Кровавые фиалки

Киригири не любила дни рождения. Все эти торжественные громкие праздники, от которых потом гудит в ушах, словно кто-то ударил в огромный гонг. Ненавидела лицемерно улыбаться после очередного бесполезного подарка, вручённого прямо в руки, якобы «от всей души». Этот фальшивый театр с карнавальными масками, где все выбирают удобную себе роль. Всё это не более, чем наглое враньё. Всем плевать на то, когда у тебя день рождения. Значение играет лишь то, как приятно им будет находиться в твоей непосредственной компании. Кёко не желала смотреть в лица, на которых расплывалась уродская фальшивая улыбка. Она бы без преувеличения вырвала от омерзения. Кёко не отмечала день рождения с самого детства. А по его истечению (которое, кстати, наступило намного раньше, чем ожидалось) она просто возненавидела этот праздник, переосмыслив всё его значение. Она больше не видела в нём смысла. А отрывать и нещадно комкать один лист с заветной датой каждый год девушка и в состоянии сна сможет. Если захочет. Этот день рождения не был исключением. Как обычно, проснувшись ранним утром и не сразу отличив сон от яви, Киригири привычно уткнулась мутным взглядом в статично-белый потолок, на котором паутиной расходились тонкие трещинки. Эта крыша над головой уже давно грозила обвалиться в любую секунду, но Кёко данная проблема беспокоила в последнюю очередь. Киригири, повернувшись на бок, воззрилась в окно, завешенное плотными тёмными шторами. Проникая сквозь призму ткани, солнце бросало на мебель тусклые блики, играло на нём солнечными зайчиками. Девушка жмурилась и закрывала лицо руками. Возможно, она бы пролежала в кровати целый день, если бы не протестующее урчание живота, требующее, чтобы в него положили хотя бы маленькое онигири. Простонав от безысходности, Кёко лениво поднялась с кровати и протяжно зевнула. Она огляделась, попытавшись сориентироваться и понять, куда идти. Взгляд пал на приоткрытую дверь. Киригири толкнула её, и та с отвратительным скрипом распахнулась, обнажая нутро старой съёмной квартиры. Небольшой узкий коридор вёл в прихожую, в которой разместился шкафчик и лёгкое, цвета кофе с молоком, пальто. Девушка повернула направо, и её взору поддалась скромная кухонька с примитивным деревянным столом, холодильником, из которого почему-то текла вода, и простым кухонным гарнитуром. Кёко села на стул и обречённо вздохнула. — М-да уж, — с опустошённым видом прошептала Киригири, опустив взгляд в узорчатый паркет. Она переметнулась на лужицу около гудящего холодильника. Кёко поморщилась, с хриплым выдохом поднялась с такого удобного стула и воткнула холодильник в розетку. Вилка шнура отходит уже который раз, и девушке это знатно надоело. Наверняка молоко, которое заботливо принесла Селестия несколько дней назад, скисло. Вообще, Киригири должна была выкинуть его ещё давно, так как у неё непереносимость лактозы, но этот несчастный бело-голубой пакет молока напоминал Кёко о чём-то тёплом и сокровенном, как бы сентиментально это не звучало. С тех пор, когда она съехала от дедушки, став вполне самостоятельной, продукты появлялись в её скромной обители только посредством её самой. И каково было удивление девушки, когда на порог зашла Люденберг с пакетом еды, забитым до предела. Кёко долго отмахивалась, говоря, что в её холодильнике и так куча того, чем можно набить свой живот до отвала (о чём, естественно, врала). Всё-таки благодаря природной настойчивости Селестии пакет с продуктами успешно занял законное место на кухне. Тогда Киригири впервые за несколько лет не почувствовала себя одинокой и ненужной. Люденберг будто бы протянула ей руку к свету. Греющему, манящему. Несмотря на всю её отталкивающую мрачность, Селестия казалась Кёко такой близкой. И пускай кислое молоко не приносило ей никакого эстетического удовлетворения, девушка знала, прочно усвоила в своей черепной коробке — Люденберг и есть тот самый лучик солнца, благодаря которому внутренние ледники постепенно начинают превращаться в стремительные речушки.

***

Утро стало плавно перетекать в полдень. Погода выдалась довольная жаркая. Пыльный балкон тонул в солнечных лучах. Сквозняк дул в окна, охлаждая раскалённое, как крематорий, помещение. Растения на подоконниках требовали влаги, опуская листики к земле, однако это прихотливости желание Киригири без угрызений совести игнорировала. Сейчас бы и она выпила целый литр воды без остановки. Кёко лежала на кровати, не в силах даже шевельнуться. Лень, простая человеческая лень. Никакой атмосферы праздника, естественно, не было. Ну а какой человек в её возрасте на полном серьёзе станет украшать квартиру шариками или осыпать разноцветным конфети весь чистый ковёр? Нелепость. Даже при осознании того, что девушка стала на год старше, её сердце не дрогнуло, продолжаю так же стабильно биться в грудной клетке. Кажется, ещё несколько лет, и она вовсе забудет, сколько времени существует на свете. Хотя оно и к лучшему. Не хочется угнетать себя каждый раз, когда понимаешь, что становишься на шаг ближе смерти, которая любезно ждёт тебя в конце пути, на конечной остановке. Киригири нервно потрясла головой, стараясь вытрясти из головы дурные мысли. Осознание того, что когда-нибудь, по одному щелчку, её просто не станет, выбило её из колеи. «Так, Кёко, перестань думать об этом,» — настойчиво твердила себе она, закрыв глаза. Настроить себя на позитивный лад — казалось бы, проще простого! Но девушка так ощутимо чувствовала, как прохладные руки отчаяния протягивают себя к ней, пытаясь захватить в свои объятия так, чтобы Кёко больше никогда не выбралась из них. По коже пробежал табун мурашек. Всё существо девушки как будто погрузилось в ледяной океан страха, не имея возможности вдохнуть и выдохнуть. Вода поглощала, затягивала на дно цепкими водорослями, сжимая ноги до побеления и без того бледной, даже болезненной коже. Пузырьки воздуха улетали наверх вместе с чувством спокойствия, словно стая перелётных птиц. Внезапно раздался дверной звонок. Режущий слух, искажающий сознания. Киригири сконфуженно скривилась, не желая отпирать дверь. Хотелось провалиться в чересчур мягком матрасе, буквально утонуть в нём. Всё же, набатный трезвон продолжался. Усердно, настойчиво. Кёко закатила глаза, нехотя поднявшись, и прошла по коридору к двери. Открыв её, перед девушкой предстала некто иная как Селестия. Кроткая улыбка, шоколадный торт в руках. Киригири охнула, явно не ожидая увидеть Люденберг на пороге своего дома так скоро. Детектив была рада видеть её, и эта радость переполняла её с ног до головы. Хотелось накинуться на неё с крепкими объятиями, просто заглушить в руках. — Неужто ты меня даже не поприветствуешь? — усмехнулась Селестия, протягивая торт. — А, извини, привет, — неловко проговорила Кёко, замявшись. Она приняла сладость, пропустила Люденберг в прихожую, и та любезно зашла. Селестия, словно в своём доме, гордо проскользила к кухне. От торта исходил чертовски вкусный запах, и Киригири грезила от том, чтобы наконец его попробовать. — Что ты здесь делаешь? — Поздравить тебя с днём рождения собиралась, — словно говоря о том, сколько будет дважды два, сказала Люденберг. Она оглядела мрачную кухню и с отвращением нахмурилась. — М-да, ну у тебя и порядок. Ничего не изменилось с моего первого прихода, — девушка укоризненно бросила взгляд на Кёко. — Могла и не приходить, я не праздную день рождения, — хмуро буркнула Киригири, сведя брови к переносице. — Неужели? — темноволосая удивлённо вскинула руки и пробежалась кончиками пальцев по гладкой поверхности столешницы. Она была то того холодной, что создавалось впечатление, будто хозяйка квартиры специально открывает все окна и холодильник для появления трескучего мороза. — Почему? — Я не вижу в этом смысла. Селестия передёрнула плечами и облокотилась на стол, с улыбкой наблюдая за тем, как Киригири разрезает аппетитный торт. Кёко напоминала ей котёнка, с интересом смотрящего на всё новое. Подмечать это было так забавно. Будто бы Люденберг только что сделала открытие вселенского масштаба. — Чего ты на меня так смотришь? — сощурившись, Киригири вперилась взглядом пунцовых глаз в сосредоточенное лицо гостьи. Она протянула ей тарелку с куском торта. — Ешь. Сама я это точно не съем, поверь. Селестия ухмыльнулась и кротко кивнула, принимая сладкий подарок. Она никогда не любила сладости и, наверное, не будет. Ненавидела приторно-сладкий вкус на корне языка, который въедается в нёбо. Постоянно кривилась от этого ощущения. Люденберг ела нехотя, однако скрывала это всеми силами. Не очень-то хочется подпортиться и без того паскудное настроение Кёко в такой знаменательный день. Она же поедала торт со всем удовольствием, иногда поглядывая на Селестию, которая едва ли поглотила четверть куска. Киригири оторвалась от поедания и стала наблюдать за девушкой. — Вкусно? — Вполне, — неопределённо отрезала Люденберг, выдавив из себя подобие улыбки. Обе одновременно кивнули, продолжив операцию по исчезновению торта. — Слушай, а давай пойдём на крышу?