Мунсу и белый кролик

      Было, без четверти, пять часов утра, когда охотник отнял тяжелую голову от подушки. Он всю ночь не спал лишь по одной причине — а вдруг он вернётся? Вдруг сделает с Тэхеном что-то ещё? И на этот раз Мунсу не сможет его спасти. Мысли, стаей кружащих птиц, всё никак не могли успокоиться, не давая ему хоть немного поспать. Тэхен лежал рядом, тихо сопя и кутаясь под одеяло, где ему всё еще не хватало тепла. Тогда то Мунсу и спешил его обнять, оставляя ладони ютиться на пока ещё плоском животе.       «Ребёнок. Мой и его. Наш ребёнок».       Что Мунсу сможет ему дать? Какой мир он ему покажет? Сможет ли он защитить и его, если не в силах уберечь даже Тэхена?       Снова нескончаемый поток вопросов, на которые Чон не может найти ответ. Так он и покидает постель, накидывая на широкие плечи рубашку, проходя к зеркалу, у которого по обыкновению так любил крутиться Тэхен, показывая старшему свои актерские способности.       «Тэхен — ты всё для меня».       Парень, влюбивший в себя такого жестокого человека, как Мунсу, такого бесстрашного и трусливого одновременно. Зачем же? Зачем же он так бесповоротно влюбился? Мунсу поворачивает голову в сторону кровати, рассматривая черные кончики вороньих прядей, разбросанных по подушке.       «Пускай у него будут твои черты».       Ровно в пять утра мужчина покидает комнату, спускаясь вниз. Темнота поглотила строгий силуэт, движущийся к двери. «Выходи, Мунсу, и больше не возвращайся». Твой ли это дом? Твой ли человек? Нужен ли ты ему? Способен ли ты дать ему всё то, что он заслуживает?       Чон покидает дом, тихо закрывая за собой дверь. Сбегает ли он? Возможно. Хочет ли он этого? Нет. Но ответить на все эти вопросы ему нужно, пока ещё не стало слишком поздно, пока ещё он может спрятаться в тени и уйти.       Охотник уходит через поле, забрав всё своё оружие и вещи, чтобы его не видели на воротах. Он идет по намокшей глиняной дороге, пока по обеим сторонам от него вдаль тянутся полосы пшеничных полей.       «Наш первый раз в амбаре — ты был великолепен».       Мужчина видит, пускай и едва, размазанную точку вдалеке. Тот самый амбар, принявший их, как заблудших странников в свою обитель. Возможно уже тогда Тэхен стал навсегда принадлежать только Мунсу.       Взбираясь на сырой от утренней влаги холм, мужчина запахивает куртку, не давая осеннему ветреному порыву забраться за пазуху. Он ещё на минуту останавливается, чтобы обернуться и взглянуть на поникшие колоски пшеничных полей. Они такие уставшие и сонные, тянуться к стеблям друг друга, желая тепла. Ноябрь их не щадит. Мунсу хмурится, понимая, что он один из тысячи таких же колосков, и Тэхен может выбрать любого.       К семи мужчина добирается до красной зоны, пускай пешим ходом, но он успевает столкнуться с ордой крыс, вспоминая, как за секунды мог разделаться с ними. А сейчас, когда отвращение и собственный страх делают его слабым, он едва справляется за десять минут.       «Твоя любовь делает меня слабым, Тэхен».       В гнезде он оказывается немногим позже. Это то самое гнездо, где они были в последний раз, где поцеловались, где Тэхен открылся ему, а Мунсу понял, что окончательно сбит с толку этими чувствами. Собрав необходимое оружие, патроны и сменив одежду на более теплую, мужчина выбрался из гнезда через земляной подкоп на другой стороне, что шла к Габовой станции.       Перемахнув, сначала через одну, а затем и вторую бетонную балку, Мунсу затаился, осматривая туманную местность мёртвого города. Он вернулся в красную зону. Вернулся туда, откуда всё началось, чтобы понять, где он мог оступиться.       Всматриваясь в оконные проёмы разрушенных высоток, мужчина достал арбалет, надёжно заряжая его. Чутьё его никогда не подводило, и именно сейчас оно позволило сосредоточиться, вслушиваясь в далёкое гудение мотора где-то на соседней улице. Немного погодя, он полностью был вооружён и уже мог выйти из своего временного укрытия. Мерзкий скрежет покрышек по асфальту, а после громкие смешки раздались уже совсем рядом. Мунсу на подкорке сознания догадывался, кто это мог быть, но надеялся до последнего, что это не так.       Пригнувшись под очередной грудной наваливших столбов, охотник устроился чуть поодаль от места, что было эпицентром звука.       Арахниды, человек десять на машинах и ещё столько же в рассредоточенном состоянии рыскали на большой расчищенной магистрали, уходящей вглубь города. Однако, среди них, Мунсу так и не разглядел Баксли. Неужели этот псих позволил своим паукам самостоятельно разгуливать по округе?       Сжав зубы, Мунсу продолжил наблюдать. Он хотел понять, как ему обойти Арахнидов, чтобы не теряя времени, попасть на эстакаду.       Немного погодя, из-за ближайшего здания показался знакомый силуэт, размеренно вышагивающий в сторону своих бегунов. За ним же следовал другой, не менее знакомый Мунсу. Парень идущий за Баксли стирал с губ какую-то вязкую жидкость, а капитан на ходу заканчивал застегивать свою ширинку. Ясно сразу стало, чем таким важным был занят Арахнид, что заставил своих людей ждать.       — Только теряю время, — прошипел Баксли, ловя на себе послушные взгляды своих подопечных, — сраный глава никак не вдуплит, что никакого «другого» оружия мы уже не найдем! Только время зря тратим на эти эксперименты! Я бы лучше с букашками из Цикады разобрался, и ребенка бы себе вернул. Этот пацан…       За его спиной, наконец, показался второй, что был с ним там. Невысокий парень, который был тем самым ублажателем, когда к Баксли впервые ворвался Хопер. Он окинул всех, стоявших напротив презрительным взглядом, занимая позицию возле капитана. К слову, даже когда младший обхватил его чуть выше локтя ладонями, никто не придал этому особого внимания.       — Да забей ты на этого шлюховатого пацана. Я сам рожу тебе наследника, — привлекает внимание тот, на что Баксли лишь усмехается.       — Ага, уже год не можешь с этим справится, а тот пацан через неделю уже залетел!       Арахнид больше не обращает на младшего внимания, вырывая из его хватки руку.       — Будем двигать вглубь города, слышал, там его медицинский офис, а под ним какой-то бункер. Если блохи ничего не растащили, то нам достанется много чего интересного!       Под громкий смех и воодушевленные возгласы, Арахнид проследовал к кабине их броневика, оставляя парня позади.       Мунсу, которому была слышна малая часть из сказанного, нахмурился, кажется, ещё сильнее. Мало того, что Арахниды продолжают свои опыты на людях по сей день, так ещё в добавок никак не успокоятся с поиском химического оружия. Брэнда оказался прав, когда приказал тогда Тэхену уничтожить склад, иначе, кто знает, к чему бы это привело.       Заряженный арбалет целится прямо в лобовое стекло, куда усаживается Арахнид.       «Если не остановить его сейчас, то потом может быть поздно».       С такой установкой мужчина и выстрелил. Место, где он затаился, идеально подходило для ближней атаки, поэтому в считанные секунды стрела прошла на половину в бронированное окно машины, чуть не воткнувшись Баксли прямо в висок. Арахнид даже не дернулся, хотя сказать, что он ожидал этого, нельзя было. На его лицо выползла безумная улыбка.       Вот он, тот кого так ждал Баксли, кого он желал увидеть вне стен лагеря. Это Мунсу.       — Вы только поглядите, — поначалу шепчет, а после повторяет уже громче, — вы только поглядите, кто тут у нас!       Всё внимание приковывается к броневику с разбитым стеклом и стреле, которая едва не вошла насквозь в голову капитана Баксли. Знал ли Мунсу, что она не сможет его убить?       — Сраный охотничек! — со смехом вопит тот, приводя всех в замешательство, — А я то думал, ты навсегда там останешься!       Баксли покидает кабину, становясь лицом по направлению конца стрелы. На его лбу выступила испарина, то ли потому, что он действительно испугался за свою жизнь, то ли потому, что его рассудок снова пошатнулся, от очередной возможности умереть от рук Мунсу.       — Что, твоя шлюха выгнала тебя? Или ты не выдержал и сам сбежал? — он почти захлебывался словами, с упоением смотря, как Чон покидает своё укрытие и выходит ему навстречу.       Размеренные шаги охотника с заряженным, но опущенным вниз арбалетом, замедляются, когда между ним и Баксли остается всего пара метров.       — Кажется, я снова промазал…       — Ты бы целился лучше, раз хотел меня прикончить.       Арахнид, наконец, видит Мунсу перед собой, совсем такого же, каким он всегда был. Злость разъедала добрые черты лица, заставляя надевать привычную маску жнеца.       — Будь ты сейчас на моей стороне, стрелял бы куда лучше. Эти Цикадники тебя разнежили… Знаю, они хорошие ублажатели, — толкает языком щёку тот, ловя на себе обиженный взгляд со стороны младшего, — их нутро не может не приносить удовольствие таким как мы с тобой, Мунсу.       — Нет никаких мы, Баксли. И жители Цикады не самый лучший вариант для твоих игр, — мужчина переводит взгляд на знакомое лицо позади бегуна, — ведь и в своём лагере ты с легкостью можешь получить кого угодно…       Капитан понимает, куда смотрит тот, и тут же переводит его внимание на себя, делая шаг вперёд.       — Как и ты… Ведь, если ты не забыл, мы с тобой брали всё, что хотели, и совсем не жалели об этом. Пускай я буду звучать наивно, но я до сих пор считаю, что мы с тобой, Мунсу, ещё можем вернуть ту жизнь, — теперь он и сам обращается к парню, стоящему позади, — ведь так, Оди'?       Мунсу прекрасно видел, какая реакция была у парня, который теперь стоял под взорами двух бывших жнецов. К тому же, всё усложняли отношения этой троицы в прошлом. И если Мунсу был однозначным лидером, а Баксли его верным спутником и другом, то Оди всегда оставался на втором плане, позволяя им, в случае чего, надеяться на его помощь. Вот только, если Баксли его откровенно использовал, то Мунсу откровенно не понимал, почему он за ними таскается? Неужели он был так заинтересован в ком то из них, что был готов пойти даже на подобную низость и лечь под Баксли. Хотя откуда Мунсу знать, вдруг именно он был объектом обожания Оди.       — Не вмешивал бы ты его в это, Баксли. К тому же, всё то что было когда-то, уже не вернуть, потому что я того не желаю. И если я не убил тебя до сих пор по какой-то причине, то не думай, что я не хочу твоей смерти…       — Пока я жив, это лишь пустые слова, Мунсу… — ухмыляется Арахнид, боковым зрением замечая ту самую стрелу в лобовом стекле, — А может ты просто не можешь признаться самому себе, что скучаешь по убийствам, скучаешь по тому времени, когда мы были одним целым? Ведь признаться честно, ты не раз уже срывался, а? — и пока мужчина медлит, не решаясь отрицать предположения того, Баксли снова уверяет себя и всех остальных, что он прав, — Ведь по какой-то причине ты всё же покинул лагерь?       — Я не хочу обсуждать причины с тобой Баксли, и повторюсь, если я всё ещё не убил тебя, это не значит, что ты имеешь право жить. Отказавшись от жизни в лагере Арахнидов, я понял, что моя злость убивала меня изнутри, но когда я направил её не на людей, а на крыс, я смог простить себя. Неужели ты, Баксли, не хотел бы прощения? Все те, кто пострадал тогда от наших рук, и все те, кто умирал после, разве они заслуживали той смерти?       Мунсу сталкивается с надменным взглядом. Баксли однозначно с ним не согласен.       — Я не знаю, остался ли ты тем, кем был тогда, когда я считал тебя своим другом, но я хотел бы надеется, что с появлением твоего ребёнка на свет, ты изменишь свою жизнь, хотя бы ради него.       Оди млеет, когда слышит подобное от Мунсу. Но вот чему он больше был удивлен, пока не понял. То ли тому, что Мунсу так изменился, то ли тому что у Баксли всё же будет ребёнок. Получается, его снова сдвинут на второй план, и с появлением отпрыска, он станет не интересен капитану бегунов.       В уголках глаз собираются слёзы, когда младший пытается унять скребущую боль внутри. Но если Баксли, который был лишь средством достижения расположения Мунсу станет отцом, то ведь охотник не сказал о себе ни слова. Надежда есть, пускай и ничтожно ускользающая.       — Говоришь, тот пацан всё же родит моего ребёнка? А я уже начал сомневаться в его здравости ума. Убив его, он бы подписал смертный приговор всему роду Цикад! — хмыкает тот, показывая отрешенность от чужих переживаний, — А что до людей, мне нет дела до их мерзких прощений. Я — Арахнид, у меня в крови убивать. Именно жестокость и отсутствие снисходительности к слабым делают меня и всех Арахнидов высшим звеном в этой пищевой цепи апокалипсиса. Я ни за что не променяю эту власть и силу на жалкое существование, как ты, Чонгук.       — Не зови меня так! — одернул того охотник, повышая голос, — Знаешь же, что никому это не дозволено. И тебе в том числе! Я прекрасно вижу твои мотивы переманить меня обратно, но ты зря стараешься. Я нашел все что мне нужно именно за пределами лагеря Арахнидов, я стал свободным, у меня появилось право выбирать, право жить, а не существовать. Арахниды — это одна большая паучья сеть, в которой невозможно свободно дышать, сквозь нее не видно света, она убивала меня, Баксли, и убивает тебя. Уйти от этого, отпустить и бежать со всех ног, было лучшим решением в моей жизни. Меня больше не отравляет яд смертей на моих руках, паучий яд, Баксли, которым ты пропитан насквозь.       — Хах, я не верю в чушь с освобождением! — он развернулся на пятках, смотря теперь напрямую в лицо Оди, — Я вершу отбор, решаю кому жить, а кому нет, Мунсу. И пускай, как ты говоришь, я пропитан этим ядом, но по крайней мере, я не стал изгоем, как ты. Я не сбегаю из лагеря, не ищу пристанища у ног Цикадника, я не слаб, как ты, и меня никому не удастся сломать. Сильным делает вовсе не любовь, Мунсу. Ведь даже ты бежишь от неё…       Он смотрел в глаза Оди, видя в их слезной поверхности отражение Мунсу. Достаточно было одного взгляда этих двоих, чтобы понять, что они ниже, они подвластные чувствам и скорби люди, просто не дотягивающие до него.       — Пошли, Оди. Охотнику не по пути с Арахнидами.       Мунсу прекрасно видел этот пронзающий взгляд со стороны младшего. Если они и были с Баксли вместе, то сейчас, при упоминании о ребёнке, скорее всего, сердце Оди было разбито, вот только он не искал ответа в глазах Баксли, он смотрел на Мунсу.       — Ты не обязан, Оди. Не обязан жить по его указке! — окликнул Чон, теперь отвечая на этот вопрошающий взор, — Баксли не знает, что значит жить свободно, но поверь мне, каждый из вас этого заслуживает. Есть лучшая жизнь, где ты можешь сам выбирать кого любить, где нет патриархальной лестницы и ужасных давящих обязанностей. И если я не в силах достучаться до него, то хотя бы ты будь благоразумен.       Мужчина добреет во взгляде, протягивая широкую ладонь вперёд.       — Пойдём со мной.       Дрогнув, младший хотел уже было поддаться своим чувствам, ведь сейчас никто иной, как объект его неразделенной любви, протягивал ему руку, обещая лучшую жизнь. Вот только, Баксли опередил его, вкладывая в ладонь Мунсу свою руку, немного к тому приближаясь.       — Раве у тебя нет своей шлюхи там в лагере? Зачем тебе Оди? Ты обычно никогда его не замечал, пока он как угорелый носился за твоей манией величия.       От подобных слов Одни вспыхивает краской, ловя на себе непонимающий блеск этих карих глаз. Почему Баксли к нему так жесток? За что он сейчас так унижает его перед Мунсу?       — Я зову его не для своих личных утех или амбиций, Баксли, — мужчина сильнее сжимает руку Арахнида, от чего та белеет, — Ведь в отличии от тебя, я вижу в людях не пушечное мясо, которое можно зверски изнасиловать, обращаясь с ними как со скотом!       — Неужели? — скалится Баксли, но его взгляд резко ускользает вправо, где мелькает чья-то макушка, — А это ещё что за дерьмо? — шепчет он себе под нос, — Эй! — дёргая свою руку из хватки Мунсу, Арахнид обращается теперь к своим людям, — За нами кто-то вздумал шпионить! Поймайте мерзкого засранца и приведите сюда!       Пауки мигом сорвались со своих мест, скрываясь за зданиями в поисках бегуна. Баксли же остался стоять в нескольких шагах от Мунсу, больше не обращая на него свой взгляд.       — Ты, Мунсу, всё же подумай, над тем что я сказал. Я готов тебя принять в ряды Арахнидов обратно. Можешь даже никого не убивать, сиди себе в лагере припеваючи, или крыс расстреливай. В любом случае, от себя не убежишь, в конечном итоге, твое сердце всё ещё такое же чёрствое.       Махнув тому рукой, Баксли направился к кабине броневика, где сидел раньше. Теперь перед Мунсу остался стоять только Оди. Парень, на голову ниже самого охотника, со светло русыми волосами и голубыми глазами, с хорошеньким личиком и стройным телосложением, такой, каким он и запомнился Мунсу пять лет назад. Парня всегда смущала их разница в комплекции, и возможно поэтому, он всегда ощущал себя рядом с ним и Баксли в безопасности. Только вот в отличии от бегуна, Мунсу почти никогда его не замечал, а если и были случаи, то Оди всегда впадал в краску и смущался, едва умея подбирать слова при разговоре.       — Почему ты плачешь сейчас? — внезапно задает тому вопрос старший.       — Потому что ты впервые говорил так со мной, Мунсу… — стараясь стереть слёзы рукавом, Оди больше не смотрит в грустные глаза напротив.       — Ты не обязан ложиться под него, заглушая свою боль, Оди. Я иногда ловил на себе твои взгляды, не понимая, зачем тебе кто-то вроде меня. Как и тогда, я всё ещё не понимаю твоего взгляда, но я готов помочь тебе и быть рядом, если ты откажешься от этой жизни.       Каждое слово, как лезвие ножа, вонзалось под бледную кожу, от чего младший просто не мог противиться себе.       — Мунсу, я всегда боялся, что ты будешь так на меня смотреть, как смотришь сейчас. Ведь ты жалеешь меня, а я не нуждаюсь в твоей жалости, как и не нуждался тогда. Я лишь хотел, чтобы ты видел во мне что-то большее, что видел Баксли. Но ты не позволял тебя понять и стать к тебе ближе, а я всего лишь хотел понять тебя и твою боль, и разделить их с тобой.       Мунсу продолжает слушать, понимая, что был не один, но если бы он доверился, смог бы потом уйти? Смог бы он тогда оставить Оди и уйти навсегда? И почему он поступает так сейчас, оставив Тэхена в лагере одного? Осознание всех тех слов что он наговорил, и всего того что успел сделать, лишь сейчас поминутно закрадывается тяжелым камнем ему на сердце.       — Прости, Оди. Я был не способен это увидеть. Я обрек тебя и твои чувства на вечные скитания, в поисках того, кто их примет. Мне жаль, что я не стал этим человеком, но ты ещё можешь его найти.       Громкий, поторапливающий крик со стороны машины заставил Оди вздрогнуть. Хотелось подольше так постоять рядом с ним, а после и вовсе позволить себе прижаться к его теплому телу, да только вот он был не готов ко всему так сразу.       — Смогу я тебя увидеть ещё хотя бы раз, Мунсу?       — Если ты захочешь отказаться от того что имеешь сейчас, обещаю, мы обязательно встретимся, Оди…       Крик повторился, после чего заревел мотор броневика. Оди ещё раз взглянул тому в глаза, и торопливо подойдя взял за руку, прикладывая к своей груди.       — Пожалуйста, помни, что моё сердце до сих пор бьётся для тебя, Мунсу…       На этом, парень сорвался с места, быстрым шагом настигая броневик. Когда дверь наконец закрылась, а покрышки засвистели по асфальту, машина скрылась за углом, оставляя охотника в гордом одиночестве.