Дыши со мной

      Всего лишь сентябрь, но солнце не греет. Ему холодно под его лучами.       Он никогда не привлекал к себе лишнего внимания. Он ничем не выделялся. Ни к чему не стремился. Ему не нужно казаться лучшим, потому что он знал – он лучше их.       Всегда спокойный. Такой правильный. До омерзения вежливый. Пунктуальный до жути.       Никогда ему не делали замечаний. Никогда не заставали в компрометирующих ситуациях. Ходили слухи, что он даже по мальчикам. И это вызывало у него сдержанную улыбку.       Учителя пророчили ему хорошее будущее, а однокурсники жадно ловили те немногочисленные фразы, которые он им бросал периодически.       Светлое и счастливое будущее. Не для отпрыска Пожирателя.       Но он себя принял и научился жить. Научился ценить жизнь.       Этим летом он понял, как несправедлива жизнь. А еще он понял, что он действительно уникальный.       В груди неприятно заныло, словно внутренний монстр проснулся и решил пощекотать ему грудную клетку своими небольшими когтями.       – Ты в порядке? – спросил Блейз Забини.       – Вполне, – натянуто улыбнулся Теодор Нотт.       – Я рядом, – напомнил итальянец и вернулся к беседе с друзьями.       Нотт окинул взглядом поляну у Черного Озера, на которой разместились все сливки факультета Слизерин.       Драко Малфой, их принц, их предводитель и вожак, с отчаянным упорством пытался развеселить Панси Паркинсон, которая делала вид, что он ей безразличен.       Глупцы. Эту химию между ними было видно даже с Марса.       Блейз Забини подливал лимонад сестрам Гринграсс, надеясь, что ему хоть что-то перепадет.       Майлз Блетчли и Харпер кидали друг другу мяч, показывая девочкам свои мышцы. Чуть позже к ним присоединятся Флинт, Пьюси и Монтегю.       Крэбб и Гойл были верны себе – отчаянно набивали свои животы различными сладостями, которые начинали таять на солнце.       Милисента Булстроуд что-то таинственно писала в своем дневнике, который ранее никогда не вела.       Гестия и Флора Кэрроу мочили ножки в теплой воде, улыбаясь и щурясь от солнца.       Только Теодор Нотт был лишним на этом празднике жизни. Он не принимал участие в разговорах. Не шутил. И не горел желанием искупаться.       Он облокотился на большой ствол дуба и просто смотрел по сторонам своим глубоким карим взглядом. Все было терпимо. Пока терпимо. Ведь боль приходила с началом темноты.       А потом он заметил ее.       Только дурак не заметил бы Гермиону Грейнджер. А он таковым себя не считал.       Умная. Красивая. Начитанная. Интересная собеседница. И его невзаимная любовь.       Ноль шансов. По десятибалльной шкале он оценил себя на минус сто.       Даже не пытался подойти. Ни разу. Ей не хватит вежливости отказаться с ним от разговора. А для него это пытка.       Поэтому сейчас он поудобнее расположился в тени дуба и подглядывал за гриффиндоркой сквозь полуоткрытые веки.       Каникулы определенно пошли ей на пользу. Она вытянулась и загорела. Волосы выцвели на солнце и приобрели какой-то медный оттенок. Практически ржавый. Но, тем не менее, остались такими же непослушными. Именно поэтому она небрежно заплетала их в тяжелую косу.       Пальцы так и чесались растрепать ее прическу. Губы кололо от желания поцеловать ее, когда она удивится его жесту.       Нельзя.       Они на разных факультетах. Они из разных миров. Между ними вечность.       Он сам не понял, как это случилось.       Он всегда смеялся с Драко, который пытался задеть гриффиндорку и ее друзей. А сейчас понял друга.       Если бы это помогло, он бы тоже ее поддевал, лишь бы украсть частичку ее внимания.       Его дыхание участилось, когда он заметил, что к Гермионе подошел Рон Уизли.       Вся школа уже ставила ставки, сможет ли Рон в этом году охмурить Гермиону или нет. Вся школа, но не Теодор Нотт.       Теодор прикрыл глаза, почувствовав острую боль в груди. Горячо. Словно сосуды полопались и выплеснули в организм раскаленное масло.       Нотт дернулся, словно Рон коснулся не коленки Грейнджер, а его ноги. Его тошнило. Он буквально мог сейчас наблевать второе Черное Озеро.       – Все в порядке? – Забини по дыханию друга понимал, что что-то происходит.       Но Нотт всегда был самым тихим мальчиком в классе.       – Вполне, – быстрая улыбка на бледных губах.       – Я буду рядом, – и Блейз снова вернулся к веселому разговору с Асторией.       Они были рядом. На одной планете. В одной школе. Черт возьми, на одной поляне.       Но они были далеко.       Очередной спазм заставил юношескую грудь сжаться от боли. Тонкие пальцы отчаянно вцепились в траву. Он судорожно вдохнул, чем снова привлек внимание итальянца.       Так и хотелось послать его куда подальше, но он был единственным, кто не знал, но догадывался. Просто никак не мог помочь.       – Все в порядке, – опередил Нотт друга.       Взгляд Забини, тягучий и внимательный, осматривал друга. Но Теодор даже не дрогнул. Прирожденный лжец.       – У тебя кровь, – тихо сказал Блейз, опуская взгляд с лица друга на его белую рубашку, где начинала алеть капля крови.       – Все в порядке, – повторил Тео. – Летом упал с метлы, еще не восстановился, – слишком спокойно. Слишком продумано.       Но он видел, что Блейз не верит. Но тем не менее был благодарен, когда Блейз вновь вернулся к прерванному разговору.       Сам же Теодор смог вернуться к Грейнджер. Он улыбнулся, когда заметил, что Рон сорвал какой-то цветок и трансформировал его в розу.       Глупец. Гермиона ненавидела розы. Она считала, что это клише.       Рон Уизли об этом не знал. Но Теодор Нотт знал. У них могло бы что-то и выйти, не будь он трусом.       Он крепко сжал пальцы в кулаки, царапая кожу. И это принесло немного облегчения. Словно боль из груди перешла в другое место, где ее можно было контролировать.       Реальность медленно стала утекать, и Нотт понял, что наступает вечер. Вечер для другого. Для боли, что ломает хребет. Для отчаянных стонов, что не приносят облегчения. Для самобичевания и смирения.       Он встал и направился к замку. В руках он держал самую обычную ромашку. Она росла прямо под его ботинком, и он не смог ее не сорвать.       Как-то раз он видел, что Грейнджер обрывала на цветке лепестки и смеялась. Но так и не понял, что это было. Но ее образ намертво отпечатался в сознании. Сейчас понял.       В Рона попал мяч, и он пошел выяснять отношения со спортсменами из Слизерина. Он, сам того не ведая, подарил Нотту несколько драгоценных секунд.       Он жадно вдохнул, когда поравнялся с Гермионой. Неизменная. Вкусная. Свежая. Как альпийская трава.       Рука сама потянулась и вручила ей сорванный цветок.       – Спасибо, – удивленно поблагодарила она, но юноши уже и след простыл.       Гермиона вертела в руках полевую ромашку. Жаль, что она не успела разглядеть, кто это был. Она заметила лишь зеленые знаки отличия на его форме.       Но это не мог быть слизеринец. Наверное, отблеск. Откуда какому-то слизеринцу знать, что она любит ромашки?       Роза Рона лежала брошенной и ненужной.       Ромашку же Гермиона засушит вечером и вложит в свою любимую книгу – История Хогвартса.