Мунсу и белый кролик

      Уже ближе к вечеру разбрелись. Кто по домам, от многих из которых остались развалины и обуглившиеся головешки, кто по знакомым, потеряв, и жильё, и мужей, и смысл жизни.       Госпиталь набился ранеными, а казармы мертвыми. Почти все, кто был днем на сражении, сейчас были в одном из двух пристанищ, никому не повезло. Мунсу, кролик и Юн тоже были в госпитале, каждый по своей причине. Охотник разрешил себя осмотреть, но не принял всерьез полученные раны, попросив их просто забинтовать. Кролика же отвезли на более тщательный осмотр, так настоял Мунсу. Они оба переживали, как бы стресс, пережитый Тэхеном, плохо не сказался на маленьком чуде.       Юн был ранен меньше, но едва ли мог нормально слышать. Его контузило дважды, и теперь оружейнику предстояло пройти долгий путь лечения, чтобы восстановить слух. Что касалось Хопера и Ливеты, те без устали помогали раненым, бинтовали, перевязывали, делали все, что могли, пока еще не зная печальных новостей.       Тэхен наблюдал за ними, стараясь сдержать свои эмоции. Он видел волнение в глазах Хоппера и Ливеты, но ничего не мог с этим поделать как и те, кто как и он знали правду. Все еще молчали, забинтовывая свои раны и каждая секунда становилась все невыносимее.       — Ливета, ну правда. Я в порядке, ты уже сотый раз мне пульс проверяешь, — и то совсем не было шуткой, да и не шутил никто. Тэхен пытался ему улыбаться но выходило, честно говоря, не очень, ведь он знал, что за этим последует. Ливета опять начнет извиняться и всё поправлять, не зная, куда деться, изведясь от того, что его муж до сих пор не появился. — Ливета, ну хватит… Просто сядь, тебе и так тяжело в беременность…       Мужчина обернулся, растерянно уставив свой взгляд на брюнета, и столкнувшись с чужим, все же принял предложение ненадолго сесть. Было так тревожно. Брэнда всё не появлялся, а он решил унять хоть какую-то свою нервозность, привнося что-то в работу, но кажется, никто не мог принять его помощь. Все беспомощно смотрели на него самого.       — Прости… Я не могу успокоиться. Всё ведь уже закончилось, а его всё нет! Никто ничего мне не говорит, словно все разом проглотили языки! — он внезапно покраснел и вернув руку на прилично округлившийся живот, постарался успокоиться снова, — Ну где он? Я с ума уже схожу. Если он не появится через минуту, я сам пойду в этот его любимый штаб и отлучу от этих внезапно появившихся дел! Как так можно, он будто не знает, что я волнуюсь!       Ким печально тянет уголки губ вверх, прекрасно зная, как бы волновался глава за своего беременного и нервозного мужа, и он бы всё отдал, чтобы это увидеть вновь, чтобы Ливета снова вцепился в него упреками, а старший своими теплыми объятиями вынудил у мужа теплую улыбку. Он бы снова стал участником их маленького семейного счастья, которое они скрывали так долго от чужих глаз, и только в кругу близких могли быть по-настоящему честны в своих чувствах. Снова бы с теплым смехом оставил их наедине, дав наконец обоим уединиться за такой длинный день, и как грустно от того, что этих приятных моментов больше ни для кого из них не будет.       — Ливета, — Тэхен тянет к нему руки, сталкиваясь вновь с этим гневным, но в то же время, таким беспокойным взглядом старшего, что просто хочется выть. Он до последнего не хотел рушить его надежды, надеясь, что кто-нибудь зайдет и скажет ему об этом сам. Но нет. Лучше он поведает ему об его страшном заблуждении сам, — Я не уверен, что Брэнда явится…       Ливета тут же замолчал и даже перестал дрожать, от такого мертвого и странного тона кролика, но надежда последняя, всё ещё не угасла в его глазах.       — Не явится? Т-ты имеешь ввиду через минуту? Тогда я пойду к нему прямо сейчас!       Как бы не хотел, Тэхен тянет того обратно на помятую койку подле себя, понимая, что Ливета скорее всего совсем потерялся в себе. Ему нет места там, где нет его мужа и он продолжит метаться, подрываться, истерить, лишь бы увидеть его родного и живого.       — Ливета, нет… — мягко, но убедительно твердит Ким, замечая, как чужие плечи вздрагивают и качаются. Не верит. Догадывается, но не верит, и сам Тэхен хотел бы не верить, мечтая, чтобы сейчас его слова были самой ужасной ложью, самой гадкой его выходкой, лишь бы не видеть этих слёз. — Он не придёт…       И вот вслед за плечами у старшего трясутся и губы, трясется всё тело, трясётся он сам, всё ещё отрицая, мотая головой в разные стороны, но уже так очевидно плача, роняя слезы на смятую больничную простынь.       — Нет… — шепчет, — Нет! — всхлипывает, — Нет! — вскрикивает старший, обессиленно хватаясь уже за мокрую от слёз ткань под собой. Этого просто не могло быть. Ливета не мог в это поверить, но кролик был так убедителен и так раскаивался перед ним взглядом, который он чувствовал с самого начала, но понял почему-то его смысл лишь сейчас. — Это… Этого не может быть! Нет… Тэхен, скажи пожалуйста, что это не правда. Пожалуйста! Скажи, что он живой!       Ким не выдерживает. Копившаяся в нём тревога теперь в миг превратилась в отчаяние. Внутри стало так пусто, сердце раскололось на тысячи кусочков, вонзающихся прямо изнутри в его плоть, что он не мог и пошевельнуться, благо хоть Тэхен спас его от падения, крепко обняв, чтобы он уткнулся в его теплую грудь.       Кролик знал, что он бы не смог его успокоить. Никто бы во всем мире не смог. Больно когда теряешь воздух. Задыхаешься когда теряешь кислород. Ливета потерял все и сразу: свой смысл жизни, свои надежды и мечты, своего любимого, который заменял ему этот кислород. Брюнет сам задыхается, старший никогда не позволял себе слёз. Но сейчас он мог делать что угодно и совсем не потому, что хотел.       Это было просто невыносимо, неправильно и нечестно, но уже необратимо. Ливета знал риски, знал, что многие, как и он, полягут на этом поле боя, но также он думал, что несчастье их и в очередной раз обойдет стороной, но видимо в этой рулетке никто не смог оказаться в выигрыше.       — Где он? Я хочу его видеть…       Тут же в палату, куда определили кролика, вошел беспокойный, немного вспотевший от морозной ночи, Мунсу. Он почти сразу уловил ту атмосферу, что царила внутри. Ливета, с полным отчаянием и умалением теперь смотрел на него. Да, если Тэхен не знал, куда унесли Брэнду, то этим явно располагал Чон.       — Прими мои соболезнования, Ливета. Многие погибли, и он погиб, защищая тебя и вашего ребенка, — старший указал на дверь, — поэтому, сейчас его и остальных подготавливают к погребению. Тебя отведут к нему.       За дверью доктора ждал человек, один из тех, кому он передал тогда тело главы. Он был готов отвести Кима к усыпальнице, которую по просьбе Мунсу, установили в штабе, чтобы любой мог проститься с главой своего лагеря.       Ливету вскоре увели, а Чон занял его место на кровати, рядом Тэхеном. Он ещё раз стер выступившую испарину, и заглянул тому в глаза.       — Было сложно сообщить ему подобное. Но ведь, и Хопер не знает о смерти Баксли.       Тэхен всё ещё сидел с опущенной вниз головой, но когда его рук коснулись руки охотника, он посмотрел на него.       — Я боюсь представить, что он чувствует. Они же… Их ребенок… — духа не хватает сказать ещё что-то, ведь чем больше он вспоминал о Брэнде, тем больше и самому хотелось впасть в отчаяние. — Как там Юн? Ты был у него?       — Не был, но видел его в палате этажом ниже. Всё, что я узнал, так это то, что рядом с ним и его отрядом разорвался огнемет. Он, в числе многих, едва ли не лишился слуха. Благо раны и ожоги не серьезные. Но на восстановление уйдет достаточно много времени.       Мунсу понимал, что это скорее человеческая обеспокоенность, нежели повод для ревности.       — Врачи сказали, что ничего серьезного с плодом не случилось, но тебе нужно позаботится о нём, ведь если бы ты пострадал, — охотник запнулся, отводя взгляд, — или что хуже — погиб, я бы точно этого не вынес.       Тэхен сам не хочет это представлять и думать о том, что он мог потерять Мунсу уже навсегда. Он спешно пытается вернуть его внимание на себя, развернув ладонью его лицо. В его глазах Ким мог сполна всё прочесть, в них только он один отражался, и, кролик знал, только о нем мужчина думал.       — Всё хорошо. Я рядом. Мы оба живы, — Ким больше не хочет его отпускать или же расстраивать, он лишь хочет оставить на этих сухих губах свой теплый поцелуй, согреть собой, чтобы наконец дать понять, что они теперь вместе. — Я хочу домой. С тобой…       — Тогда, я узнаю, можно ли забрать тебя, хорошо? — Чон мягко отвечает на поцелуй, поднимаясь с кровати, словно кем-то ведомый, спотыкается, едва устояв на ногах, — Чёрт, уже и ноги не идут.       Но чтобы его кролик не беспокоился, он показывает, что с ним все хорошо, и покидает кабинет, где ещё на выходе, его едва ли не сбивает с ног Хопер, несшийся, видимо, со всех ног.       — Мунсу! Где Тэхен, он жив?! — и когда старший все-таки отходит, освобождая проход в палату, Пак со всех ног срывает к другу, — Тэхен! Тэхен, чёрт возьми! Ты жив!       Парень налетает на того с объятиями, повалив полностью на кушетку. Только потом, вспоминая, что Ким всё-таки в положении, как и Хопер сам, последний поднимается, продолжая нависать над брюнетом.       — Ты совсем умом тронулся, раз решил идти туда! Ты же мог оставить Мунсу без крольчат! А меня без крестников! Бестолковый кролик! — пусть Хопер и ругает друга сейчас, но он скорее от гормонов и переживаний такой.       Тэхен и забыл какого это, когда Хопер его вот так в последний раз бранил, за его слишком опасные выходки и несносность. Широкая улыбка сама вылезла на лицо а руки сами, в свою очередь, потянулись обхватить нависшие над ним возмущенное, но такое милое лицо.       — Я тоже по тебе скучал, Хопер. Сразу, как оставил здесь, — вот и Хопер уже на него не злится, ведь страх потерять друга гораздо сильнее его необузданных гормонов. — Всё кончено, Арахниды нас больше не потревожат… Баксли мертв.       Мёртв? Баксли, тот самый человек, к которому Хопер, почему-то начал что-то ощущать, в надежде исправить. Нет. Невозможно!       Парень меняется в лице, пускай и не хочет этого показывать.       — О-у, что ж, это…       Прекрасно? Но он не может выдавить это из себя. Он хочет лишь зарыться пальцами в волосы и тихо плакать. Почему?       Былая энергичность спадает на нет, и Хопер отсаживается, после и вовсе встаёт с кровати.       — Это хорошо, правда, теперь ведь, всё хорошо… — но взгляд не может найти опору, скользя по полу, словно в поисках чего-то, — Я, я, наверное пойду, зайду позже узнаю, как там дела у Ливеты… — он шустро поворачивается, уходя, но после останавливается, будто забыл спросить. — Тэхен-а… А кто его убил?       Тишина на несколько секунд застыла в воздухе. Тэхен не мог не видеть этой растерянности в глазах Чимина, он слишком хорошо его знал, да и по тому, как он начал быстро собираться уходить, было видно, что с ним не все в порядке после тех слов, что он произнес. Ким не понимал, от чего Хопер не рад, почему он так подавлен, от того и с тяжестью он наконец подал голос, который служил ответом на вопрос.       — Я… — он молча продолжил смотреть на парня, который теперь и вовсе потерял дар речи, что кролику в очередной раз стало за него беспокойно, — Хопер, он убил Брэнду, я не мог поступить иначе…       — Я…       Скомканный вдох, в горле застрявший выдох. Даже услышав о смерти главы, Хопер не смог из себя выдавить хоть что-то. Он судорожно стал стирать слёзы, градом посыпавшиеся из глаз. Мог ли он, расколов сердце надвое, ничего не почувствовать. Более он теперь не мог, не находя никаких слов и эмоций, просто вышел спешным шагом из палаты. Ему нужно было время.       Тэхен хотел его догнать, хотел успокоить, но не знал как. Он так необдуманно выпалил то, что резануло по сердцу парня ещё больнее, поэтому других слов он уже подобрать не мог, да и поздно было уже. Хопер скрылся, так что последним, что удалось кролику увидеть, это только его расплывчатый и мутный от слез взгляд.       Через некоторое время вернулся и Мунсу. выглядел он ещё бледнее, чем до этого, испарина выступала всё обильнее, а сам мужчина мучался от отдышки.       Врач разрешил забрать кролика домой, поэтому старший и поспешил к нему, оправдав своё состояние обычной усталостью.       По возвращению домой, он уложил Тэхена сразу в кровать, обещая, что приготовит горячий суп и тут же вернется. Правда с его ухода прошло уже больше двадцати минут, и супом совершенно не пахло.       Когда же кролик, обеспокоенный его долгим отсутствием, спустился вниз, то застал Мунсу на полу, сидящим без рубашки у окна, с которого тянула ночная мерзлота. Вспотевшая, смуглая кожа груди, вздымалась с каждым тяжелым вдохом своего обладателя, который, запрокинув голову, запустил руку в отросшие корни волос. Таким Мунсу ещё не давал себя видеть, да и не стал бы нарочно соблазнять кролика подобными видами, зная о его слабостях.       Ким так и застыл не издав и шороха, пока в этой полутьме, стоя в одной рубашке, смотрел на мужчину. Его кожа блестела, волосы прилипли ко лбу, но было не похоже, что перед этим Мунсу принимал душ. Тэхен осторожно, босыми ногами к нему подходит, присаживается рядом и дотрагивается до торса своей холодной ладонью, перекидывая одно колено через его ноги.       — Мунсу… Ты же можешь так заболеть, и так такой горячий…       Да, он слаб перед таким охотником, его тело произведение искусства, которое он выковал сам. Так притягательно, и так странно, ведь взгляд мужчины кролик до сих пор находил рассеянным.       — Может пойдем наверх?       Мунсу, кажется, даже не слышал, что ему говорил Тэхен. Тело окутала волна непонятных ощущений, сродных, разве что, с жарким знойным летом, пекущим своими лучами его кожу. А Ким, прислонившийся ладонью, был тем самым прохладным бризом, обдувающим его. Хотелось больше, чтобы прохлада коснулась и лица, с чем охотник тянет руки брюнета к своему лицу, такому же горячему и взмокшему.       — Так хорошо, когда дует ветер, когда я слышу его… — у старшего началась горячка, сопутствующая галлюцинациями и постоянным жаром во всем теле, от которого он просто не мог избавиться. — Почему так жарко? — едва слышно шепчет мужчина, закрывая глаза. Он продолжает держать руки кролика на своих скулах, после ведёт ими к шее, где и там не находит им места, уводя ещё ниже. Ладони Тэхена взмокли, собрав ту влагу, что так обильно успела выступить. — Хэй, куда ты смотришь? — как не своим голосом, низко шепчет тот, от частых вздохов, едва открывая губы, и смотрит прикрытым взглядом, — Мои глаза выше.       Хоть Ким и следил за руками, ведомыми самим мужчиной, смутиться всё же успел, и Чон это заметил, закусывая нижнюю губу.       Кролик не мог понять, что на него нашло. Мунсу был таким завлечённым, так низко звучал его голос, а взгляд словно дымил. Он был таким тёмным и таким страстным, зрачков практически не было видно, но Киму и не нужно было их видеть, чтобы догадываться, куда он смотрит.       Собственный взгляд от его глаз скользит вслед за руками к шее и… ниже, туда, где кончаются буквой V все хорошо прорисованные мышцы. Да, кролик краснеет? и да, он смутился, ведь, как тут не смутится от того, каким внезапно горячим и властным стал мужчина, смотрящий на него снизу вверх. Тэхен не удерживается от вздоха, раскрыв губы, и тут же их кусает, чтобы не издать такой звук вновь, ведь совсем неизвестно, что за этим последует.       — Мунсу… Ты очень горячий, тебе нехорошо?       — Почему же? Я в полном порядке, просто, немного устал, и эта жара…       Но всё совсем далеко не так, и уже разум мутнеет от давящего чувства перегрева. Только вот, что хуже, так это то, что Тэхен для него всё ещё прохладный бриз, с которым не так душно в этой комнате.       Мужчина обнимает того руками за талию, крепко прижимаясь всем телом, так, что вся рубашка кролика липнет к телу охотника, впитывая его пот.       — Ах, Тэхен-а, ты так вкусно пахнешь, словно молоком, — Чон зарывается носом в грудь младшего, глубоко и часто вдыхая, — особенно тут, где грудь. Неужели, ты пахнешь так, потому что готовишься к материнству? Может внутри них уже есть молоко для малыша? — одним хватом, пальцы Мунсу сжимают кожу вокруг соска, собирая её, а влажные губы впиваются в розовую чувствительность, посасывая.       У кролика коленки трясутся, он весь краснеет и пыхтит, пока цепляется в плечи Мунсу с такой же трясущейся хваткой, как в свой наркотик. Он даже не успел ничего сказать, как мужчина уже принялся исполнять задуманное, затрагивая его ещё одну чувствительную зону. Соски быстро набухли и затвердели, пока старший настойчиво кружил над ними, чтобы добраться до молочка, получая сверху сдавленные стоны кролика, который не знал, куда себя деть. Хотелось кричать во весь голос, ведь он явно смог сполна почувствовать своё возбуждение и слегка опешить от того, что и в груди теперь явно тянуло так, словно Чон и вправду мог добиться желаемого.       — А-а-х, Мунсу-у… Я же только на первом месяце… М-м-м… Н-нет там ничего! — и вновь кролика Чон не слышал, ведомый желанием испробовать дурманящего разум молока.       Язык игриво прокручивает твёрдые соски, а губы смыкаются в трубочку, в очередной попытке хоть что-то получить. Но увы, вкусовая галлюцинация не дала тех ощущений, которых так хотел Мунсу, поэтому он отступил.       Однако, сам того не осознавая, возбудил и себя и брюнета, до такой степени, что два члена тесно приветствовали друг друга где-то ниже, под складкой брюк.