Мунсу и белый кролик

      Больше стоять и смотреть на это Тэхен не мог. Поначалу его ещё как-то удерживал взгляд Брэнды, показывающий ему, что нужды вмешиваться в их диалог нет, но чем больше себе позволял этот мерзкий, качающий свои права, Арахнид, тем увереннее внутри парня росла ненависть к нему. И вот, когда в очередной раз паук решил прыснуть своим ядом в их главу, Ким мгновенно оказал ему сопротивление, чтобы в нём самом он и подавился, оттолкнув, и став перед Брэндой, заслонив его своей спиной.       Все собравшиеся напряглись, молча и со страхом смотря в их сторону. Кролик зло, без всякого уважение, с каким и пристал капитан Арахнидов к главе Цикад, смотрел теперь на своего врага.       — Как ты смеешь так обращаться к главе?! Заявляешься сюда со своей паучьей шайкой и диктуешь условия! — Янтарные глаза брюнета, от кипящей в них ярости, сделались еще светлее, пока он продолжал наступать, — Брэнда прекрасно выслушал весь твой лепет, а я, как его «верный пёс» не намерен слышать еще что-то в адрес своего предводителя, особенно у себя дома, так что проваливай, пока я не вспорол тебе брюхо!       Баксли даже не сдвинулся с места, а его взгляд упал на лицо младшего только после его бурной речи.       — Брэнда, ты даже не в состоянии держать своих псов при себе, что они лают на всех подряд. Что ж, раз ты не в состоянии их обучить, — теперь капитан смотрит сверху вниз на кролика, оценивающим взглядом,  — то это сделаю я!       Баксли заносит кулак, дабы припечатать внутренности дерзкого брюнета к задней стенке, но не успевает он толком того коснуться, когда по его челюсти с такой же инициативой прилетает удар от кролика. В итоге, Баксли уносит в сторону, а кролика едва задевает по боку, и он успевает отскочить.       — Чёртов сукин сын! — ругается Баксли, но когда его люди срываются с места, чтобы защитить своего предводителя, он останавливает их одним взмахом руки, говоря стоять на месте, — А я погляжу, у собак есть зубы, и они кусаются! Очень плохо, что такое невоспитанное животное кидается на людей! — Он выпрямляется, стирая с губы кровь, смотря на то, как кролик злиться ещё сильнее, — Не ты ли тот ублюдок, что осмелился помешать нам?!       Ким только сдерживает себя, чтобы не двинуть этому подонку еще раз за его язвительные слова, лишь сжимая с хрустом кулаки. И если пауку дозволено с ним так общаться, кролик перейдет на его язык, но до его уровня все равно не опустится.       — Да, представь себе, это был я! Я тот, кто натравил на склад крыс, и сделал бы это еще раз, потому что он не находится в твоей грёбаной собственности! Он даже не на вашей территории, так с чего ты вообще решил, что можешь прийти сюда, угрожать расправой и тем более, что-то требовать? Может наш глава и пойдет на уступки, но я точно нет! Ты слишком много себя позволяешь, в особенности твой поганый язык! Столько слов — сплошная показуха! — Тэхен плюет этими словами, уже балансируя на своем истончившемся, как лёд, терпении, понимая, что ещё хоть одно слово от того и он точно потеряет себя.       — Тэхен, прошу тебя, перестань! — отзывает того глава, но в потасовку не вмешивается, понимая, что это может плохо кончится.       — Пускай капитан Баксли и его люди уходят, и мы поступим так же…       — Ну уж нет! — перебивает того Баксли, с ярой улыбкой смотря на виновника смертей его подопечных,  — А знаешь, я могу даже не продолжать! Отдай мне этого сопляка, взамен на тех, кто погиб от его рук. Я сделаю с ним то же, что он сделал, по твоему приказу! Он будет страдать так же, как страдали мои люди! — Бегун ставит руки по бокам, немного наклоняясь, с вопросом к Тэхену, — Может пожертвуешь своей задницей, мелкий ублюдок, раз твой глава не в силах что либо решить?       Это и стало окончательной точкой невозврата. Видно было, как взгляд Тэхена воспылал и воспламенился, не в силах себя больше сдерживать. Ким уже не слышал слов главы, для него все окружение сейчас было белым шумом, он видел перед собой лишь одно ненавистное ему лицо, на которое уже был наведен его пистолет.       Было заметно, как Арахниды потянулись и к своим кобурам, затаив, как хищники дыхание, пока яростный брюнет диктовал свой ответ.       — Такие как ты — не достойны жизни! Подонки, только и знающие насилие и смерть. Я слышал о тебе, жнец! Из-за твоих рук пострадало вдвое больше людей, чем от крыс! Ты совершал и совершаешь бесчинства, и торговаться с тобой нет никакого смысла, ты не человек чести, ты не че-ло-век!       Ким помнил все рассказы о людях, что косили лагеря, упиваясь собственной жестокостью и пролитой человеческой кровью. И один из них стоял как раз перед ним, надменный, и не человек вовсе. Зверь в обличие человека, вот он кто! Желание убить, тем самым отомстив и спасти свой лагерь, возросло, как никогда, ведь убив его, возможно, он прекратит череду смертей его товарищей, и не только. Курок трещит под пальцами кролика, практически спускаясь.       — Я РАЗМАЖУ ТВОЮ СКОТСКУЮ ГОЛОВУ!       И было бы уже поздно сожалеть, если бы под многочисленные крики, в самый последний момент, руку Тэхена не дёрнули вверх. Выстрел был в небо, настолько оглушительный, что некоторые даже и не поняли, попал ли Тэхен вплотную. Баксли стоял перед кроликом, всё так же, продолжая тяжело дышать от подскочившего адреналина, а позади Тэхена теперь уже стоял Мунсу, поднявший его руку с пистолетом вверх.       — Прошу тебя, не нужно… — шепчет через маску тот, находясь у самого уха брюнета, — не от твоих рук он должен умереть…       Тэхен был всё ещё зол, но его пыл поубавил голос мужчины, правда теперь он не понимал одного: от чьих рук должен был умереть Баксли? Тэхен позволил опустить свою руку теперь, так же, как и поднять, но взгляд всё ещё был цепко прикован к ухмыляющемуся противнику, что кролик был вновь готов ему втащить.       — Ты не понимаешь! Из-за него столько наших погибло! Этот ублюдок не щадил никого, почему я должен?!       А Баксли и правда был себе доволен. Вот уже сколько лет он в одиночку несёт звание жнеца, даже когда второй такой же стоит в двух шагах от него. И, о ужас, капитан это замечает! Он меняется в лице, сначала делаясь немного растерянным, а после приподнимает брови, понимая, что веселье только начинается.       — Так, так, так! Вот уж не думал я, что старый добрый Чон перемахнет на сторону букашек! Я то уж думал, ты стал гордым одиночкой! Видимо, в тебе куда меньше чести, чем мозгов, Мунсу!       Тэхен застывает, пораженный будто током. Ему не послышалось ведь, капитан Арахнидов назвал имя мужчины стоящего позади. Его ярость сменяется удивлением, теперь так хорошо читавшемся в глазах, но оскал предназначенный пауку, ещё остается.       — Что? Откуда он тебя знает?       Мунсу ловит на себе этот взгляд, горящий янтарём, и не знает, что ему ответить. Баксли узнал его, конечно. Было бы глупо полагать, что появившись перед ним, охотник останется не раскрытым. И он мог бы, по глупости так подставиться, но вот только ноги сами несли его на защиту Арахнида, чья сущность, по всей видимости, всё ещё жила в нем самом.       — Не слушай его, Тэхен, давай просто уйдем… — он не поднимает взгляд на Баксли, а лишь продолжает смотреть в тэхеновы, молясь всем богам мира, чтобы он его послушал и они могли уйти.       Однако, у Арахнида были другие планы на этот момент. Он видел, как Мунсу стопорится, и как быстрее хочет увести этого парня с глаз долой, да вот только, по всей видимости, настал час откровений, и кролик будет слушать, особенно своего врага, узнавшего в лице Мунсу друга.       — Ну куда же ты так спешишь, Мунсу! Или у тебя дела? Ты врачом тут заделался? Я то думал, тебе больше по духу убивать, как ты делал это, будучи ещё в составе нашего легиона… — Баксли тянет ухмылку, видя как Тэхен приходит в полнейший шок и непонимание, — Ой, ты им не сказал, что был моим напарником пять лет назад? Помнишь же, как мы с тобой упивались кровью этих мерзких букашек, как косили Люмбрицидов за их мерзкие рожи, как издевались над Цикадниками, отрезая им палец за пальцем? Ах-ха-ха! Вот же потеха была! А чего ты притих, братец? Или тебя тут прикормили? Помню, в последнюю нашу встречу, ты был ещё один, а тут погляди любовником обзавёлся? Знаю, твой вкус на мерзких людей все такой же отвратительный!       Чем дольше брюнет слушал этот едкий, разъедающий его, как яд, голос, тем сильнее он впадал в беспамятство и отстраненность. Его оскал сошёл на нет, сменив себя плотно сжатыми и дрожащими губами, а взгляд остекленился. Вспоминая все разговоры и рассказы о прошлом лагерей, вплоть до этой самой минуты, он чётко лишь помнил имя одного жнеца, хоть знал, что их было больше, но теперь, как бы он не хотел это принимать, в его сознании воспоминания добавляли картинки и голоса, что хором кричали о существовании второго.       Но как? Почему именно Мунсу? Почему именно он оказался тем, кого так ненавидел Тэхен?       Баксли продолжал язвить, но Тэхен уже его не слышал. Его взгляд застелила пелена слёз, теперь, когда он не отрываясь, смотрел на охотника, всё ещё отрицая происходящее и пытаясь найти в его глазах свое спасение, но видел лишь раскаяние.       — Это правда?.. Он говорит правду? — Киму едва удается держать теперь былую хватку, ведь он продолжает верить, но факты говорят сами за себя. Его измученный взгляд скользит или даже бегает по лицу мужчины. Он пытается найти оправдание его молчанию, но не может, и когда видит поднимающуюся руку Мунсу к его щеке, пытающуюся его как-то успокоить, отстраняется, делая шаг назад, — Нет…       Одним резким словом, Тэхен возвёл между ними стену, которую они оба, ради друг друга так долго преодолевали, разрушая камень за камнем, и в одно мгновение, теперь она снова перед ними стоит нетронутая. Брюнет не хочет, чтобы его успокаивали, только не сейчас, когда он наконец-то узнает всю правду. Без рук мужчины слезы предательски текут теперь по его щекам, но взгляд его ясен, и в них пустота ничем не заполненная.       — Ответь мне… Ты один из них?! Ты жнец?!       И пока на глазах капитана разворачиваясь подобная драма, он победно улыбался, находя происходящее весьма забавным. Судьбы рушатся, а вместо них возводятся стены обид и недоверия. И сейчас Баксли наблюдал, как между двумя расстилалась пропасть.       — Какой же ты лжец, Мунсу! Лжец и трус! Как и пять лет назад ты бежал от себя, так и сейчас, хочешь, поди, сбежать, поджав хвост!       Мужчина продолжает смотреть Тэхену в глаза, даже когда он его отталкивает. Даже когда после их чуткой близости, теперь они далеки и чужды друг другу. Но он не боялся этого, он не боялся этого расстояния, этой пропасти. Он боялся, что Тэхен больше не посмотрит на него тем любящим взглядом, полным звёзд, полным нежности и тепла. Он боялся, что его взгляд станет янтарно холодным, как полярный круг, что он будет смотреть на Мунсу точно так же, как смотрел тогда, когда он отнял жизнь у члена его команды. Он боялся, что Тэхен возненавидит его за ложь, за обман, за любовь, пускай и такую.       — Прости меня, я должен был сказать раньше, я должен был всё тебе объяснить…       Это было началом конца. Тэхен так безнадёжно искренне влюбился, но пришёл час расплаты и он словно стал тем самым насекомым, о котором говорил командующий Баксли: его опутали паутиной со всех сторон мерзкие лапы паука, в чьи оковы так наивно попался младший. Впрыснутый яд распространился по телу и попал в самое сердце, замедляя его биение. От осознания горечи и обиды дышать становилось невыносимо, не то что быть сильным.       Ким уже неприкрыто дрожит, не найдя в себе сил смотреть в глаза мужчины и дальше, иначе, он бы точно сошёл с ума. Мутный от слёз, расфокусированный взгляд, осмотрел толпу стоящих по кругу людей, пока Арахнид продолжал потешаться, только теперь брюнет не обращал на него никакого внимания. Пустой взгляд наткнулся на сожалеющий взгляд друга, беспокойный главы и злой Юна. Он так хотел извиниться перед ними всеми, ведь его вина в том, что теперь Баксли и Мунсу оба находились в лагере, который Тэхен поклялся защищать.       Ему так стыдно было перед своим отрядом; их капитан совершил ужасную ошибку, подал плохой пример. Все теперь могли видеть слабость бесстрашного кролика, которая крылась в его уж слишком возвышенной любви. Он не знал, на самом деле ли это так, но чувствовал во всех взглядах прикованных к нему отвращение к собственной беспомощности, и не мог больше вынести ни минуты.       И вот он вновь смотрит в его глаза, единственные, в коих он не видел удивления, злобы или же отвращения, но тем хуже это было для него. Брюнет качает головой, пятится назад, делая шаг, ещё, и срывается с места, выбегая из центра круга, через столпившихся людей, как можно дальше, прочь.       И охотник бы помчался следом, кричал бы ему вслед, просил остановиться, если бы не эта ложь, что якорем держала его на месте.       Он стягивает маску со своего лица, уже не в силах дальше терпеть тянущую боль внутри, выдыхает, закидывая голову к утреннему небу. В уголках глаз собираются слёзы, но он не может себе позволить быть слабым. Однажды, он уже дал себе поблажку, от чего пострадал дорогой ему человек, и вот снова, круг сансары замкнулся. А в голове только поникнувший образ его любимого человека, который уже не смотрит на него, который не в силах его видеть. Глупо злиться на Баксли, ведь он сказал только правду, только то, что не смог однажды сказать сам Мунсу.       — Уходи, Баксли. Уноси ноги, пока я не принял решение пустить пулю тебе в лоб.       — Страшно, боюсь, боюсь! — Баксли наигранно поднимает руки, но когда он ловит на себе взгляд Мунсу, тот взгляд, которым он смотрел на него когда-то, взгляд полный отчаяния и ненависти, то отступает. — Условия остаются те же! Я пришлю людей сегодня ночью!       Он разворачиваясь, уходит, приказывая легиону двигаться домой. И когда толпа, наконец, развернулась вместе с ним, Мунсу опустил голову, смотря себе под ноги.       Почему же он сейчас не может заставить себя идти следом за Тэхеном? Почему же ноги приросли к земле?       Он оглядывается, и ловит разочарованные взгляды. Никто не мог его понять, никто бы и не посмел. Когда уже глава приказал всем возвращаться за ворота, Мунсу понял, что он сам обрёк себя на жизнь, где его никто никогда не полюбит, на ту жизнь, где он остаётся раз за разом один, наедине со своими страхами.       Оставаясь стоять чуть поодаль, Юн дождался, пока все вернутся в лагерь, и после, выдержав паузу, он подошёл к поникшему охотнику.       — Не знаю, что у тебя в голове, и на что ты надеялся! Но разве сейчас, все что ты можешь для него сделать, это оставить наедине с болью, которую ты же ему и причинил?! — Юн хватает того за ворот рубашки, ударяя по лицу со всей силы, да так, что разбивает себе костяшки, — Соберись, ублюдок! Соберись, мать твою, и не стой тут столбом! Ты налажал, ты сделал ему больно, так почему ты продолжаешь жалеть себя?! — Мин срывается на второй удар, разбивая старшему нос и губу, продолжая держать за грудки, — Иди за ним, спасай его, делай что угодно! Но избавь его от этой боли, страдай сам, гори в аду, но сделай всё, чтобы он только не стал тебя ненавидеть!       Тем временем, опираясь о голые сырые стены, Тэхен пытался вернуться домой, но застелившая взгляд пелена слез не давала ему видеть хотя бы дальше двух метров. Ему уже было плевать, что его могут в таком состоянии увидеть, он разбит и совсем не знает, что делать.       Мысли, голоса, что теперь лезут в его голову, направлены лишь на одно — Мунсу скрывал от него правду всегда, как вообще можно было ему доверять? Значит Юн был прав, он слишком быстро им проникся, надел эти розовые очки, но сейчас они бьются стеклами внутрь и Ким ощущает нестерпимую боль. Ноги уже и идти отказываются, так что парень со всхлипом скатывается вниз по кирпичной стенке, в тёмном переулке, оставшись один.       Как хотелось, чтобы все это происходило не с ним, ведь предательство это то, к чему Тэхен так не привык! Остается глотать эти слёзы, сжимая руками волосы, пока медленно в этой темной подворотне рассудок съедает сам себя.       Следуя всем знакомым маршрутам, Мунсу находит чужой силуэт в заброшенной части лагеря, куда он и сам однажды забрёл, будучи не в себе. Он прекрасно понимает, что сейчас Тэхен даже слушать его не станет, но попытаться он всё же хочет.       Останавливаясь в паре метрах от сидящего возле холодной стены, под дождем, парня, Мунсу смотрит в небо, обреченно позволяя каплям смывать кровь.       — Прости меня, Тэхен. Прости за всё! Я знаю, что поступил с тобой жестоко, что ранил твои чувства, твою любовь, которой я так дорожил, и которую я посмел опорочить. Я бежал от своей сущности Арахнида, я корил себя каждый день за то, что когда-то был жнецом! И мне сейчас невыносимо видеть и понимать, что я причинил боль тому, кого люблю…