица пришла! Невеста? Та хихикнула, скорее нервно, чем довольно, и сказала: — Одноклассница. По голосу Сергей узнал Машку, недовольно закатил глаза: «Принёс же чёрт». Он никого не хотел видеть, кроме Олега, но тому сейчас, вероятно, не до посещений. — Одно другому не помеха, — сказала санитарка, пропуская Машку. Сергей скрестил руки на груди, уставившись на неё. Её тёмные распущенные волосы влажно блестели от растаявшего снега, щёки алели. Наверное, на улице та ещё холодюга. — Привет, — она посмотрела на него со смесью нехарактерной ей робости и любопытства. Ну да, он же теперь для всех, наверное, всё равно, что диковинная зверушка. Выжившая жертва маньяка, обосраться как интересно. Сергею бы разозлиться, но на это не было банально сил. — Ты здесь поглазеть или ещё за чем-то пришла? — сипло спросил он. Говорить связно для него было всё ещё непростой задачей. Не только из-за больного горла, но и… Чёрт знает, в голове что-то перемкнуло — и подбирать слова стало трудно. По началу они вообще рассыпались, как бисер, и у него очень коряво получалось собирать их, строить в ряд. В ментовке Сергей так и не смог дать толковые показания, да что там, он даже полное имя своё назвать сумел не с первого раза. Не потому что забыл, конечно, а потому что язык не слушался, а сознание плавало в каком-то зыбком мареве. Как будто напился почти до невменяемости, вот только пьян он не был ни на грамм. Наркотой лёгкой, правда, накачан был, но к тому моменту это уже вряд ли имело значения. А там как знать. Сейчас обычная человеческая речь давалась легче. Но всё ещё далеко от того, как было ещё недавно. Раньше он в словах ощущал силу: они заключали в себе дар убеждения, они могли служить оружием или щитом. Теперь он ощущал в них свою слабость, а потому говорить не хотелось. Но приходилось. — Я тут это… Вместо… — Машка скривилась, и Сергей с удивлением понял, что она готова расплакаться. — В общем, это тебе от класса. Она поставила на тумбочку у его кровати пакет, в котором просвечивались фрукты, сок. Всё ясно. Вместо — это вместо Юли, новая активистка класса. Машка и раньше её подменяла, но сейчас… сейчас не удивительно, что это ей так жмёт. Любому жало бы. — Мне ничего не нужно. Забери, и больше ничего такого не выдумывайте. Машка молча покачала головой. — Забери. Раньше вам всегда было плевать, может, даже порадовались бы, если бы я загнулся. Не надо теперь устраивать показуху, только потому что… — он запнулся, не пересилив себя достаточно, чтобы проговорить вслух то, что с ним произошло. — Не надо, в общем. — Ну хочешь, выброси или отдай кому-нибудь, а я ничего назад забирать не буду, — сердито отозвалась Машка. — Разумовский, ты… — Что, я? — Вымораживаешь даже сейчас, — возмущённо закончила она, и с неожиданной надеждой, как будто ей было не плевать, спросила: — Это хороший знак, да? — Не знаю, — честно ответил Сергей и рассеяно потёр лоб рукой: голова болела жутко и клонило в сон, хотя он пару часов только как проснулся. — Мне правда жаль, — тихо пробормотала Машка. Сергей проигнорировал. Он не побитая собачонка, чтобы его жалели, хотя в первое время к нему многие, наверное, именно так и будут относиться, заставляя себя чувствовать ещё хуже. Он открыл рот, чтобы выпроводить Машку к чёртовой бабушке, но передумал. Спросил: — Как Олег? Машка потупилась: — Не знаю. Не ходит в школу. С понедельника, может, выйдет, там у них сейчас что-то непонятное. — Но домой-то хоть отпустили? — Вроде да, под подписку и все дела. Сергей шумно выдохнул. Ну, хоть что-то. Чуть помолчав, задал ещё один вопрос: — А Игорь как? Не то чтобы его всерьёз это волновало, но всё равно было как-то не по себе. Возможно, потому что он сам едва не оказался на его месте, ведь чёртов псих мог убить Олега. Возможно, потому что крики Юли всё ещё стояли в ушах и заставляли испытывать что-то, похожее на вину, хотя что он мог сделать? Он себя-то впервые в жизни не мог спасти. То, что годами было непреложной истинной — во всём можно и нужно полагаться исключительно на себя, — пошло крупными трещинами. Если бы не Олег, где бы он сейчас был? Коршун, может, и правда собирался его отпустить, но его мамашка этого не допустила бы. Она хотела его смерти. Хотя нет, не так: для нее это было, как убрать мусор под ковёр. Да, любимый сынок нагадил, но главное чтобы никто больше не догадался, не нашёл. Сергей моргнул, стараясь не воскрешать в памяти их некрасивую ссору, как они при нём же спорили, стоит ли от него избавиться и как, а он сам в немом шоке смотрел на цветы и кровь, и сочетание их запаха — едва слышного сладкого и насыщенного металлического — продирало легкие изнутри. — Тоже не ходит в школу, — услышал Сергей, как будто издалека, и, сделав над собой усилие, вернул внимание к Машке, чувствуя сильный озноб. Возможно, снова поднялась температура. — Говорят, что запил, и очень сильно. Сергей заторможенно кивнул, мол понятно. Другого и ожидать не стоило. «Сильно запил» — это, наверное, вариант ещё ничего, хотя бы не вскрылся. Ощущение чего-то позитивного эта мысль не внушала всё равно. — Да уж, тяжёлые времена настали у нашего десятого «Б», — попытался в иронию он, но голос подвёл, задрожал. Машка глянула на него с сочувствием и печально согласилась: — И не говори. Повисло молчание. Сергей тяжело вздохнул и попросил: — Можно твой телефон, минут на пять? Хочу позвонить. Тот, подаренный Олегом, действительно нелепый, уёбищный, как он сам сказал, ему никто не вернул. Может, Коршун его выбросил или уничтожил. Может, он валялся в том проклятом доме. Может, менты пригребли для проверки на улики. Уже не важно. — Ага, — она протянула ему свой серебряный смартфон. — И выйди, пожалуйста, за дверь. Она не съязвила, только кивнула и вышла: всё плохо, значит, и правда его жалела. Сергей скривился, нашёл в её контактах Олега, записанного под своим именем и позвонил. Долгие гудки заставили томиться в нервном ожидании. Наверное, ничего не получится, наверное, Олег занят или не захочет брать трубку… — Да, Маш, — отозвался он наконец, устало и неохотно. Сергей улыбнулся, нервно и коротко, со стороны наверняка похоже на болезненный оскал: — Ты обознался. — О, — мгновенно оживился Олег. — Я так рад тебя слышать! Как ты там? Я звонил в «Радугу», сказали, ты сильно заболел, в больницу в Озерках загремел… — Нормально, жить буду, — прервал его взволнованную тираду Сергей. — Сам-то как? — Тоже норм… — Олег осёкся, наверное решил с враньём не перегибать. — Сойдёт. Как-то будет. У меня сейчас типа домашнего ареста, торчу либо в четырёх стенах дома, либо в участке, третьего не дано, но это вроде решаемо. Я приеду к тебе сразу, как смогу, просто всё под Анину отвественность, поэтому… — Не заморачивайся, — снова перебил его Сергей. — Я неплохо справляюсь, честно. Он провёл ладонью по лицу, ощущая, что диалог получился насквозь фальшивый, из серии «кто кому убедительнее соврёт, что неплохо держится». Ну и фарс. Сергей не для этого позвонил. Он, в общем-то, сам не знал, зачем позвонил. Просто захотел услышать его, если не увидеть. Банально соскучился. Сергей уже давно потерял способность не скучать по Олегу, тут ничего не изменилось. Хоть что-то — не изменилось, потому что в его жизни всё настолько вверх дном перевернулось, что теперь многое, может, почти всё, осознавать и переосмысливать придётся заново. — Давай я попрошу Аню, она тебе планшет с фильмами привезёт, домашнюю еду. Сергей мотнул головой, как будто собеседник мог его видеть: — Олег, притормози уже со своей гиперопекой, не нужно напрягать тётю, меня тут кормят… — Да знаю я, как там кормят! — …И Машка вон какую-то передачку от класса притащила. Не пропаду. Так что не забивай себе этим голову. Я тебе позвоню из «Радуги», как выпишусь, думаю, уже скоро. — Хорошо, — смиренно отозвался Олег, но в голосе проскользнули нотки огорчения. — Ладно, я тогда телефон Машке отдам, а то она под дверью торчит, ждёт, я обещал в пять минут уложиться. — Угу, — после короткой паузы Олег добавил: — Спасибо, что позвонил. — Спасибо, что ответил, — в тон ему отозвался Сергей, удивляясь тому, каким нелепым и неловким вышел между ними разговор, и всё же он дал почувствовать себя хоть капельку живым. По-настоящему живым. В коридоре он вернул Машке смартфон. — Повезло тебе с ним, — сказала она: то ли подслушивала, то ли догадалась, всё равно звонить ему кроме Олега было больше некому, по сути. — Повезло, — устало согласился Сергей.

***

Олег и целая гора домашней еды появились в его палате через два дня. — Ты издеваешься? — спросил Сергей, глядя на огромный пакет в его руках. — Кто это есть будет? — Предполагалось, что ты. Скажи, где там твоя полка в холодильнике, и я всё расставлю. Сергей вздохнул, но спорить не стал — бесполезно. Когда Олег вернулся с пустыми руками и неловко остановился посреди палаты, Сергей приглашающе хлопнул по кровати рядом с собой и спросил: — Домашний арест уже сняли? Олег очень старался держаться непринуждённо, но было заметно: нервничает. А ещё — успел измениться. Стал чуть худее и ощутимо взрослее, словно для него прошло гораздо больше времени, чем на самом деле. Из взгляда исчезла прежняя наивность. Жаль, Сергею она нравилась. Правая половина лица Олега опухла и носила неблагородный сине-фиолетовый оттенок. Синяки уже сходили, но кто-то врезал от души и не раз. Сергей очень надеялся, что это его не в ментовке так допрашивали. По идее не должны бы, но… — Угу. Есть ещё ряд ограничений, но дышится легче, — краешек губ Олега дёрнулся в нервной усмешке. — У меня хороший адвокат. Новый сосед по палате — зализанный брюнет под тридцать, вечно залипающий в мобилу — уставился на них во все глаза. Они оба его повышенное внимание проигнорировали. Сергей не знал, запалили ли его лицо по новостным статьям — скорее всего нет, он несовершенолетний, а директриса вряд ли на такое добро даст — но шум поднялся наверняка охренительный. Даже для Питера громкое дельце получилось. — Кто? — Смирнова. Сергей ничего не слышал о ней. Он, в общем-то, и не интересовался адвокатской деятельность раньше. Теперь вот придётся. «Гадство!». Он уронил голову в раскрытые ладони. Где же грёбаная справедливость в этом мире? Олег никакой не преступник — настоящий преступник отделался слишком легко, и даже своей смертью, сука такая, умудрился доставить охренительных проблем. Он как будто для того и жил, чтобы рушить судьбы других. Вот и умер — так же. Если бы Сергей мог, достал бы его из-под земли буквально и прикончил снова. Но он не мог, да и ничего это не исправило бы. Исправлять нужно как-то по-другому, хотя бы то, что возможно. — Серёж, ну что ты… — донёсся до него обеспокоенный голос Олега. — Я должен был убить его сам. И нести ответственность за это тоже должен был сам, — ледяным голосом сказал Сергей, выпрямляясь. Уровень охреневания его соседа, похоже, достиг новых высот. Ну и пошёл в задницу, нечего уши развешивать! — Выбрось это из головы, ладно? — Олег легко коснулся его плеча. — Случилось, как случилось. Помнишь свои планы на МГУ? Всё будет. Планы на МГУ уже не грели душу. Прямо сейчас они, казалось, вообще ничего не стоили. — А как же ты? — тихо спросил Сергей. — И я не пропаду, — пожал плечами Олег. Ему было больно: Сергей это чувствовал. И не знал, как помочь, потому что у него в груди болело тоже. В нём всколыхнулся порыв обнять Олега, но он не стал. Может, из-за долбанного соседа, уставившегося на них так, что только попкорна в руках не хватало. Может, из-за того, что чувствовал скованность во всём теле, как проржавевший робот, которому любое движение давалось буквально со скрипом. Стыдно быть такой развалюхой в семнадцать, но уж как получилось. — Кто тебя так разукрасил? — спросил Сергей, разглядывая несвежие синяки на лице. — Игорь. Тяжёлая у него рука, хотя кто бы сомневался. — Мудак, — недовольно буркнул Сергей. — Кто здесь мудак, так это я. — Я так не считаю, — возразил Сергей. Олег ответил ему грустной, надломленной улыбкой. Они посидели ещё минут пятнадцать, а затем Сергей провёл Олега до конца коридора и, улучив момент, когда на них никто не смотрел, всё-таки крепко обнял, утопая в безотчетном желании вплавить его в себя, спрятать в сердце и там бережно хранить. Но с людьми так нельзя. К сожалению или счастью. Сергей снова вспомнил сорванные цветы и прерванные жизни там, в подвале. Разжал объятия, почувствовав приступ удушающей тошноты. Больные лёгкие взорвались кашлем.

***

— Ты ведь задавался вопросом, почему именно ты? Жадно блестящие глаза мозгоправа за стёклами очков пристально следили за ним, как за муравьём, бегающим в коробке. Сергей, сидя за столом напротив него, и впрямь ощущал себя маленьким, едва ли не крошечным. Он сделал над собой усилие, выпрямился и вздёрнул подбородок. Так он почувствовал в себе хоть какую-то твёрдость. «Я вас так ненавижу», — хотелось сказать ему, но нет, нельзя, вдруг он только повод ищет? — Я понравился ему. Понравился не как человек, не как вещь, а как явление скорее. Как алый рассвет, как свежий ветер с моря, как северное сияние где-то там за полярным кругом. Что-то, что вдохновляло, что-то, что очень хотелось украсть и присвоить себе одному — а нельзя. Невозможно. Зато можно вдохновиться, можно нарисовать, можно растоптать… Рубинштейн взорвался каркающим смехом, а затем продолжил уже обвинительно: — Конечно, понравился. Он видел в тебе что-то своё. Ты действительно был особенным, не таким, как остальные. Он хотел показать тебе, впечатлить, хотел, чтобы ты понял. Он думал: ты можешь его понять. — Вы ничего не знаете о нём! — Мне достаточно того, что я знаю о тебе. Сергей покачал головой. Это всё неправда, не могло быть правдой. Рубинштейн застыл с ухмылкой в ожидании его ответа, как интерактивная кукла, у которой во время движения сели батарейки. А затем свет в комнате погас, и не осталось ничего кроме темноты. Сергей проснулся. Какое-то время лежал без движения. «Он видел в тебе что-то своё», — эхом пронеслось в голове. Всё было совсем не так, как говорил Рубинштейн-из-сна. Но как именно — Сергей был не в состоянии думать, копаться в произошедшем. Он к этому вернётся позже, почти наверняка придётся. Но сейчас не было сил, хотелось только забыться. Или стереться. Может, последовать примеру Игоря, и ужраться до такой степени, чтобы и имя своё забыть? А как же Олег? Ему Сергей нужен с внятными показаниями (в ментовку ещё не раз потянут) и с работающей головой. Так что нет, не вариант: подвести Олега нельзя, Сергей ему жизнью обязан. Даже больше: Олег и сейчас в нём эту жизнь поддерживал, давал мотивацию барахтаться. Не только из долга, но и в этом копаться у Сергея тоже не было сил. Всё сводилось к простой установке: надо брать себя в руки. Как угодно. Сегодня был день выписки. Сергей ждал её и не ждал одновременно. С одной стороны больничные стены опротивели до ужаса, а с другой… ну что ждало его в «Радуге»? Будут шарахаться от него, как от прокажённого, ещё пуще прежнего? Или бросать сочувственные взгляды? И то, и другое одинаково противно. На то, чтобы собраться, времени почти не потребовалось: вещей с собой у него было минимум. Директриса забрала его на машине, по дороге поставила перед фактом: нужно несколько месяцев отходить к психотерапевту и показаться психиатру. Предсказуемо, но Сергей всё равно совершенно не был готов. Дрожь прошлась по позвоночнику. Он зажмурился, медленно досчитал до пяти. Сделал глубокий вдох. Выдох. Паника остановила своё наступление, но не отступила. — У меня есть просьба, — тихо сказал он. — Какая? — Пусть врачи будут женщинами. Не хочу работать с мужчинами. Понимаете? — с заднего сидения он внимательно уставился на её точёный профиль. Она была симпатичной женщиной под сорок. Хорошо одевалась, хорошо пахла. Вся такая лощёная, будто не принадлежала миру серости «Радуги» вовсе. Не такая, как предыдущая грымза, визгливо оравшая и раздававшая подзатыльники. Но она тоже работала строго по методичке и закрывала на многое глаза, потому что так проще: делать вид, что не видишь и не знаешь. У детей и подростков из «Радуги» не было никогда настоящего защитника, и мир скорее схлопнется, чем это изменится. Сергей и не ждал от неё настоящего понимания, особенно после Коршуна. Но чувствовал, что что-то всё-таки в ней отзовётся. Хоть крупица совести. — Понимаю, — сказала она, и это не было прямым ответом, но всё же слегка обнадёживало. Пусть думает, что у него теперь страх перед взрослыми мужиками — Сергей и сам не был уверен, что не нажил его и вправду. Может, это его шанс не встретиться с Рубинштейном в одном кабинете. Сергей уже давно не был уверен, что ужас и парализующее чувство неправильного, испытанные от их сеансов когда-то, не раздуто его детским подсознанием, в конце концов ему тогда было десять. Но проверять на практике не хотелось. Тем более он ощущал себя тем верблюдом, которому любая соломинка могла сломать спину. Хорошо, если уже не сломала.