Vale*

***

— Доберман! К мистеру Хайдигеру. — Скажи, что меня убили.       Распорядитель кривится, не желая тратить свое время на чушь, резко командует: — Бегом!       Бегом не получается — сломанное ребро дает о себе знать. Синяки до конца не сошли, несмотря на повышенную регенерацию.       Доберман трогает лицо пальцем и дергается от тупой боли, будто бледно-фиолетовых разводов на коже недостаточно — убедиться.       — Заканчивай, — говорит Дьюк. — Что бы там ни было, заканчивай. Следующий раз случится такое дерьмо, что уже не проскочишь.       Чужие советы — как кость в горле. Но от Дьюка Доберман терпит. В конце концов, Дьюк его спас. Не возьмись он за дело сам, Атлас, Сова и другие — двадцать человеком разом — в бешенном запале добили бы наверняка. Дьюк удовлетворил их жажду увидеть справедливое возмездие и вовремя остановился на середине, когда большинство успокоилось, не доводя дело до трупа. Дьюк — опытный гладиатор. И проблему чует, как собака тухлое мясо. «Заканчивай».        Парк около резиденций команд, как обычно, прибран, пострижен и даже листья на дорожках лежат как-то по особенному, живописно. Доберман представляет, как взмокшие распорядители раскладывают их по утрам в строгом соответствии со схемой ради удовольствия таких, как Хайдигер.        Самое смешное, не зная ничего, Дьюк все равно прав. И все, что случилось — не случилось бы, если бы на горизонте не маячил Йен Хайдигер. Если бы он не заявился, если бы было больше времени на сон, если бы не выбесил своим скучающим выражением лица. Если бы голова оставалась ясной, тело бодрым, а концентрация целой. Арена не прощает ошибок. Легкого толчка достаточно, чтобы покатиться кубарем с горы и сломать шею. Надо заканчивать.       Воздух в лобби пахнет лилиями и стрептоцидовым порошком.       Администратор на ресепшене не останавливает, помнит, как последние раз двадцать исправно спрашивал «куда» и получал один и тот же ответ, но недовольно поджимает губы, глядя на грязные следы армейских ботинок на вылизанном до блеска полу.       В атмосферу мягких диванчиков, дизайнерских люстр и розового мрамора Доберман, в тренировочной полевой куртке, со следами пота на воротнике, вписывается из рук вон плохо.       Гладиаторы не должны шляться по резиденции, да еще и без сопровождения. Администратор — на лбу написано — тоже считает, что с этим безобразием давно пора заканчивать.       А Йен Хайдигер — кто это? Что это? Смешная попытка забыться. Детская игра, когда закрываешь глаза и думаешь — спрятался. Последняя сигарета для пытающегося бросить курить. Глупость на арене — смертельно опасна. А любой, кто не понимает, что заигрался, и пропускает момент, когда пора увидеть расклад таким, как он есть — полный дурак. Йен Хайдигер мешает: не совершать глупостей, не отвлекаться, не забивать голову ерундой.        Лифт ждет. Мелодичным перезвоном оповещает: приехали, выметайтесь к чертовой матери, пожалуйста, — открывает двери и ждет, так, что выбора не остается. Хотя лифт мог бы застрять. Сорваться с тросов, укатиться в ад. Любой вариант кажется лучше, чем холл с панорамными окнами, декоративными пальмами и широкой автоматической дверью «центральный офис».       А в резиденции всего пять этажей. Если задуматься, какой к черту лифт? Пешком — и то быстрее. Но пижонам с карманами, набитыми деньгами, пробежаться по лестнице, конечно, трудно.       Злость, как искра на ветру, вспыхивает и тут же гаснет, не разгоревшись. В душе остается только пустота. И опереться становится вообще не на что.       Что говорят обычно в таких случаях? «Давай на этом закончим?» Звучит странно. «Что» закончим и где — «на этом»? Хайдигер начнет переспрашивать, придется уточнять. Все рухнет в фарс. А хочется — как закинуть гранату: на одном дыхании, и выскочить раньше, чем изрешетит осколками.       «Нам лучше закончить отношения?» А были ли они — эти отношения? Имеет ли дешевый секс второпях какое-то отношение к отношениям? Тут уж смотря, кто смотрит.        За окном серая пичуга прыгает по железному карнизу. Доберман наблюдает за ее нелепыми куцыми прыжками, склонив на бок голову.       Дверь открывается, Хайдигер за столом, поднимает глаза, кивает — можно. Молчит, как обычно, хотя при свете дня синяки на лице издевательски похабно бросаются в глаза. — Это последний раз. Я больше не приду. — Ерунда. С чего вдруг? — Я так решил. — Волевое решение, уважаю, — Хайдигер откидывается в кресле, сцепив руки на животе в замок, — но, может, объяснишь? — Слишком много проблем. — От меня? — От всего этого. Я не могу сосредоточиться. Ты мешаешь. — Врешь, — Хайдигер улыбается, он редко улыбается так широко и открыто, происходящее его немало забавляет. В конце концов, даже кошке скучно душить мышь, которая не дергается. — Не я мешаю, а ты сам это выбрал. Или думаешь, я бы насиловал тебя и не отпускал, даже если бы знал, что ты не высыпаешься? Я позвал — ты пришел. Ты хотел и ждал этого. На самом деле, тебе наши встречи нужны гораздо больше, чем мне. — Заткнись, — осколки свистят совсем близко, — хоть испарись, хоть исчезни — мне плевать. — И это твоя благодарность, — тянет Хайдигер и улыбается совсем уж паскудно. — Я же тебя спас. Забыл? — Спокойный разговор душит удавкой, медленно и почти нежно, в груди сжимается кольцо и хочется откашляться, выхаркать гирю на сердце. — В баре, где мы встретились. Если бы не я, если бы кто-то другой сел тогда на тот стул? Кто-то, с кем ты не завязал бы разговор. Куда бы ты потом пошел, Алекс? Зачем у тебя в кармане лежал пистолет? Признайся — что ты собирался сделать после двадцатой рюмки? — Не твое дело. — Не мое, — лицо Хайдигера расплывается, — но ведь не будь меня, ты бы не стоял сейчас здесь. И вместо благодарности, ты говоришь, что я мешаю. А стоит мне исчезнуть, разве ты не ждешь меня снова? — Я устал. Я больше не хочу ждать. Чего? Как ты однажды придешь сказать, что женился и продал команду? И ноги твоей больше не будет на арене? Что благодарен за все или не благодарен, или мне плевать, что ты там скажешь, просто возьмешь и исчезнешь, перестанешь приезжать. И ради этого я рискую, когда не успеваю восстановиться между боями или не могу сосредоточиться, потому что твоя скучающая рожа маячит перед глазами? Все это ради того, чтоб однажды услышать, мы больше не увидимся? Я все равно никогда не дождусь… тебя, Йен. Я знал с самого начала. Так ради чего все это? Я думаю об этом, жую, день за днем, и меня тошнит уже пережевывать одно и то же у себя в голове! А на арене надо думать только про арену. Не отвлекаясь. Иначе шанс сдохнуть растет в космос. Ты порадуешься, что твоя ставка наконец сыграет?       Пальцы начинают нервно подрагивать — плохой знак. Обычно так бывает перед боем. Доберман сжимает ладони в кулаки и прячет их за спину. Хайдигер напротив — спокоен, вальяжен. И голос его звучит глухо и раскатисто, как ветер в водосточной трубе: — А сил хватит? Хочешь залипнуть один на один с ареной, где ты ненавидишь всех и все ненавидят тебя? Мразь я или нет — разве от кого-то еще ты получишь хоть подобие близости? И сколько пройдет времени, прежде чем ты снова потащишься искать укромный угол с пистолетом в кармане? Разве кто-то сделает для тебя больше? Тут расклад такой — везде клин. Этот бой тебе не выиграть. Скажи — хватит духа отказаться от меня и собственными руками выбросить единственную иллюзию хорошего, что у тебя есть? — Не знаю. — Что — «не знаешь»? Ты чего здесь стоишь?       Доберман вздрагивает, оборачивается. Отражение в стекле копирует его нервный жест. Птица, испуганная резким движением, срывается в полет и исчезает. Хайдигер в проеме открытой половинки двери удивленно поднимает брови, неспешно подходит ближе, заложив руку в карман брюк. — Я слышал, лифт звякнул, — спокойно поясняет он, — вот решил выйти, проверить, но…       Жесткие сухие пальцы берут Добермана за подбородок, методично поворачивают голову в разные стороны, рассматривая разукрашенное синяками лицо во всех ракурсах. — Но похоже, припозднился, — заканчивает Хайдигер и поджимает губы. — Ты опять во что-то вляпался. А дружок твой об этом и не обмолвился… — Дружок? Дьюк? Ты что, взял его на довольствие, чтоб он следил за мной, а потом бегал к тебе с докладами? — Не «взял на довольствие», а вложился в ценный канал информации о… Потенциальном противнике, — Хайдигер безмятежен, как человек, слишком давно вращающийся в деловых кругах, где предательство и выгодная сделка — сиамские близнецы. — Лимоны. — Что? — Лимоны, — неопределенно махнув рукой, Хайдигер отворачивается и направляется обратно в кабинет. — Ты же просил в прошлый раз лимоны? Вон, Дэниел притащил — полный бар. Пошли к бассейну. Отмоешься, расслабишься. Я звонил на ресепшен, попросил накрыть стол в лаунж-зоне, из ресторана как раз недавно все принесли. Пока не остыло. Или… — Хайдигер оборачивается, не находит Добермана у себя за плечом и останавливается в недоумении. — Алекс? Ты чего застыл?        Доберман открывает рот, но не произносит ни слова, только встряхивает головой. Хищник, неспособный отгрызть лапу, если угодил в капкан — мертвый хищник. Презрение к собственной слабости плавит улыбку в нервный оскал. Слова, готовые вырваться, клокочут в глотке, и боль, ощутимая физическая боль, лезвием вонзается в сердце, когда Доберман вдруг представляет, что через секунду все будет кончено и дороги назад не будет. — Алекс? — Хайдигер ждет, придерживая дверь. — Собрался дальше там стоять? Хочешь что-то сказать?       Так ли чувствует себя наркоман, не в силах отказаться от сладкой дозы, которая его точно прикончит?       Доберман проглатывает заготовленные слова залпом, как таблетки детрозола, хоронит в себе и качает головой, ощущая, как боль в груди затухает. — Нет. Ничего.