Мунсу и белый кролик

      Тэхен с рыком, всё же повинуясь приказу, громко велел своему отряду спускаться к воротам, вместе с солдатами Юна. По немой договорённости, уже на земле, Ким занял позиции, что справа, оружейник — что слева, приказывая готовить огнеметы с имеющимся топливом.       — Живо! Поторопитесь! Скоро они будут у ворот! — но визг стоял уже такой, словно монстры прямо сейчас скреблись в стальные двери. Тэхен был сосредоточен, как никогда, и на сей раз не мог допустить такой же ошибки, как месяц тому назад, когда он, по несчастью, потерял двух человек из своего отряда; но на сей раз он знал, что потерь не избежать, из-за чего злость подбадривала его не стоять на месте и следить за каждым движением своих подопечных. — Несите баллоны с газом сюда! Будем стрелять и по ним!       Огнемёты были готовы, но ворота всё ещё закрыты, хоть в них и стали биться с неистовой силой с той стороны. Тэхен переглянулся с Юнги. Сейчас важно было забыть все обиды, какими бы они не были в прошлом. Важно было выжить любой ценой и защитить лагерь от чертовых крыс.       Юн лишь искоса посмотрел на кролика, пускай хотя бы сейчас, но с искренней тоской внутри. На самом деле он и правда тосковал, по времени когда никакого Мунсу в их жизни не было, не было всех этих проблем с оружием, Хопером и Тэхеном, не было суматохи, которую, как болезнь, принёс из красной зоны охотник. Он тосковал по Тэхену, и может быть даже, попытался его вернуть, вот только, какой сейчас в этом смысл, если Кима повязали, и душой и телом.       Мотнув головой, прогоняя нудные мысли о кролике, Юн только сильнее сжал огнемет, над которым пыхтел ночами, в руках.       — Давайте ребята, поджарим их сраные задницы!       Ким кивнув, присоединился к его громогласному кличу, тем временем, как ворота уже начали греметь. Один, два толчка монстрам не принесли никакого успеха, но зато образовали щель, через которую тут же полезли их лапы и носы. Солдаты, подталкиваемые адреналином, начали расстреливать тех, кто пытался пробраться через неё, но серую массу за воротиной это только разозлило и всем оставалось только поджидать лучшего момента для наступления.       А времени до него, уже оставалось не так много. Щель становилась всё больше и больше, пока одна расстрелянная крыса не упала наземь, придерживая обе створы, с чем все остальные начали сыпаться через неё внутрь. Тогда-то кролик и стал на пересечении, достав из-за спины парочку острых лезвий, уже очень соскучившихся по хорошей встряске.       — Огонь!!!       Оставшиеся на стене, всеми силами пытались отстреливать тварей, пока те, нескончаемым потоком, силились проникнуть внутрь лагеря, ведомые желанием вкусить человеческой плоти.       Увы, ворота под натиском голодной орды не выдержали и дали брешь, через которую полился водопад из мерзких туш, живые вперемешку с мёртвыми. Брэнда оставил нескольких людей на обороне, продолжать отстреливаться, а сам же сменил позиции, теперь направляясь свой прицел на тех, кто расползался прямиком к огнеметам. Пушки дали огонь, и крысы стали плавится, не успевая даже добежать до эпицентра. А тех, кто инстинктивно тормозил и не бежал дальше, просто отстреливали сверху. Но и у этой хорошей тактики появились свои промахи. Пули заканчивались, приходилось экономить магазин, буквально хаотично прицеливаясь, чтобы размозжить бошки хотя бы двум из трех возможных крыс.       Проникнувшие внутрь монстры, то и делали, что пытались прорваться дальше, огибая место с огнемётами. Юн сразу же перешёл с тяжёлой автоматики на два обреза, мастерски перезаряжаясь за секунды. Он прикрывал ребят за огнемётами, только вот, откуда-то со стороны послышался первый истошный вопль его людей. Крыса вгрызлась парню в ногу, изворачиваясь, чтобы оторвать бедолаге конечность.       — Сучье отродье! — закипает оружейник, с десяти метров прицеливаясь, выносит мозг сначала мутировавшей твари, а после, едва колеблясь, стреляет в своего, предотвращая его муки.       Наивно было полагать, что сегодня убивать придётся только крыс.       — Рассредоточиться! — командует глава, спускаясь со стены, попутно отстреливая тех крыс, что уже успели просочиться сквозь расщелину, — Держать оборонительные позиции, будьте бдительны!       Перемахнув через бочки с подрывными устройствами, Ким успел оглядеться, находясь в засаде. Потери были, пускай и минимальные, поскольку было приказано исполнять первое негласное правило — укушенного убивай, дабы не размножать угрозу. С тяжёлым сердцем и болью на лице свои стреляли в своих же, уповая лишь на шанс выжить.       Тучи сгустились, а проблески неба уже не были такими голубыми. Цвет грязной крови, растекшейся по земле, зеркально отразился на небосводе, с чем можно было почувствовать и запах свежей плоти. Крысы и люди смешались в одну массу, и только кровавой резней можно было выявить, кто выживет.       Кролик рвал и метал, мощными тесаками отрубая лапы тех, кто к нему лез, а после них летели и головы. У него словно открылось второе дыхание, стоило крови полегших товарищей и их криков впитаться вместе с кислородом в его кожу; ему невозможно было устоять на одном месте, он прытко передвигался с точки на точку, оставляя после себя лишь след из мёртвых монстров, в застывшей пасти которых, иногда, мог остаться кусок человеческого мяса.       Чистить ряды зараженных из лагеря Ким предоставил в руки Юнги с Брэндой, хотя и ему приходилось убивать своих. Несколько раз, сквозь звук доносившихся отовсюду криков, лязг оружия и вспоротых внутренностей, он слышал отчаянный крик своих солдат, над которыми кружило уже больше одной крысы. Тэхен просто выходил из себя в этот момент, от собственной невозможности помочь. И он бежал напролом в толпу, закалывая сучьих выродков до смерти и лишь после вынимал пистолет, чтобы совершить свой долг, смотря в испуганные, но гордые глаза, благодарящие за «спасение».       Бред! Всё это было немыслимо. Проще тогда было бы всем умереть, раз только так можно было его получить. Но видимо, гордость не сдохнуть от крысиной пасти в человеке ещё возобладает, поэтому оставшиеся так боролись за право быть выжившими.       Если человеческая ненависть имела бы обличие, то явно бы нацепила лицо капитана Баксли, ведь его мести не было сегодня предела. Арахнид не только сумел натравить на лагерь Цикад крыс, но и сам, вскоре, решил присоединиться к пиршеству труповщиной. Кровь, вопли, стоны и непрекращающиеся выстрелы играли ему свою собственную адскую симфонию, под марш которой он самодовольно вторгся в уже разрушенный лагерь.       — Арахниды! — кто-то кричит на воротах и его зов тут же умолкает, а тело бездыханно валится на землю с пятиметровой высоты.       — Тук-тук, букашки, а вот и я! — вопя, объявляет Баксли, вскакивая на капот броневика с двумя автоматами, — Ну что, сучьи дети, повеселимся?!       Почти все, кто ещё был у ворот и не ушёл вглубь лагеря, защищать дома, насторожились, едва услышав знакомый голос и очередь и автоматов.       — Чёрт возьми, Баксли!       Брэнда всеми силами держал наплыв крыс у ворот, и практически одним из первых встретил заклятого врага. Слишком много его людей полегло, слишком далеко зашёл Баксли, считая себя, если не Богом, то вершителем чужих судеб, так точно.       — Баксли! — зовёт того старший, перезаряжая свою винтовку последним запасом патронов, — Ты обезумел, чёртов пес!       — Ахах, глава Брэнда, вышел встретить меня?! А я тут тебе гостинцев принёс!       Громкая автоматная очередь прошлась по земле, едва ли не попадая старшему в ноги, от чего, обезумев, Арахнид громко захохотал. Вселял он, едва ли не ужас, своим таким образом. Стало понятно — Баксли не намерен разговаривать, и уж тем более прекращать эту бессмысленную войну ради мести.       Брэнда успел укрыться за поваленным грузовиком, занимая позицию, из которой он мог бы отстреливаться. Вот только не успел он навести прицел, как сзади рвануло, прибив его к железяке ударной волной.       Тишина, а после белый шум закрался в барабанные перепонки, едва ли не разрывая их. Ким не понимал где находится, какое-то время перед глазами стояла мутная картинка, а чужие голоса и такой пронзающий вопль Баксли слышались теперь как в банке.       — Брэнда! Брэнда! — его зовут, но он едва ли может понять откуда. Все словно хочет померкнуть перед глазами, но ему не дают упасть чужие руки, — Брэнда, очнись!       Юн тряс того со всей силы, понимая, что его оглушило и чуть ли не контузило. Когда уже он смог поймать реакцию чужих зрачков, попытался снова.       — Брэнда, ты слышишь меня? Баллон рванул! Твой отряд, почти все в таком состоянии! Баксли подорвал баллон!       — Юн, — уже разборчиво слышит старший, мотая головой, — Его нужно прикончить! Крыс почти не осталось…       — Знаю, но сейчас, ни за что нельзя выходить, я даже не смогу отвести тебя в другое место! — кричит тому младший, пригибаясь от выстрелов по кузову, — Давай попробуем вместе! С ним его люди, но мы должны попытаться!       Глава кивает, высовываясь первым. Он едва может нацелиться, успевая убить парочку Арахнидов, как по нему снова начинает палить капитан. Он прячется, переводит дыхание и решается на новый шаг.       — Прикрой меня, Юн!       Единственная дымовая шашка слетает с пояса, и, активированная, летит в броневик, разрываясь серым дымом. Арахниды теряют бдительность, после чего Ким срывается из-за укрытия, прикрываемый Юном, и несётся в сторону полигона.       — Сукин сын! — стреляет Баксли снова, куда попало, пока поле его видимости обволакивает серая дымка. Но даже в ней, он замечает метнувшийся силуэт, спрыгивает с капота и преследует его, пока не попадает на широкий полигон, куда его и вели.       Скрыться тут было явно негде, однако, даже так, Брэнду ему все равно было не видно, пока тот сам себя не выдал, стреляя тому по ногам откуда то сбоку. Баксли едва не получил пулю в колено, хотя его и задело. Чон упал, перекатился и быстро поднялся на ноги, встречаясь с тем взглядами.       Оба, словно свирепые волки, скалились, тяжело дыша полной грудью от морозного воздуха.       — И долго ты ещё убегать будешь?       — Я не убегаю, Баксли. Зачем ты всё это затеял? Из-за Хопера, из-за ребёнка, из-за оружия? Зачем эти бессмысленные войны, когда нас итак осталось очень мало, когда вирус забрал миллионы жизней?! — Ким не спешит стрелять, оставаясь на достаточном расстоянии от того.       — Не смеши меня! Я предупреждал вас, мерзких выблядков, позволивших себе топтаться на моей снисходительности к вашему же пацану! Я заберу ублюдка, заставлю родить моего ребёнка, а после подвешу за его же кишки на аванпосту, или пущу на корм крысам! А тебя, сраного кролика и всю вашу убогую жизнь, пущу по такому адскому дну, что никакой Мунсу вам не поможет! — он стреляет первым, но промазывает, отказываясь от второго автомата, берет в руки только один. Пули, словно камикадзе, стремились пронзить мягкую плоть, пройти насквозь, но едва ли могли задеть хорошо подготовленного мужчину. — Сдохни! Сдохни! Сдохни!       Всё, что оставалось Брэнде, это находить укрытие в неровностях земли, уворачиваться и отстреливаться в ответ, пока Баксли палил по нему без остановки. Собственный автомат, магазин которого был пуст, упал тяжёлым грузом на мерзлую землю, а Ким, вооружившись пистолетом, наконец, смог найти дерево, спрятавшись за его ствол.       Дыхание полностью сбилось, горло рвало на части от частых вдохов холодного воздуха, а лёгкие кололо изнутри. Ему казалось, что это он сейчас, на месте своего лучшего бойца — белого кролика, загнан в угол, и не знает, выживет ли.       Дождь начался внезапно. Он тяжелыми мутными каплями, пролился над мертвой, пропитанной кровью и криками землей, стекая теперь и по плащу кролика, замершего в выжидающей позе напротив грызущей человеческую шею твари. За его спиной уже лежала гора окровавленных и обездвиженных тел, вместе с отдельными оторванными конечностями, но всё ещё видимо не всех. Она не успевает напасть, как тут же, в прыжке, Ким с ожесточенной эмоцией лица, наносит свой удар и крыса повторяет участь своей закуски. И даже она не становится последней.       Во всем этом звенящем ужасе, возросшимся ещё и с появлением войск Арахнидов, Тэхен был тем ядром берсерка, кто просто безжалостно поражал каждого, кто встанет у него на пути. Его клинки пропитались кровью бесчисленного количества крыс и стольких же людей, а взгляд каждую секунду лишь искал следующую жертву, которая без надобности сама шагала к нему в руки. Он не видел, ни Брэнду, ни Юнги, ни своего отряда; он каждую секунду видел смерть и своими же руками вершил её, перерезая таким же жадным до крови паукам глотки.       Подонков попадалось к нему в руки всё больше и больше, стоило ему наконец выйти на площадь, как каждый, взглянув в трескучие искры янтарных глаз, после них лишь встречался с тьмой. Ким уже бесновался, не зная где найти того самого ублюдка, который за всем этим стоит, и лишь сердце ещё не почерневшее от увиденного, хотело заметить во всем этом его одного. Пока кролик убивал направо и налево, он только чего не успел вспомнить, но в основном, его ещё заботили слова Юна, о том, что Мунсу может заявиться с Баксли. Но он так и не появился нигде, где бы Ким, отчаявшись, не принялся его искать, из-за чего злость кролика брала ещё больше, медленно одолевая все светлые надежды.       Тем временем, серое небо, затянутое комковатыми облаками, проливающее на грешную землю свою влагу, разразилось раскатами грома, пока где-то вдалеке мелькали электрические разряды молний.       Ужасная, мрачная погода, хоронившая, как в судный день, одного за другим, но не своими руками, она одна сегодня оплакивала сотни убитых и раненых. Тяжелый взгляд проходился по каждому мёртвому человеку, в куче таких же безобразно мертвых, бездыханных тел. И сколько же жизней стоит месть капитана Баксли?       Мунсу вернулся, чтобы назвать ему эту цену.       Мужчина без особых усилий добрался до лагеря, со стороны которого, уже на расстоянии двухсот метров, валили столпы черного дыма, то и дело, распаляющиеся новыми содроганиями земли от взрывов. Он быстро обогнул брошенные броневики Арахнидов на подъезде к воротам, и сам, спустившись со своего нового железного коня, бегом направился в эпицентр конфликта, молясь, только бы Тэхена не найти среди застывших лиц.       Дома, улицы, вымощенные дороги — всё было изуродовано чужим гневом, не стоившим и капли пролитой здесь крови. По лагерю словно ураган прошёлся, ураган под названием смерть, под ликом капитана Арахнидов.       Охотник вооружается обрезом и длинным ножом, расчищая себе путь в поисках кролика. Только найдись, только будь живым!       — Боже, если ты слышишь меня, — шепчет обреченно Мунсу, вонзая нож в горло Арахнида, — сделай так, чтобы он был жив, — вспарывая второму живот, выпуская внутренности наружу, — пускай с нашим ребёнком всё будет в порядке!       Сумбурные выстрелы продолжаются, отовсюду воняет кровью и сырой землей, отовсюду на него смотрят пустые глазницы, а он мечется, ищет его, хоронит и воскрешает в своей голове сотни раз, но не оставляет надежды принести ему свои извинения, и сказать самые важные слова, в поисках которых и ушел.       Чон пересекает улицу, видя на том ее конце запыхавшегося, грязного и всего в крови Юна — он без сил, едва стоит на ногах, придерживая товарища. Значит, жив еще. Значит есть надежда. Мунсу идет дальше, перепрыгивая горящие разваленные балки, без разбора расстреливая всех, кто пытался встать у него на пути.       — Ну где же, где же ты, Тэхен?       Знакомый, тонкий силуэт начинает мелькать на площади, куда стремглав теперь мчится Мунсу. Только вот, он так бежал, цепляясь глазами за кончики вороньих волос в гуще людей, что не заметил, как сбоку на него налетела крыса. Тварь впилась в лезвие ножа, повалив того в грязную лужу из крови и дождевой воды. Она вопила, барахталась на нем, рвала свою пасть об острый клинок, пока тот, в попытках спастись, не резанул со всей силы, разрубая ее мерзкий череп на две части. Тушка упала замертво в конвульсиях, а Чон постарался быстрее подняться, совершенно не обращая внимание на свои раны.       Вот он, запыхавшийся, облитый кровью с головы до ног, с двумя клинками в руках, стоит посреди горы трупов, Арахнидов и крыс, всех вперемешку, и смотрит на небо, пока холодный дождь бегло омывает его худое, уставшее лицо своими слезами.       — Тэхен…       И где-то в отголосках воплей и криков его голос слышит кролик, совсем потерявшийся в этот момент. Еще один проткнутый в живот Арахнид падает перед ним навзничь, и, сквозь дым и ливень, он может, наконец, увидеть его.       — Мунсу… — едва шепчут губы, как ноги сами постепенно начинают свой ход к нему, вот только желающие ему помешать так и встают на пути.       Сердце бешено колотит. Только что он видел его силуэт и лишь на секунду потеряв, гнев по новой начинает заполнять разум. Тэхен уворачивается, кричит и вспарывает животы ещё двоим, пытаясь после вновь отыскать среди копоти и крови знакомое лицо. И находит. Угли горевших янтарных глаз изнутри теперь кипятят и слёзы, подобравшиеся к горлу так не вовремя, благо дождь хоть немного остужает воспаленные виски.       Он бежит со всех ног к нему навстречу, под свисты пуль и взрывы мин, по пути сражая тех, кто попадался. Бежит так, словно это последний его забег, а позади только пропасть, так что шанса на ошибку нет. И битвы нет, и смерти тоже, ведь он здесь, перед ним, живой.       — Мунсу! — кричит кролик, и что есть мочи, выхватывая пистолет, стреляя в голову тому, кто решил напасть на его охотника сзади, с разворота ударяя лезвием того, кто дрался с ним. Страх потерять вновь, гнев прошлых обид — вот что взыграло в белом кролике, крутящемся в танце смерти теперь вместе с Мунсу, такие чувства, от которых кровь воспылала в жилах. — Где же ты был, чёрт возьми?!       Родной голос, хриплый, навзрыд кричащий ему, отдаётся в грудной клетке трёхкратными кульбитами, от которых охотник едва ли сам не срывается на слёзы.       — Тэхен! — вновь, множество раз произносит он имя любимого, словно боится, что тот исчезнет из его поля зрения. Руки сами тянутся к нему, пускай и встают между ними чужие. Мунсу идёт напролом, готовый на всё, лишь бы ощутить его тепло на себе. Их отделяет последний чёртов Арахнид, которого они разрывают между собой с двух сторон, пачкаясь его густой кровью. Но пускай так, теперь между ними нет преград, чем оба и пользуются, с дикой страстью и тоской по родному теплу, впиваясь в первый зимний поцелуй, под холодным декабрьским дождём.       Чон целует жадно, свободными пальцами хватая того за одежду на спине, пока Ким зарывается в его отросших волосах, всем телом прижимаясь. Они такие, какие есть, друг перед другом, промокшие, в крови и грязи, уставшие, но до ужаса счастливые, что смогли найти друг друга живыми.       — Тэхен, — отстраняется старший, чтобы выстрелить в приближающуюся крысу за спиной кролика, — Прости меня, — отдача от выстрела такая сильная, что Чон хватается за талию брюнета, лишь бы не отступать ни на шаг, — прости, идиота, что ушёл, не сказав ни слова!       Ким только сильнее к нему старается прильнуть, чтобы и самого мужчину избавить от визжащей твари позади. Та издав последний свой истошный вопль, наконец отстает, а Тэхен держится за Мунсу теперь только хваткой крепче. Что бы не произошло, Ким поклялся больше никогда и ни за что его не отпускать, иначе невыносимая боль сразит их обоих вновь.       — Ты невыносим! Такой дурак! — злится, всё ещё злится брюнет, но со слезами на глазах любит. До посинения, до дрожи, до мозга костей, любит и все без слов прощает, утирая мокрыми от крови руками зачатки водопада, начавшихся своих и чужих слёз.       Еще одно мгновенье дает хоть немного насладиться давно не испытываемой близостью и утонуть во взоре карих глазах, пусть и на секунду, прежде чем, снова приходится отлипнуть, хватаясь за сильную руку, выпутываясь из родных объятий, чтобы вновь породить смерть. Танец страсти и танец смерти закручивает кролика с охотником в свои силки, но они лишь подчиняют его себе, заставляя плясать под их собственную дудку. Ким в объятья Мунсу склоняется, врезая клинок во врага, находящегося справа и вновь в его озарении тонет, наконец крича то, что хочет.       — Я больше никуда тебя не отпущу. Я слишком люблю тебя!       — Не отпускай, ведь и я больше никуда и не уйду, даже если луна расколется на части, я найду и объединю каждый её кусочек, чтобы создать свет и найти дорогу к тебе…       Он любит, безропотно, без остатка, любит, и сейчас чувствует это, как никогда раньше. Их безумная жизнь научила Мунсу одному — не терять, приобретая. Мужчина не отпускал руки того ни на минуту, даже когда их снова окружали Арахниды, даже когда влага мочила одежду и делала землю под ногами скользкой, даже когда они танцевали на краю бездны свой танец смерти, даже тогда, Мунсу держал его, а Тэхен, доверяя, держался за охотника.       Их губы, то сходились, то расходились в безумном потоке происходящего. Вот они отбиваются от крыс, вспарывая набухшие животы, и вот уже снова поглощены друг другом, страстно смакуя алые губы. Казалось, они сходят с ума, вместе, совершенно наплевав на весь этот апокалипсис.       — Тэхен-а, — притягивает того к себе за талию старший, пока кролик метит от его плеча в приближающуюся тварь, — я много думал, когда ушел, над тем, достоин ли я вообще такого парня, как ты! — снова оба отстраняются, меняясь местами, вскрывая глотки налетевшим паукам, — Я много сомневался в себе, и в итоге, пришел к одному, очень важному для меня вопросу, который я хотел бы тебе задать!       — Что?! Какой вопрос?! — на мгновение кролик тушуется, но нависшая снова угроза для жизни помогает собрать мысли в кучу вновь, с чем ещё одно тело превращается в обездвиженный труп у мужчины позади. Наплывшая волна мерзких Арахнидов не даёт им обоим опять заглянуть в глаза друг друга, зато дает сил наносить удары, чтобы только защитить друг друга от палача-смерти.       — За всю свою жизнь я многое осознал и понял, и одним из этих осознаний было то, что я не хочу без тебя. Я не смогу уйти, жить вновь той жизнью, ведь с твоим приходом, с той самой встречи, с тем первым поцелуем, моя жизнь стала полностью принадлежать тебе. И я бы тоже хотел, чтобы ты весь, без остатка, стал моим, чтобы я мог громко заявить о том, что ты — мой, что я тебя никому не отдам! Ким Тэхен, — старший останавливается, а с ним замирает словно и время, и всё становится вокруг незримым, неважным, пока он смотрит в янтарные, с отблеском медового, глаза, — мой возлюбленный белый кролик, я, Чон Мунсу, прошу у тебя твоей руки и сердца! Будь моим! Стань моим мужем!